-9-

      Сквозь сильно тонированное стекло Марта Гждановских смотрела на парочку у подъезда. Уголок тонких губ раздраженно дёргался в кривой полуулыбке. Отказов Марта не принимала. Просто поначалу это осознавали не все.       Женщина откинулась на кожаное тёмно-бордовое сиденье и нахмурила брови, не силах определиться, что её раздражает больше: то, что стриптизер ей отказал или то, что он влюблен в кого-то. С такого ракурса ей было отлично видно, как девчонка смотрит на Скворцова своими шарищами, явно вынуждая к признанию, и хотелось puścić pawia* от этой приторной ванили.        О! Заулыбалась. Глазки заблестели. Корова малолетняя.       Гждановских презрительно хмыкнула, с силой сжимая пальцы в кулак и впиваясь ногтями в ладонь, намеренно причиняя себе боль.       Бывший управляющий приват-клуба BlackWood Георгий Рясов сидел в пол оборота, и отчаянно старался не пялиться на измазанную кровью женскую руку, бесстыже наглаживающую затянутую в чёрный чулок загорелую ляшку под задранной, такой же чёрной длинной юбкой. Но тёмно-красные пятна и полосы магнитом притягивали взгляд. И не только они. Там, под подолом виднелось шёлковое бельё.       Сливая Марте адрес Скворцова, Жорик и предположить не мог, что она прикажет ехать с ним. Ну, как прикажет… Просто её водитель Михал, по сигналу Марты, который Рясов не успел уловить, взял его за шкварник, сунул в салон и захлопнул дверь. Мягонько так, не то что его, Жорика. На что способен отбивающий едва слышный такт на руле Михал, Жорик знал. Видел. А потому сидел и не дёргался. То есть дёргался, но глубоко внутри. Плохо. Очень плохо.       Чувствуя кожей взгляд Рясова, Марта неприятно повела плечами. Бывший управляющий напоминал ей одомашненного борова. Вылизанного, откормленного. Наверняка он бы и визжал также. Гждановских брезгливо выдохнула.        Рaskudny ślimak.* Как его Валентина терпела столько времени?       Женщина дыхнула на стекло — щурящегося от мартовского яркого солнца Павла на мгновение скрыло запотевшее пятно.       — Przyprowadź go do mnie, Michal*       — Послушайте, Марта, — вкрадчиво начал Жорик, не понимая ни слова, но как собака чуя, куда клонятся её мысли. — Сейчас день. Народу много. Посмотрите насколько людно.       В салоне было жарко и Рясов отчаянно потел, то и дело утирая крупные капли с висков. Он знал всё, что рассказывали о сумасшедшей польке. И даже больше. Много больше! Валентина дура, раз не боится её. И пацан этот дурак! Смертник!       Жорик трясущейся рукой снова промокнул проступивший пот. Одно дело — знать и наблюдать, совсем другое — участвовать. Разные статьи уголовного кодекса. Конечно, — он тайком покосился на рядом сидящую женщину — таким, как Марта Гждановских, закон не писан. А ему писан. И ещё как! И Жорик точно знал: Марта и пальцем не шевельнет в его сторону в случае чего. Дался же ей Скворцов! Таких как он — тысячи. Сотни тысяч. Молодые, горячие, бестолковые, бесполезные. Да гори оно всё синим пламенем.       Читать мысли Марта не умела, зато считывала эмоции — на ура! Жорик даже рта не раскрыл, а у неё уже был готов ответ. Вот только удостаивать им она бы его не стала. Не его собачье дело. Farbowany lis*, впрочем, как и все мужчины.       Обрисовав ногтем по стеклу силуэт парня, Марта усмехнулась. Как же всё банально. Чем её так зацепил Скворцов? Теплом, что исходило от него. От его жестов, улыбки, прищура глаз. Тепло, так похожее на то, что исходило когда-то от отца. Марта была почти в два раза старше Скворцова, но это не имело никакого значения. Она замерзала много лет. Очень много лет. И теперь нашла, где согреться. И согреется. Любой ценой.       А пока к её «костру» пристраивалась какая-то большеглазая шлёндра… Так не будет.

***

      Скинув звонок сестры одновременно с курткой, Лекса рванула к ноутбуку. Мужик этот, Левский, ничего внятного не сказал. Только спрашивал: про соседей, про дом, про неё саму. Кружил акулой вокруг чего-то важного, задавая ничего не значащие вопросы. Но напрягало Лексу больше то, что она так и не уловила, что он пытался выведать. Скользкий тип. А потому решила тётку всё-таки перепроверить. На всякий случай.       Соцсети почти сразу выдали Люсино холеное, загорелое, счастливое лицо, украшенное ботексом и силиконом. Вот она со своим итальянцем на море, вот она с тонконогой собачкой в гламурном ошейнике, а вот огромные мягкие вафли заливает сиропом и сливками. Тётка не прилетала в Россию уже несколько лет, да по сути как улетела, так больше и не возвращалась. Первое время она хотя бы звонила. Леська этих созвонов очень ждала, но потом звонки стали все реже, а спустя полгода Люся и в чате перестала появляться. Смотреть, как медленно гаснут светлячки в Лесиных глазах, было невыносимо. И неизвестно, чем бы всё закончилось, не активизируйся в их жизни Алевтина.       Красочные фото, меняющиеся по щелчку мыши, ничего не разбудили в душе. Даже заставка на экране вызывала больше эмоций.       — Всё как обычно, — усмехнулась Лекса, но на сердце полегчало. Не походила Люся на шпионку и преступницу. Тогда что нужно было этому… уполномоченному?       Учёба на ум не шла. Какие лекции, какие конспекты, когда за тобой человеки из органов наблюдают?! До «людей в чёрном» Левский (это если верить корочкам, которые тоже могут быть поддельными) явно не дотягивал. Ни понтами, ни внешностью, но фантастической нервозности в Алексину жизнь сумел добавить профессионально!       В кои веки грызя ноготь — сначала на среднем почти до мяса, потом на безымянном — Алекса на двадцатый раз измерила комнату шагами, проверила точно ли закрыта дверь, заклеила стикером камеру на ноуте и забралась с ногами на диван.        — Капец, — вдруг пришла в себя. — Так и свихнуться недолго.       Впрочем, разговаривать с собой тоже так себе предпосылки.       Подтянув ноутбук поближе, Лекса загрузила Titan Quest. Позабытая ею с начала осени, облачённая в сияющие голубым доспехи, виртуальная Лександра, замочившая сестёр-Горгон, перебившая скелетов, освобождая Афинский акрополь, и даже переговорившая в катакомбах с закутанным с сиреневое одеяние старцем Федром — одним из защитников людей от сверхъестественных угроз, так и застыла в центре напольной мозаики в виде огромного глаза на несколько месяцев, озираясь по сторонам и покачивая мечом.       Вспомнился почему-то Левский. Он вполне бы мог стать последователем Ордена Прометея. Однозначно! - хмыкнула девушка и направила Лександру к выходу, пора было воительнице отправляться на Крит, спасать мир…       На самом деле игра была довольно старой, без сногсшибательной графики, но Лексе нравились локации: улочки, домики, садики, горящие факелы, сияющие колодцы, ржаные поля. Нравилось собирать коллекционные доспехи и оружие. Нравилась музыка. Нравилось лупить одержимых ворон и смотреть, как разлетаются их перья. Эта игра, насоветованная Машкой еще в прошлом году, сразу запала ей в сердце, вот только времени нормально в неё погрузиться так и не нашлось. А потому могучая Лександра спасала свой древний мир о-о-очень медленно.       Время давно перевалило за полдень, и только когда небо подёрнула едва заметная поволока сумерек да требовательно уркнуло в животе, Алекса глянула на часы и ахнула. Занятия давно закончились и сестра давно должна вернуться. Или хотя бы написать, предупредить, что задерживается. Она всегда так делала. Александрина с тревогой взглянула на часы и потянулась за сотовым, но в этот момент щёлкнула, открываясь, входная дверь.       Лесю она встретила с недовольным лицом и скрещенными на груди руками.       — Привет, — коротко бросила им обоим. — Заблудились?       Лекса раскрыла было рот, желая рассказать про мужика, что следил за ней, но Леся ее опередила:       — Сестрён, я переезжаю к Паше. Сегодня.       Непонимающе моргнув, Лекса смотрела, как Леся взяла Оленя за руку и слегка сжала.       — Зачем? — уже всё понимая, на автопилоте уточнила она. Леся что-то восторженно щебетала, но Лекса её не слушала.       — Зачем? — она вдруг схватила сестру за запястье и больно дёрнула на себя, заставляя замолчать. — Наши квартиры напротив! Зачем тебе переезжать к нему? Ты торопишься!       Но Леся только порывисто обняла её и, чмокнув в щеку, запорхала по комнате, собирая вещи первой необходимости.       — Да, блин! — уже злясь, рыкнула Лекса, чувствуя как болезненно сжимается сердце. — Оставь всё дома! Тут идти два шага! Буквально!       — Щётка! — проскочила мимо неё сестра. Паша проводил её улыбающимся взглядом и взглянул на Лексу:       — Всё будет хорошо, Александрина.       Казалось бы, что такого — просто ушёл один человек, но всегда маленькая, уютная их квартирка внезапно стала огромной и пустой. Алекса вдруг громко всхлипнула, беспомощно шаря по стенам, увешанным их с Лесей фотками. Тоска скрутила душу до проступивших слёз. Сестра перешла через пролёт, а будто в другую вселенную канула. С такими счастливыми глазами оставила её в полном одиночестве. В груди давило так, что не хватало воздуха, чтобы нормально продохнуть. Позабыв про балкон, Лекса на ощупь сняла с крючка связку с замигавшим брелоком и поспешила прочь.       Надо развеяться, пока не разревелась.

***

      Вроде бы в воздухе не веяло озоном, но стоило Егору переступить порог квартиры, как он учуял запах грозы. Непогода явно отгромыхала, но отголоски чувствовались: Кирилл хлопал дверцами шкафов на кухне в поисках неизвестно чего, обычно там царила Ольга и всё стояло только в ей известном порядке. Сама девушка заперлась в ванной — Новиков не столько услышал тихие всхлипы, сколько догадался. Вмешиваться не хотелось в чужие дела семейные, своих приятностей хватало, так что пошёл сразу в комнату.       Скинул куртку, завалился на кровать, просмотрел фото, что сёстры слали ему уже после разговора.       Закрылась входная дверь, после звонко провернулась защёлка на той, что в ванную комнату — Кирилл ушёл, Ольга переместилась к себе, — отметил про себя. Есть хотелось, так что Егор потопал на кухню, считая, что путь свободен.       Оказалось, не совсем — девушка стояла у стола, складывала аккуратной стопкой салфетки, которые, очевидно, вывернул из ящика Гущин. Делать вид, что он ничего не замечает, было как-то глупо.       — Поссорились? По какому поводу, вчера ж вроде всё О’к было? — спросил скорее из вежливости, чем желая знать, что произошло в чужих отношениях.       Оля повела плечом, как делала всегда, не желая разговаривать. Знакомый такой жест, Егор понял, что она здорово расстроена, подошёл ближе.       — Слушай, там в холодильнике ничего не осталось, чтоб просто разогреть?       Девушка кивнула, обернулась вполоборота.       — Пирожки вроде были, те, маленькие с мясом.       Вздохнула. А потом зачастила, понимая, что и рассказывать-то не стоит, но выговориться же хочется.       — Этот квартирник оказался прощанием, представляешь? — Ольга повернулась, посмотрела сердито, сжимая в руках стопку салфеток. — Он уже всё продумал, сам всё решил. Что уезжает с чужой группой на гастроли, на два месяца, в тур. А может и дольше! Я ему, мол, я не смогу с тобой поехать, у меня же практика, диплом. А он…       Чтобы не показывать слёз, которыми предательски блестели её глаза, Оля вновь повернулась к окну.       — Кирилл мне такой: а я тебя и не зову с собой. Каждому из нас будет полезно заняться своими делами. А побыть врозь может даже нужно.       В чём суть драмы Егор уловить не мог. Он и сам слышал вскользь про планы Гущина на лето, но ничего трагичного в них не видел. Уезжают люди на заработки и на более долгий срок, обычное дело.       — Ну так может Кир прав? Уедет — вернётся, делов то.       — Ты не понимаешь, — обречённо-устало выдохнула Ольга.       Объяснить то, что она чувствовала — сложно, Егор точно не поймёт.       — Хочешь, скажу, почему Кирилл? — совершенно внезапно и невпопад вдруг прервала возникшую паузу. Новиков наверняка уже забыл, как пришёл не то, чтобы пьян, перед Новым годом, но и не трезв точно. Остановился на кухне позади Ольги, наблюдая, как она суетится у плиты, дышал в шею, мешая и путая мысли, а потом выдал этот вопрос.       — Почему Кирилл? Я думал, ты меня отшила из-за Резникова, весь факультет гудел тогда, что между вами что-то есть…       Тогда она ничего не ответила, фыркнула, отодвинула его локтем, мол, мешаешь и, вообще, шёл бы ты спать, а сейчас вот вспомнила. Может, потому что и сама, наконец-то, поняла. Среди всего, что наговорил в сердцах раздражённый Кирилл, оказалось много правдивого. Гущин всегда отлично её чувствовал, «читал», угадывал, владел он таким талантом — «видеть» людей. Умел и отлично пользовался, когда получалось извлечь выгоду. Не только для себя — для своей группы, для дела.       — Я такая трусиха, он прав, — Ольга прижала ладони к покрасневшим от слёз и стыда щекам.       О том, что она рассталась с Егором не из-за другого парня, а из-за своего малодушия, признаться самой себе оказалось очень сложно. Именно об этом сказать ему вряд ли сможет вообще когда-нибудь. Как она посмеет, глядя в глаза человеку, который говорил ей о любви, возил познакомить с мамой и сёстрами, выдать, что в тот день она пришла в ужас от увиденного? Что потом долго с содроганием вспоминала провонявшую потом и куревом пригородную маршрутку, грязь вдоль забора, на которой скользили сапоги, узкую застеклённую террасу-прихожую с налётом чёрной плесени в углах?       Егор, смущаясь, объяснил, что осенью протекла крыша над террасой, вот и образовалась сырость. Кровлю он подлатал, а углы сёстры вымоют с «Белизной», а он потом покрасит.       Ольга тогда отчётливо осознала, что принимая Егора, ей придётся принять и это вот всё — мать и сестёр он никогда не бросит. А значит в их совместной жизни всегда будут присутствовать и его сёстры, которым придётся бесконечно помогать, заботы о матери и её доме… и Ольга струсила. Ничего не сказала, просто перестала отвечать на большинство его звонков, избегала встреч, а уж когда Новиков потребовал прямого ответа, промямлила про расставание.       — Кирилл, он… спорил с моей матерью.       Егор непонимающе смотрел, ожидая продолжения.       — Мы познакомились на праздничном мероприятии — концерт, раздача подарков, мама попросила обязательно прийти. Я ждала у сцены, Гущин не только выступал, но и был одним из ведущих, а мамина фирма — в числе организаторов и спонсоров. Ну и, как всегда, случились накладки, маму слегка понесло, она начала кричать на рабочих сцены… Кирилл её осадил, резко. Потом они спорили и, ты понимаешь… она к нему прислушивалась, даже советовалась. Как с равным.       Ольга подняла глаза, пытаясь объяснить.       — Кир сегодня сказал, что я спряталась, ничего в своей жизни не решаю, а время идёт.       Она снова всхлипнула, Егор неловко попытался её обнять, отчего стало только горше обоим.       — Он ведь прав. Я до сих пор не встретилась с родителями, общаюсь только по телефону после переезда, наверное боюсь. Прячусь за него. Опасаюсь, что они накричат, расскажут, какая я неумеха, дура, и придётся вернуться.       Жалеющая себя и сомневающаяся Оля — это было что-то новое. Егору очень хотелось девушку прижать к себе, укрывая от невзгод, но… он вытащил из подставки салфетку, протянул ей.       — Ты не дура, Оль. И уж точно не неумеха. А, уж извини, твою Маргариту Яковлевну я и сам опасаюсь, так что понимаю. Ты ведь прожила с ними всю жизнь, тебе сложнее им противостоять в разговоре.       Добавлять, что опасается — это скорее в шутку, это не значит боится, что и он вполне мог бы поговорить без заикания с её родителями, чтобы там Оля себе не воображала, не стал. По детски как-то.        — И… что ты там говорила про пирожки, которые от вчерашних остались?       Высморкавшись в протянутую салфетку, Оля встрепенулась. Метнулась к холодильнику, от него к микроволновке.       — Точно. Мы же их вчера целую тарелку дома забыли, сейчас нагрею. Ставь чайник и садись за стол, я сейчас.

***

      В быстро сгустившейся черноте за окном угадывался то ли дождь, то ли снег, стучал заунывно по подоконнику. Оставаться дома сил не было, идти вроде некуда — к друзьям, это же разговаривать надо, в кафе — денег не густо.       Гущин прихватил гитару и вышел на площадку, оставляя за спиной дверь в квартиру. Расстроенную Ольгу на кухне. Егора, что недавно вернулся, в его комнате. Ревность даже не встрепенулась.       Пальцы привычно перебирали струны, на душе становилось легче. Давненько он не чувствовал настолько полного опустошения, не из-за девушки, хотя это тоже, из-за принятого решения. Сжигать мосты непросто, однако.       — Какие лю-ю-юди, — протянул немного насмешливо, завидев, что к заповедному фикусу, аки прибежищу курильщиков, поднимается одна из близняшек. — И кого я вижу? Подожди, дай угадаю.       Смерил девушку внимательным взглядом.       — Ле-е-е… кса, — гитара издала торжествующий перелив. — Верно?       — Не угадал! — хмуро глянув на парня, Лекса чуть ослабила шарф на шее прошла к лифту.       — Не пи… — громко и тонко тренькнула гитарная струна, завершая начатое человеком.       Лекса заинтересованно обернулась, скрещивая руки на груди. В объёмной куртке это было не очень удобно, зато смотрелось… именно так, как чувствовалось. Александрина скользнула по Гущину изучающим взглядом, словно увидела впервые, и, потеряв интерес, снова отвернулась к лифту.       — У меня тоже день выдался «не айс», — Кир перехватил гитару за гриф и поднялся на ноги. — Может я за вином…       — Белым, — Лекса нажала на кнопку. — Виноградом. Яблоки у меня есть. Хлеб тоже.       Двери лифта дрогнули и раскрылись. Чуть отступив в сторону, Лекса мотнула головой, мол: что стоим, кого ждем? Забрала протянутую Киром гитару, бросив вдогонку:       — Мясное что-нибудь прихвати. И сыр!       — Вот ведь… мышь, — донесся уходящий вниз смешок.       Глубоко вздохнув, Лекса осмотрелась по сторонам. Тихо. Невольно задержавшись напротив квартиры Скворцова, девушка достала ключи, попутно вспоминая, что можно изъять из холодильника к белому. Что ни говори, а гостей она сегодня не ждала. Тем более таких. В душе царил полный кавардак из мыслей и чувств, но, заходя в квартиру, Алекса поймала себя на том, что в глубине души благодарна Гущину. Оставаться сегодня одной ей бы не хотелось. Видеть друзей — тем более. Егор? Лекса повесила куртку на крючок. Нет, спасибо. Ни настроения, ни желания. Егор прикольный, но…       — Было, было, было, но прошло. О-о-о, о-о-о… — на душе было до невозможности тошно. Громко горланя песню на всю квартиру, Лекса, чуть пританцовывая зашла на кухню. Вскрикнув от неожиданности, машинально схватилась чайник. Чем он мог ей помочь неизвестно, но с тяжёлым предметом в руке всегда чувствуешь себя увереннее.       Крепче сжимая пальцы на чёрной пластмассе, Лекса всматривалась в рябь, что отражалась в узком зеркале, убеждаясь, что ей не почудилось. Сердце затаившейся птицей тихо ухало в груди, учащающимися толчками разгоняя по телу зарождающийся ужас.       Зеркальные полосы в кухонных шкафах нравились тётке, которая считала, что их — зеркал — число увеличивает пространство и освещает квартиру. Действительно, в солнечный день блики на стенах делали коридор светлым и без электричества — зеркало там отражало, умножая, кухонные полоски.       И в этих зеркалах Лекса сейчас видела то, что происходило на границе прихожей, и на себе ощущала реальность выражения «волосы на голове зашевелились». Силуэт, обозначенный лёгкой рябью, колебанием воздуха, что ли, методично и, что самое жуткое, абсолютно бесшумно, обыскивал полку со всякой всячиной, которую обычно вытряхивают из карманов, вернувшись домой. Контуры фигуры, пусть и условно-размытые, явно превышали человеческие габариты — почти до потолка, а то, что вроде как руки, сгибалось под странным углом.       Лекса недоверчиво склонила на бок голову. И ведь не пила еще. Только планировала… Вспомнился фильм «Невидимка» с Бейконом. Да ну, нахрен…       Блокноты, ручки, монетки, детальки разных поломанных брелоков, которые жалко выбросить, капсулы с бахилами и прочая ерунда передвигались с одного края на другой, повинуясь движению невидимой руки. Когда с полкой было покончено, настал черёд куртки, которую Лекса повесила на вешалку, едва вошла. Силуэт переместился в тень, стал невидим, поэтому казалось, что «молнии» движутся, а карманы выворачиваются сами собой.       Наверное, не беседуй она сегодня днём с «уполномоченным», Лекса среагировала бы иначе, но сейчас плавно отступала в комнату, стараясь не дышать даже. Мечтая оказаться за дверью, а там уже звать на помощь. Нога наступила на скатившийся при «обыске» карандаш. Тот едва слышно шаркнул по полу.       Тихий звук раскатом грома ударил по ушам, Лекса на миг замерла, а потом рванула к комнате. Закричать она не успела — рот заткнула колючая ткань, Лесин старый шарф, судя по мелькнувшему перед глазами длинному ворсу. Девушку поволокло назад, в коридор, дёрнуло за ноги. Тело среагировало быстрее, вспоминая уроки Скворцова, как правильно падать. От удара на мгновение потемнело в глазах. Извернувшись, Лекса со всей силы лягнула грёбаное Нечто. И попала. Колено отозвалось резкой болью, оттеснившей головную. С таким же успехом можно стену пинать! Плевать! Что-то уже шарило по её телу, щупало, пыталось залезть в тугие карманы джинс. Вцепившись руками в душащий шарф, в отчаянной попытке освободиться, Лекса, брыкалась, пинала воздух.       — Лесь…       Шарф предупреждающе сильно сдавил шею, вынуждая хрипеть. Пояс от пальто рывками выдернулся из петлиц и накрепко стянул Лексе руки.       Ужас, бьющийся в крови, замешивался с паникой, смывая своей приливной волной границы разума. Леся! Леська! Помоги! Кто-нибудь…       Вокруг по прежнему никого видно не было. Тишина. И рваное хрипящее дыхание Александрины. Обыск продолжился.       И тут закудахтал, защебетал дверной звонок, разрывая в клочья тишину, тьмой окутавшую Лексу. Залихватски так, с переливами — сто лет в него никто не звонил, все «свои» предпочитали стучать.       — Эй! — Проявлял нетерпение по ту сторону двери Гущин. Он и сам не ожидал так быстро вернуться, но в полуподвальном магазине оказалось на удивлении пусто и всё запрошенное «мышью» в наличии. — Лекса! Открывай, спецдоставка прибыла.       Александрина отчаянно замычала, зовя на помощь и предупреждая одновременно.       И вот тут впору онеметь, если бы рот уже не заткнули. Прямо возле двери стекалась из ничего фигура. Явно женская, заметно уступая в росте той, что видна была ранее, а через несколько секунд, когда силуэт уплотнился, утратил прозрачность и обрёл краски, Лекса с ужасом узнала в нём… себя.       «Она» встряхнула головой, узнаваемым жестом отбрасывая хвост за плечо, и повернула дверную ручку.