-7-

            Каждый, кто впервые слышал имя-отчество полковника Силанидзе, глядя на него при этом, делал вывод, что у Тенгиза Андреевича мать родом из Грузии, а отец славянин, хотя было как раз наоборот. Матушка, добрая душа из Рязани, хотела сделать свёкру приятное и выбрала вместе с мужем такое имя. А вот её свекровь своего первенца назвала в честь деда, погибшего на второй мировой войне.       Такой интернациональный казус немного веселил Тенгиза Андреевича в молодости, но сейчас, в виду его возраста и солидности должности, шутников и желающих переспрашивать практически не осталось.       Внешность у полковника Силанидзе была характерная — крупный нос с горбинкой в наличии, взор орлиный, брови густые, скулы резкие. Вот только акцент отсутствовал, да и вообще полковник являлся радетелем великого и могучего русского языка, к тому же редкостным занудой, что не стеснялся давать коллегам непрошенные советы по грамматике. А ещё, как всякий уважающий себя горец с горячей кровью, по происхождению, Тенгиз Андреевич любил женщин. Романтически-платонично, со всем уважением, весь женский пол в общем, и бойких, знающих себе цену и чего они хотят, в частности. Желательно с пышными формами.       Именно про формы Тенгиз Андреевич грешным делом и вспоминал, выворачивая от минимаркета к ставшей временным пристанищем «свечке» из 13 этажей. Глянул через дорогу, прикидывая, а не последовать ли доброму совету и не зайти ли на квартирник? Пообщаться с соседями в неформальной обстановке не помешало бы. Вообще. И с одной обладательницей хмм… выразительных глаз в частности.       Но решил, что не в этот раз. Устал. Только из командировки вернулся, где пришлось работать с местными коллегами, которые по большому счёту лишь мешали своим абсолютно наплевательским отношением к делу. Один и то управился бы быстрее.       Приняв решение и вышагивая к двери подъезда, полковник ускорял ход — из-за ветвей сложно было разобрать, что на ступенях творится, но Силанидзе привык доверять своему чутью. Не обнимались там и не танцевали явно.       Бомжа Фёдора, что навалился на соседку — «даму с кошками», полковник узнал, уже когда резко ударил напавшего на женщину коротким замахом в бок.       — Отпустить! — увидев перекосившееся лицо Фёдора и оценив переливчатые хрипы Алевтины, второй раз он вмазал мужику кулаком по затылку, не задумываясь о возможном ущербе — человек ведь явно в состоянии аффекта, такой и убить может.       В плечо отдало резкой болью — затылок нападавшего оказался неожиданно железобетонным, но это пол беды. Чего Тенгиз точно не мог предвидеть, так это что голова Фёдора провернётся на 180 градусов и уставится на него налитыми кровью глазами.       — Где-е-е-е? — хрипело из перекошенного рта и полковник на миг замешкался. Промедление стоило ему эффекта неожиданности при нападении — преимущество перешло к противнику. Не поворачивая корпус, Фёдор выбросил в сторону Тенгиза руку, хватая за лацкан, подтягивая к себе, а второй — молниеносно схватил за шею. То, что его конечности изгибались под странным углом и вытягивались, бомжа не беспокоило. Да и хватка у него оказалась стальная — Силанидзе силился разжать чужие пальцы на своём кадыке, но ничего не выходило.       Не желательно, конечно, пускать в ход табельное оружие в подобной ситуации, но медлить недопустимо — плюнув на попытки отлепить от себя чужие лапы, Тенгиз потянулся за пистолетом, как по лицу — лицу ли? — нападавшего пошла странная рябь. Словно волна по воде, искажая изображение. Чужие пальцы на шее чуть ослабли и Тенгиз рванул в сторону.       — Стоять! — рявкнул мерцающему силуэту, целясь, предположительно, в голову.       — Ах ты ж, страсть какая! — возле лица мелькнул пластиковый наконечник трости, задел предплечье.       Мерцающий силуэт Фёдора исчез. Рядом стояла старушка — типичный божий одуванчик. Очки, объёмный шарф и калоши с опушкой.       — Свят! Свят! Свят! — торопливо осеняла себя крестным знамением. — Как есть — перевывёртыш!       — Гражданка! Вы здесь откуда взялись?! — убирая оружие, в сердцах рыкнул Силанидзе. Прекрасно понимал, что спрашивает напрасно, сейчас посыпятся ненужные подробности. Но ошибся, старушка оказалась на редкость толковой.        — Да что я? С Дусей прогуливалась, а тут вижу такое.       Дуся — животное, вроде как собака, мелкая, в комбинезоне с той же опушкой, тряслась рядом как осиновый лист.        — Ну я бедолаге и шибанула. Серебро от них помогает. А на мне — во — старушка потянулась было к застежке, но передумала. — Крест серебряный. Из Верхотурья сын привез. Может сила святая передалась. Эк его залихорадило. Как Алевтина-то? Как ты, голубушка? — склонилась над соседкой, оттирая было Тенгиза.       — Давайте в доме разберёмся. Придержите дверь. — Ловко отодвинув неожиданную помощницу, полковник подхватил пострадавшую на руки.       Обвив смугловатую шею рукой, Алевтина безвольно приникла к мужскому плечу, вдыхая слабый терпкий аромат лосьона после бритья и позволяя донести себя лифта.       Странная попалась старушка, коротко представилась Степанидой Андреевной. Не охала, за сердце не хваталась.       — Ты там, служивый, повнимательней смотри за перевертышем. Из-за него ведь въехал? А то вон че двурушник* творит, совсем страх потерял. Вукула* шелудивый!       — Совсем не боишься его, мать? — полковник перехватил Алевтину поудобнее, ожидая лифта, и опустил удивленный взгляд на старушку. Надо же, ухватила самую суть — и его «службу», и переезд.       — Так побоялась уже. Чуть не померла со страху. Хватит. Мне и так годков осталось… мало. Воевать с ним надобно! Показать, кто в доме хозяин! — Андревна сжала в сухонькой ладони победоносную трость и погрозила ею невидимому и неведомому врагу. — Ишь чё удумал! — она вновь участливо коснулась Алевтининого плеча, отчего та пришла в себя.       Поднимались на лифте молча. Тенгиз Андреевич заботливо придерживал соседку за талию, женщина не возражала. Где-то на полпути ехать с ними Степанида Андреевна вдруг передумала и ткнула на кнопку двенадцатого.       — Все пара́ми, все пара́ми. Я одна верчу шара́ми, — донесся сквозь закрывающиеся двери лифта вздох старушки под аккомпанемент цокающих по кафелю маленьких коготков Дуси.       В квартире нового соседа оказалось необустроенно, неуютно, обезличено. Небольшой квадратный коридор с серебристыми полосатыми, очень старомодными обоями. Вешалка — набор крючков на доске, да полка сверху. Трюмо. В комнатах ни ковров, ни паласов.       В углу нагромождение спец аппаратуры, не в пример всей обстановке, очень дорогой. Алевтина Васильевна машинально принюхалась — никак. Ничем не пахнет. Словно нежилое жильё, простое до скудности. И такой порядок везде. Кажется, даже покрывало на односпальной кровати по линейке ровняли.       Мягко помассировав дрожащими пальцами шею, Алевтина судорожно вздохнула, вспоминая стеклянные глаза и стальную руку Фёдора, глянула через плечо на выжидательно застывшего позади мужчину и почувствовала, как отпускает страх.       — Синяки останутся, — расценив её вздох по-своему, сжал челюсти Тенгиз Андреевич. Синяки, увы, были меньшей из опасностей. Осторожно, но настойчиво развернув женщину к свету, полковник заглянул в её большие, недоумевающие глаза со слегка потёкшей от уже высохших слёз тушью, ища в них не «сияющие звёзды в бездонных озёрах», а кровавые точки от полопавшихся капилляров. Вроде ничего. — Может всё же в больницу?       — Шарф надену, — отмахнулась Алевтина, с оживающей бесцеремонностью заглядывая в холодильник, неожиданно для себя разволновавшись. Ну, подумаешь, предложил в больницу съездить, ерунда какая. Ерунда-то ерунда, но в груди вдруг шевельнулось давно позабытое чувство. — Мне очень шарфы идут, знаете ли. Живой.       А в холодильнике с серебристо-синей надписью «Бирюса» мышь повесилась. Прямо над ровным рядом пластиковых контейнеров, родом из ближайшего супермаркета. Слева на дверце десяток яиц, кусок сыра и пучок подвявшего зелёного лука.       — Не густо, — оценила женщина, заправив за ухо выбившийся выбеленный локон.       — Что? — не расслышал полковник.       — Надеюсь, жена Ваша не приревнует, если из вот этого вот изобилия нам ужин соберу.       — Жены не имеется, — слегка запнулся Силанидзе, глядя, как блондинка уверенно хозяйничает на постепенно воскресающей кухне. — Уверены, что нормально себя чувствуете? Тогда я, с вашего позволения, сделаю звонок. По работе.       Выложив яйца на стол и чуть придерживая их рукой, чтобы не раскатились, Алевтина обернулась через плечо на широкую прямую спину, едва видимую сквозь матовое дверное стекло. Не то, чтобы её тянуло к горячим кавказским мужчинам, скорее уж к хорошим кавказским винам, но было в… Венчик, взбивающий яйца замер. Белёсые раздувшиеся пузыри принялись дружно лопаться. А имени-то спасителя она так и не узнала до сих пор. Да как бы соседа не звали, а исходила от него такая аура… сильная, надёжная, спокойная, что Алевтина вдруг на мгновение затосковала, в полной мере ощутив своё женское одиночество.       Любовная хандра последний раз случилась с ней лет пять назад. Тогда помогла бессменная со студенчества подруга Ната, то есть Наталья Сергеевна, но это для подчиненных (такая же «эмансипе», что и сама Алевтина, или — как бабка Степанида их кликала порой со своей дежурной лавочки у подъезда — «вековуха»*), проявила вдруг небывалую заботу: то на работу за ней заедет, чтобы на Шарташ* рвануть, то суши на дом закажет, чтобы до полуночи смотреть «Секс в большом городе». Хохотали до слез, вспоминая неудавшиеся романы и пролитые по бывшим слёзы. Бездонное море слёз и бесконечное количество спаек на сердце, из-за которых умение любить и желание в любовь верить постепенно атрофировалось.       — За «не везет в любви» как диагноз по жизни! — под тонкий звон бокалов с вином цвета переспелой вишни, озвучила тост Алевтина.       Встречать 14 февраля одной не было никакого желания, «достойных» кандидатов на горизонте не было. А с «недостойными» Аля накувыркалась по самые гланды. Надоели. И женатые надоели, и неженатые. Одинаковые слова, одинаковые поступки. Точнее их отсутствие. В теории, каждая «начинающая» женщина знала, что где-то ходит её идеальная половинка — тот самый мужик в красных труселях на синие треники или хотя бы Сэм из «Властелина колец». Эта базовая опция вшита в женскую половину от рождения. И у кого-то она работала. Алевтина точно знала. Да взять ту же Андреевну! Её послушать, так не было на свете мужика лучше и любящее, чем её покойный муж. Тогда что с ней-то, с Алевтиной, пошло не так?       Поэтому, когда Ната подарила ей шоколадное сердце, Аля тогда только бессильно посмеялась:       — Докатилась, подарки на Валентина от женщины принимаю.       — Почему же докатилась? — переспросила на неё серьезно Наталья. — Тебе же хорошо со мной. Так в чём проблема. Зачем тебе эти мудаки? Ты посмотри, что ни роман, то сопли по рукавам размазываешь. А со мной? Когда ты последний раз столько смеялась?       Алевтина смотрела на подругу и не понимала: шутит та или всерьез. А Наталья так и не улыбнулась, ожидая ответа.       — Давно, — сдалась Аля, негласно принимая предложение подруги.       Вот только как бы горячи и требовательны не были Наташины губы, а внизу живота от её поцелуев ничего «в кулачок» не завязывалось. Расставание вышло тяжёлым, с тройным камбэком, криками, уговорами, с бурными, но совершенно «безвкусными» для Алевтины примирениями. Роман, продлившийся почти два года, всё равно закончился соплями на рукавах. Только теперь их размазывала уже Наталья, а Алевтина зареклась с кем-либо сходиться — вообще и навсегда! Не надо ей в жизни ни мужчин, ни женщин. Лучше кошки.       Но как говорится: зарекалась свинья в грязи не валяться, да больно лужа хороша… Вот и Алевтина Васильевна, несмотря на боль в шее, нет-нет да и бросала взгляд на мужчину за полуприкрытой дверью, задерживаясь на его фигуре дольше положенного.       — Воистину, женщина из ничего может сотворить скандал, салат и шляпку, — подытожил полковник Силанидзе, когда на столе появился ароматный слоёный омлет с зеленью и сыром, и тут же осёкся, понимая, что произнес это вслух.       Но Алевтина Васильевна лишь хмыкнула в ответ:       — Если с распахнутой дверью покараулите, то и ещё кой-чего наколдую.       Бояться Алевтине Васильевне было не стыдно и признаться в этом тоже. Она могла хорохориться напоказ сколько угодно, но нечеловечески искажённое лицо бывшего ухажёра вызывало озноб и рука снова машинально тянулась к разливающимся по шее синякам. По-хорошему надо бы, надо в больничку, но как объяснить потом врачам откуда следы удушения?       Мудрить с дверью полковник не стал, а просто забрал блюдо с омлетом, незаметно вдохнув поглубже его аромат, и сменил место дислокации.       Пушистая охрана восприняла его настороженно, но без агрессии. А вскоре уже нагло бодали в ноги, требуя мзды за гостеприимство в виде «почесать и погладить».       Зацепившись одной рукой за кухонную столешницу, Алевтина нырнула в нижний шкафчик почти с головой. Плотные зимние джинсы мгновенно обтянули ещё ого-о какую…       — Ого-о, как…ой выбор, — полковник стремительно перевел взгляд с округлостей соседки на действительно впечатляющий выбор алкоголя.       Женщина хмыкнула второй раз за вечер и хотела открыть бутылку, но Силанидзе оказался быстрее, естественно и уверенно разлив тёмно-янтарное «успокоительное» по хрустальным бокалам. Алевтина хлопнула налитое залпом и, запихивая в рот лимон, пальцем показала наливать ещё. Тенгиз Андреевич молча исполнил требуемое, второй раз за день удивляясь женской выдержке.        — Фёдо-о-ор, — вдруг сообразила Алевтина, зажимая ладонями рот и громко ахая. — Бедный! Он всегда был как ни от мира сего. Да и отец мой, царство ему небесное, не к вечеру будет помянут, такой же был. Всё что-выискивали, высчитывали… вот и нашли. А ведь Федя неплохой человек… был? — она неуверенно взглянула на соседа, но тот лишь снова плеснул ей и себе коньяка.       — Умный, спокойный, рассудительный. Только если не касался своей науки. Но в науке этой — просто фанатиком был. Жил ею, дышал ею. Даже на мне жениться хотел, потому что мой отец его наставник и коллега был. А может и любил… — Алевтина призадумалась, по глазам растеклась ностальгическая печаль, подогретая алкоголем. — Хотя вряд ли. Но всё равно такой судьбы не заслужил, чтобы обезуметь, а потом вот так… Знаешь, а давай на «ты»? Последний раз-то он был вменяемый.       — Последний раз — это когда? — перехватил инициативу в беседе Тенгиз, дождавшись, пока поток женских откровений поутихнет. Прекрасно понимая, что Алевтине нужно выговориться, выплеснуть пережитый стресс, он не перебивал. Однако вопросы у него имелись, целый ряд вопросов.       — И давай на «ты», да. На брудершафт*? Или рановато? — улыбнулся, пододвигая поближе к собеседнице тарелку с нарезкой. Соседка оказалась просто волшебницей — пока он докладывал о нападении в отдел, женщина наколдовала омлет, а позже и небольшое застолье.       Буду должен, — не без симпатии отметил про себя полковник. Застолья Тенгиз Андреевич тоже очень даже уважал. С задушевной беседой и хорошим вином, или прозрачной, аки слеза, чачей*, чтоб была с лёгким ароматом винограда; пожаренным на костре мясом, лично замаринованным и, обязательно, свежей зеленью, так чтоб горой на блюде. Но и в ресторан даму можно сводить, пока погода шашлыкам не благоволит.       — В самый раз, — поддержала инициативу Алевтина. — Когда он был вменяемым… чтоб прям совсем… Когда? — призадумалась. — Да, наверное, в день похорон отца. Прискакал — глаза горят, руки дрожат, отца требует скорее-скорее. А как понял — разревелся сильнее меня, напился. Все сокрушался, что наставник его (отец то есть мой) не дожил до великих времен! Чушь какую-то нес… Я не помню. если честно. Сама была полувменяемая. А потом сунул мне в руки вазу на сохранение, сказал — к вечеру вернётся и не вернулся.       — А что они с твоим отцом изучали вместе? И, я правильно понимаю, что вы продолжали общаться и после смерти твоего родителя, так? Это он к тебе сюда наведывался? — вопросы Тенгиз задавал старательно-равнодушным тоном, якобы для поддержания беседы, попутно отдавая должное кулинарному таланту соседки. Но особо заинтересованности своей не скрывал. Спросит Алевтина, чем конкретно он занимается — ответит, нет — так даже лучше будет.       — Да что изучали?.. Звёзды. Отец мой астрофизиком был. И Фёдор по его стопам пошёл. Правда на старости лет папа ударился в мистику, всё в Челябинскую область ездил. Пещеры, Аркаим… Пригоризонтные обсерватории, истинные арии, древние цивилизации, — она поводила руками в воздухе, изображая масштаб отцовских чаяний. — Привозил камушки всякие, обломки, черепки. Вон, — махнула в сторону темного коридора, — в секретере до сих храню его сокровища. Рука не поднимается выбросить.       — И ваза там же?       Алевтина посмотрела на него внимательно, словно считать информацию хотела, и отрицательно качнула головой.       — Забрал её Фёдор. Уж пару лет как. Вернулся странный, полоумный. Где жильё? Где родня? Ничего не говорил. Часто прятался на чердаке. Он не буйный… был, просто как будто в себе закрылся. Я по старой памяти пускала иногда к себе помыться да поесть. Предлагала сестру найти его, но он отказался. И знаешь, спаситель мой, никакая это была не ваза. И напал на меня не Федор. И уж точно не оборотень, чтобы там Андреевна себе не навыдумывала, не верю я в них. И отсюда вопрос. Даже два. Кто он? И кто ты, мой комарик*?       — Хороший вопрос, — утвердительно качнул головой полковник. — Даже два. Но сначала…       И вновь «освежил» содержимое бокалов, плеснув на сей раз в каждый коньяку чисто символически. Поднялся, отсалютовал бокалом даме и придержал Алевтину под руку, помогая подняться.       — Тенгиз Андреевич Силанидзе, к вашим услугам. Полковник ФСБ. Руковожу особым секретным спецподразделением. Не давая женщине задать — пока — уточняющие вопросы, он поддел своей рукой её локоть, ловко перехватил бокал, и сделал глоток, насмешливо поглядывая на Алевтину.       — Пейте, а то как же на «ты» переходить. И когда соседка «пригубила», наклонился и крепко поцеловал её в губы. Пришлось, правда, ногой кота в сторону отодвинуть, чтоб не упасть, но на возмущённые кошачьи вопли никто внимания не обратил.       — А теперь про вазу и оборотней, — садясь, продолжил Тенгиз, справедливо полагая, что поцелуи, как способ прекращения разговоров, без сомнения, хорош, но не долговечен.       — В чём-то, вы… прости, ты, конечно, права…       Дочь астрофизика слушала молча. Изумлённо-недоверчивое выражение постепенно стиралось с её лица, как следы на песке — волнами информации. Поначалу фыркая, она вдруг вскочила на ноги и, вцепившись одной рукой в волосы, а второй, будто инстинктивно прикрыв следы пальцев на шее, принялась нарезать круги по тесной кухне. Кошачье войско, учуяв тревогу хозяйки, тоже забеспокоилось, вздернули уши. Перс Афанасий попытался пару раз поймать её за ногу лапой. Не успел.       — Господи! А как быть теперь? Нам всем… — ахнула Алевтина, с размаху плюхаясь на табуретку, и автоматически потянулась к початой бутылке коньяка, чётко понимая, что такое на трезвую голову ни один здравомыслящий человек не переварит. А переварить было надо. Причём быстро! Иначе им всем — хана.