-4-

      Через лестничный пролет на самой верхней площадке — выше только чердак и крыша — на Скворцова не мигая смотрел местный незарегистрированный житель чердака — бомж Федя. Без отчества. Без фамилии. И по сути без прошлого. Кто он, когда и откуда пришел, почему ночевал порой на чердаке именно их подъезда — Павел не знал. Да и не интересно ему было. Федя не буянил, не пьянствовал и почти не вонял.       Интеллигентный, тихий. С навечно заблудившимся в каких-то своих мирах сознанием. Бомж никому не мешал в целом и Скворцова не раздражал в частности. Раз-два в месяц помыться его к себе пускала Аля — именно так она представилась несколько лет назад, так в памяти и закрепилась. Это уже потом Паша узнал от Леси полное имя соседки, но так и продолжил называть её Алей. Подкармливала бомжа периодически домашней едой. Бесстрашная женщина. Или безумная. Скворцов склонялся ко второму варианту.       Сам он за столько лет всего пару раз пускал Федю в свою ванную комнату. И то лишь потому, что Аля махнула на юга, потом еще куда-то, а из-за на редкость жаркого лета от бомжа с чердака лилось такое амбре, что даже распахнутые окна подъезда не спасали.       Фёдор тогда помылся, переоделся в чистые Пашины вещи, излишне свободно болтавшихся на нем и поинтересовался отсутствием своих.       — В пакете в коридоре, — Скворцов поставил перед сухоньким, сгорбленным не столько от возраста, сколько от житейских тягот мужчиной чай, сахар, тарелку с бутербродами и яичницей.       Вот и весь разговор за несколько лет.       В период новогодних праздников Федя внезапно исчез. Он и раньше пропадал на неделю-другую-третью, но чтобы на пару месяцев к ряду — такого Скворцов не помнил. Хотя… может и пропадал, просто Паша этого не замечал. Но не внезапное возвращение «блудного попугая» в данный момент напрягло Скворцова.       В полумраке казалось будто глаза Федора поблескивали чернотой. Без белков совсем.       — Дядя Фёдор? — неуверенно окликнул человека Скворцов прозвищем мальчишки из «Простоквашино», давно и надёжно приклеившимся к бомжу.       Мужчина как-то дергано ухватился за перила и шагнул на ступеньку вниз, к Паше, широко разинув рот, собираясь то ли чихнуть, то ли заорать. И, словно вторя ему, предупреждающе глухо и зло заурчал чей-то кошак.       Сбегая от хозяев, хвостатые — и собаки и кошки — часто забивались за стояк мусоропровода на верхнем этаже и, трясясь радости новизны и страха её же, ждали пока их найдут и заберут обратно домой. Но в голосе этого беглеца страха не было. Был ужас.       В этот момент брякнули, раскрываясь, двери лифта и Скворцов юркнул внутрь, торопливо нажимая кнопку первого этажа. Он и сам понять не мог, что именно его испугало. И от этого было стрёмно и стыдно.

***

      Посидев после обеда с полчасика у подъезда на лавочке, Степанида Андреевна вернулась домой, на 12 этаж. Рановато, конечно, ведь сын, по пути на смену, только часам к четырём внука заведёт, чтоб побыл у неё, пока невестка с работы не вернётся. Ну, что поделаешь, чай не лето. Лишь солнце скрылось и всё, похолодало, не рассидишься, только поясницу застудишь, а этого никак допускать нельзя.       Вернув в шкаф у входной двери небольшую подушку, потёртого бархата, на которой сидела на лавке в холодное время года, Андреевна, как её звали последние лет двадцать, добрела было до кухни — чаю попить. Вспомнила, что печенье закончилось, сына же попросила привезти, а пока нету, пожилая женщина поджала губы.       Уборку она до полудня уж закончила, супчик куриный внучку сварила, за комуналку только на той неделе платить, в поликлинику сходить — ну их, врачей этих, молодых. Не выслушают, не посоветуют, лекарства только выпишут, молча, а медикаменты нонче ох, как дороги!       Как мебель почти. Вспомнила про мебель Андреевна не случайно — сегодня ж пол дня в лифт её грузили.       Муж покойный служил у Андреевны в органах и не раз говаривал, что не будь она баб… женского полу — взял бы себе в напарники. Глаз у неё, мол, алмаз! И смекалка, как у спецагента. Льстил, конечно, старый проказник, но было приятно. А подмечала она, действительно, многое.       Вот, к примеру, мебель-то, шкафы там, две штуки, тумбу прикроватную, стол письменный и стул мудрёный, крученый, носили точно грузчики. Ругались матерно, пахли спецфически, стену у лифта надбили, аж Вероника с шестого этажа, стерва крашеная, ругалась сильно, что чуть ногу на куске штукатурки не вывернула.       А вот коробки, одинаковые такие, без надписей, что странно, заносили в дом другие уже товарищи. Плечистые такие, как волки поджарые, и стрижены коротко, схоже.       Никак мафия? — мечтательно подумала Андреевна, аж дыхание задержала. А после решительно схватила веник, совок — для прикрытия — и вышла из квартиры. Прислушалась, поднялась на один лестничный пролёт и заглянула на 13 этаж, куда вещи-то и заносили, она слышала.       К огромному сожалению, разочарованию даже, на верхней площадке было пусто и тихо. Раздумывая — подняться или нет, женщина переминалась с ноги на ногу, сделала вид, что подметает, когда вроде дверь рядом хлопнула, и, с трудом выпрямляясь, с ужасом поняла, что сбоку от неё кто-то стоит.       — Вот же ж, напугал, чёрт нечистый, — выдохнула, узнавая местного бомжа. — И чего ты там в стену упёрся?       Стоял мужчина спиной к ней, Андреевна в сердцах хотела его совком ткнуть. Так, слегонца, чтоб отмер, как вдруг голова бомжа медленно прокрутилась, на манер филина, и тёмные провалы глаз уставились прямо на неё.       Пауза длилась несколько секунд, а показалось перепуганной пенсионерке — целую вечность.       — Чего тебе? — скрипуче произнёс бомж, стоя задом наперёд. Андреевна по-молодецки взвизгнула, метнулась вниз по ступеням, сразу словно скинув лет тридцать возраста и кило десять лишнего веса, теряя по пути совок, душевный покой и домашний тапок.       За обувью она, правда, вернулась, схватила в руку и шустро захлопнула за собой дверь.       Надо Лизавете позвонить, (соседке с третьего этажа и ровеснице) подумала. Нет, сначала корвалдину выпить, а потом позвонить.       И только, вроде, успокоилось сердцебиение у Андреевны, как по двери — металлической, между прочим, сын в приличном салоне заказывал, — раздался скрежет, словно гвоздём кто-то по ней водил. А пару секунд спустя ручка стала проворачиваться.        — Батюшки святы! — размашисто перекрестившись, женщина всё не могла глаз отвести от замка, что сам собой отпирался. Опомнилась, метнулась в кладовку, подперла дверь шваброй и стала шарить по полке, отыскивая телефон.       А говорил же сын: с собой носи! — метались мысли вслед хаотичным движениям рук.       — Мама! — Вдруг отчётливо донеслось с той стороны. — С тобой всё в порядке? Тут замок заел, не открывается. Слышишь меня? — в двери постучали.       — Сынок! — обрадовалась Андреевна, убирая было швабру.       А вдруг перевёртыш с лестницы? Прикидывается? — подала внутренний голос боевая подруга особиста.        — А что ты так рано? — подозрительность взяла верх и Андреевна приникла к глазку, пытаясь опознать высокую фигуру в полумраке. Ничего не видать! Когда ж уже лампочку соседи-бездельники вкрутят?! Их же очередь.        — Продукты тебе привёз, а малого оставлять не буду, жене на работу заброшу, она с ним на айкидо поедет. Я же тебе три раза звонил! Телефон зачем покупали?!        — Ой, забыла я про него. Открываю, открываю уже. Я тут уборку затеяла, да швабру возле двери оставила.

***

      Вальяжно развалившись на маленьком кухонном диванчике, Алекса бесцельно тыкала по кнопкам пульта, одновременно начесывая Афанасию за ушами. Тот, пригревшись у девушки на коленях, довольно тарахтел и лениво щурил большие жёлтые глаза.       Именно так проводить канун Восьмого марта давно стало своеобразной традицией. Алекса бросила сытый взгляд на полуобглоданную, запечённую в клюкве и мёде, утку и громко икнула. Афанасий вздрогнул и открыл глаза, с недоумением покосившись на человека. Зато Леся с Алевтиной Васильевной никак не прореагировали на Лексу, продолжая шушукаться о своём. Александрину задел бы этот игнор, если бы от сестры с обиженкой в голосе не прозвучала фамилия профессора Контаря, влепившего ей пару за то, что она в нужный момент подсунула Скворцову свои лекции. В результате старый мудак этому жопотрясу нарисовал отлично, а сестрёнке — «лебедя». И пересдать не дал. Типа «урок на будущее». Ага. Леська так и поняла. По-своему. Обиделась на Контаря, отказалась участвовать под его руководством в межвузовской олимпиаде, а от Скворца как краснела, таки краснеет. А тот, рожа бесстыжая, хоть бы извинился что ли.       Вообще, если быть объективной, то Пашка уже не раз загладил свою вину перед Лесей, даже к профессору ходил объясняться. Но всё мимо. Того словно перемкнуло. Только не понятно на чём. Но! Объективной быть Александрина не умела и, главное, не хотела. Тем более, что имелся у неё на Скворцова зуб. И давно.       — Что-то я Тишку не вижу, — Алекса вытянула шею, взглядом пересчитывая хрустящих сухариками корма котеек.       Алевтина, замолчав на полуслове, машинально развернулась к питомцам. Престарелого сиамского Тихона среди них действительно не было.       — Вот заплатка меховая, — беззлобно ворча, женщина поочередно заглянула во все мыслимые уголки, даже в шкафы. — Кыс-кыс-кыс.       Бравая четверка тут же метнулась к хозяйке и выжидательно закрутилась вокруг ног.       — Да брысь, — раздражаясь, рявкнула Аля и поспешила к двери. Может, успел выскочить, пока девчонки заходили?       На всю лестничную клетку раздавалось Тишкино «ммррраааууу», похожее на предупреждающую боевую сирену. Проскочив мимо закрывающегося лифта, женщина прямо в домашних тапочках бросилась на призыв вверх. Как и в прежние попытки побега, Тихон нашелся за мусоропроводом. Но вместо того, чтобы пойти на руки или метнуться вниз в распахнутую дверь, кот, выгнув спину и захлебываясь собственным ором, шипел куда-то позади Алевтины, злобно зыркая голубыми хрустальными глазами.       — Ну что же ты, — растеряно уговаривая сиама, женщина стянула с плеч тонкий кардиган и набросила на кошака, мгновенно профессионально загребая его к себе. И только тогда замечая молчаливо стоящего за спиной Фёдора и непроизвольно вздрагивая.       — Напугал! Чего стоишь-молчишь?       Аля окинула мужчину тоскливо-сожалеющим взглядом и поднялась с корточек. Пожалуй, из всего дома она осталась единственной, кто помнил бомжа Федю ещё Федором Го́роховым — любимым учеником и соратником её отца в научных изысканиях. Да и не совсем научных (положа руку на сердце) тоже. Отец даже прочил его себе в «зятевья». Но не сбылось. Нет, о не случившейся свадьбе Алевтина не жалела. Го́рохова она и тогда не любила. Неплохой был парень. Не то чтобы красивый, но видный, умный. Может, в этом и была его беда. За ним ведь много тогда девок бегало. И с кафедры, и вообще. Но мысли Го́рохова парили далеко за пределами их банальных галактик. К тому же имелись у юной Али неподтвержденные подозрения, что и Фёдор её не любил. По крайней мере так, как этого бы хотелось ей. А становиться подобием матери — бесшумным приложением отцовского гения, девушка была не готова. Матери нравилось, а Алевтине — нет. Поэтому и предложение Фёдору сделать не позволила, зарубила идею на корню, заявив, что она «по девочкам».       Абсолютно никому ненужная выходка-протест закончилась трагедией. Мать тогда увезли на скорой с сердечным приступом… и не спасли. Никто Алю не винил. И отец не сказал ни на слова, когда, захлебываясь слезами, она объясняла, что просто пошутила. Просто оказалось, что мать была давно и сильно больна. Просто так совпало… Но совпадение это выжженными лугами надолго пролегло между ней и отцом.       В день похорон отца Алевтина последний раз видела Фёдора вменяемым. Он так торопился о чём-то рассказать своему учителю, что не сразу сообразил, почему все в чёрном. А потом исчез на пару лет и вернулся уже таким. В дом его Аля не пустила. Зачем? Из жалости? Вот уж нет. Жалеть она не умела. А если и в добрые времена жить с ним не захотела, то теперь тем более. Никто они друг другу. И точка.       Но по старой памяти иногда всё же разрешала помыться, чтоб совсем уже не опустился «академик», вещи ему отцовские отдала. Все. Да подкармливала периодически. Как кота приблудного.       — Стою, — заторможено ответил Фёдор, переведя на женщину пустой взгляд. — Молчу.       — Ну, стой, — хмыкнула Алевтина Васильевна, направляясь вниз. — Сейчас ужин вынесу. Праздничный.       Но стоило ей дойти до дверей своей квартиры, как Фёдор развернулся, словно на деревянных ногах, и дёргано вышагивая, скрылся в полумраке чердачного пролёта.       — Кто это?       Едва не подпрыгнув от неожиданности, Алевтина схватилась за собственную дверь, закидывая кота внутрь. Прямо в кардигане. И чуть поджимая плечи от грохота и возмущенного мявка.       У квартиры «с амбарным замком», хмуря в ожидании ответа густые смоляные брови, стоял новый сосед. Лет сорока-сорока пяти на вид. Широкоплечий. Невысокий. Может, на полголовы выше Али. Смугловатый. Нос с характерной для горцев горбинкой. Идеально.       Выпрямив спину и подставляя тёмному — во всех смыслах слова — взору ещё не увядшую объемную грудь, Алевтина Васильевна кокетливым жестом поправила на висках выбеленные пряди и приосанилась.       — Это откудова это к нам такого красивого дяденьку замело? * — насмешливо поинтересовалась она, ничуть не смущаясь излишне пристального взгляда, больше похожего на рентген, но и не отвечая на заданный вопрос. — Сканируй-сканируй. Я сегодня как знала — надела черное белье. Кружевное. Аккурат под твои брови.       — Прошу прощения, — равнодушно бросил мужчина, отводя взгляд вверх, на лестницу, хорошо просматриваемую с его места. Но там давно никого не было.       Алевтина видела, как нервно заходили желваки на лице соседа. Даже не попрощавшись, мужчина скрылся за дверью.       — Вот хам! — даже не обидевшись, фыркнула она и, заперев за собой дверь, вернулась к девчонкам праздновать дальше.

***

      Гранёные зеркала вспыхивали лиловым, синим, зелёным в такт громкой музыке, отражая почти искренние улыбки барменов, зонтики коктейлей и горящие ожиданием глаза посетительниц. Белые диваны, деревянные чёрные столы, стилизованные под старинные фонари светильники, блуждающие по залу блики разноцветных прожекторов.       Валентина поправила на узком запястье чёрный ониксовый браслет и чуть заметным движением ладони дала команду начинать. Присутствовать в клубе во время различных шоу было и самоназначенной обязанностью и привычкой. Но только выступления своего любимца она контролировала лично.       Студент превзошел все её ожидания, постепенно превратившись из красивого юноши в красивого мужчину и звезду её клуба. Самого беспроблемного и востребованного.       Конечно, она попробовала его «на вкус». Не могла не попробовать. Но и превращаться в самку богомола не стала, отпустив наутро не только из своей постели, но из своей жизни. Не ревновать — это первое, чему приучила себя Валентина, сложными тропами придя в этот бизнес. И не жадничать. Но только не Павла. Он единственный — не продавался и не принуждался. И даже не уговаривался. Никогда не участвовал в ролевых аукционах. Ни за какие деньги. И от этого ценился гостями её клуба выше остальных.       Сдвинув в сторону застывшую с приоткрытым ртом новенькую официантку, Жорик протиснулся к Валентине, безошибочно угадав в толпе её тонкую фигуру в длинном облегающем чёрном платье с высоким воротом. В зале звучала тихая, завораживающая музыка, эхом растворяющаяся в зеркалах. Это был не стриптиз. Это была почти магия. И казалось, что Скворцову пилон вовсе не нужен. Он левитировал.       — Сегодня к нам пожаловала госпожа Гждановских, — без предисловий сообщил Жорик.       Валентина опустила вопросительный взгляд вниз, ожидая от управляющего объяснений. Что нужно было Марте, она догадывалась. Ей была непонятна активность Жорика в этом вопросе. Мужчина утёр платком заблестевшую потом лысину и нервно пригладил пухлыми пальцами остатки волос. Валентина напоминала Жорику Изму*, отчего-то любимую его маленькой дочерью.       — Марта хочет его.       Скворцов взлетел по пилону, растягиваясь в шпагате. Крепкие руки уверенно держали гибкое, сильное тело на весу.       Аппетиты Марты Гждановских были хорошо известны и даже понятны Валентине. Ссориться с давней подругой не хотелось, но и прогибаться под кого-либо она уже давно отвыкла. Скрестив руки на груди, Валентина задумчиво постукивала длинным пальцем с филигранным перстнем.       — Скажи Дэнни…       — Не нужен ей Дэнни, — теряя самообладание оборвал хозяйку Жорик. Какой бы ни была Валентина, Марта пугала его значительно больше. — И Фрея не нужна. Госпожа Гждановских чётко обозначила свои желания. И по-моему…       — Ты уволен, — утрачивая интерес к разговору, Валентина перевела взгляд на Скворцова, уже закончившего выступление и делающего селфи с посетительницей, широко улыбаясь на камеру. Милым Павел быть умел.  — За расчетом придешь завтра.       Небольшая комната с обоями под чёрное дерево и глянцевым почти зеркальным потолком служила и гримёркой, и раздевалкой, и комнатой отдыха для танцоров. Валентина вошла внутрь и тихо притворила за собой дверь. Подставляя под мощную струю воды ладони, Павел смывал с себя мерцающий грим. Не очень успешно.       — Тебе бы в душ, — женщина намочила край полотенца и, развернув Скворцова к себе, стала медленно стирать с его лица сверкающие разводы.       — Дома, — Павел не стал отстраняться даже когда узкие холодные пальцы заскользили по его руке вверх, очертили ключицы, спустились на грудь. — Мне остаться?       Хотелось бы. Валентина бросила полотенце в раковину и с жадностью поцеловала его в губы, чувствуя, как крепкие пальцы с готовностью сжали её очень тонкую талию. Они уже давно не занимались любовью, но такие моменты Валентине нравились по-прежнему. Очень.       — Сегодня в клубе Марта, — она коснулась пальцем Пашиных губ. Шикарная помада. Действительно, не оставляет следов.  — Я скажу Степану, чтобы отвёз тебя домой.       Скворцов мотнул головой, отстраняясь от её рук. Не хватало ему ещё с охраной по улицам разгуливать.       Ночной город дышал предутренним морозом. Притихшие ненадолго широкие улицы ярко освещались фонарями, в жёлтом свете которых кружились редкие снежинки. Красиво. Скворцов не спеша пересек улицу и остановился у панорамных, с дежурной подсветкой, окон офисного центра. Пафосный вход с колоннами «под мрамор» нависал тёмной громадой, щурился на прохожих свисающей камерой слежения.       — Эй!       Скворцов даже не понял, что это его окликнули, пока тяжёлое тело не навалилось сверху, хватая за руки и пытаясь связать их за спиной пластивокой стяжкой. Резко выдохнув, Павел выскользнул из захвата и, развернувшись, со всей силы пнул напавшего по колену, тут же добивая ударами в плечо и печень. Сразу не замечая ещё двоих за спиной.