Глава 3 "Виток механизма"

      Арчибальд Гвелински стал клерком.       Это звучало почти как понижение в должности, если забыть, что предыдущая у него была — "живой человек". Теперь же он был просто номером. Одним из ста. Одним из тысячи.       Его рабочее место находилось в зале, который местные называли "Улей". Представьте себе банковский опен-спейс, спроектированный безумцем, который ненавидит человеческие глаза. Сто столов, сто стульев, сто одинаковых чернильниц и сто грешников, склонившихся над бумагами. Свет давали всё те же изумруды, вмурованные в потолок, но здесь они росли не так густо, и помещение тонуло в зеленом полумраке, от которого у Арчи на третьи сутки начал необратимо болеть затылок.       Работа оказалась до ужаса знакомой.       Бумаги. Контракты. Счета. Расписки. Долговые обязательства. Только вместо имен живых людей — имена грешников. Вместо сумм в долларах — сроки мучений и объёмы передаваемых душ.       — Ты тут новенький? — спросил его сосед слева на пятый день, когда Арчи уже научился не вздрагивать от звука хлыста Рэчетта, долетающего с полей сквозь закрытые окна.       Сосед был тощим, с вытянутым лицом и глазами, которые давно потеряли способность моргать. Он напоминал фонарный столб в своём горчичном сюртуке с воланами и странным бумажным веером на шее. Его рот был странно стянут с обеих сторон нитками, отчего казалось, будто его лицо разделено на две части, от одного уха до другого. На груди у него красовался бейдж с номером "47". У Арчи был номер "89".       — Да, — коротко ответил Арчи, не отрывая пера от бумаги. — Восемь дней.       — Восемь дней, а уже строчишь как проклятый, — хмыкнул Сорок Седьмой. — Быстро учишься. Я тут тридцать лет, а все еще путаю графы "добровольное рабство" и "принудительное изъятие".       Арчи на мгновение поднял глаза. Тридцать лет. Тридцать лет за этим столом, в этом полумраке, с этими бумагами.       — А повышение? — спросил он, сам не зная зачем.       Сорок Седьмой рассмеялся. Смех был сухим, как шелест пережившего пожар гербария.       — Повышение? Дорогой мой, повышение — это когда тебя переводят с бумаг на поля к Рэчетту. Или в подвал к Беньямину, если ты особенно отличился. Так что молись, чтобы тебя никогда не повышали.       Арчи вернулся к бумагам. Но с этого дня он начал смотреть по сторонам. По-настоящему. Не просто отмечать взглядом, а изучать, анализировать, запоминать. Как учили в университете. Как учила жизнь. Как учила адвокатская практика, где выигрывает не тот, кто громче кричит, а тот, кто видит систему.       И система постепенно открывалась ему.       Господин.       Это безликое упоминание произносили шёпотом. Даже здесь, в Улье, где не было его глаз и ушей (насколько Арчи знал), грешники понижали голос, когда речь заходила о Нём.       Его никто не видел. Вернее, видели, но редко. Раз в год, во время "жатвы". Тогда Он выходил на балкон своего замка, и все — от последнего пахаря на поле до Джорджианы с её вечными счетами — замирали и смотрели вверх.       — Он высокий, — шепнул Арчи Сорок Седьмой, когда они впервые вместе пережидали "жатву". — Очень высокий. И в черном. Лица не разобрать, слишком далеко. Но от одного взгляда на Него хочется лечь и умереть. Еще раз.       Арчи смотрел на далекую фигуру на балконе и чувствовал то же самое. Что-то первобытное, животное внутри него сжималось в комок и говорило: "Беги. Прячься. Не смотри". Но он смотрел. Потому что юрист должен знать лицо того, с кем ему предстоит вести дела.       Земля под ними дрогнула и пошла трещинами, словно нечто огромное вспахивало её с другой стороны, хотя, казалось бы, другой стороны быть не могло. Зелёные искры заструились по реке, что текла через все Пустынные земли — местность, где жил скромный рабочий класс, не имевший ни навыков, ни образования, ни собственных мыслей. По крайней мере, так рассказал Арчи Сорок Седьмой.       Джорджиана.       Она была везде. Буквально. Ее тело сороконожки позволяло ей появляться в любой части замка за считанные секунды, а её острый ум — держать под контролем каждый чих в системе.       — Она канцелярская крыса, — объяснял Сорок Седьмой, когда Арчи впервые увидел, как Джорджиана проползает мимо их рядов, не удостаивая клерков даже взглядом. — Но не думай, что это оскорбление. Здесь канцелярская крыса страшнее полевого монстра. Рэчетт убьет тебя быстро, может, даже весело. Джорджиана заставит тебя подписать бумагу, по которой ты сам попросишься к Рэчетту. И заплатишь за бланк.       Джорджиана отвечала за счета, бухгалтерию, распределение ресурсов и — самое главное — за контракты. Каждый договор, каждая сделка, каждая душа, проданная Господину, проходила через её стол (вернее, через сто столов, за которыми сидели такие же, как Арчи). Она знала всё. Она помнила всё. Говорили, что у неё фотографическая память на числа и полное отсутствие памяти на лица.       — Для неё мы — цифры, — сказал однажды Сорок Седьмой. — И это, знаешь, даже хорошо. Цифры она не мучает. Цифры она просто складывает.       Рэчетт.       Его Арчи видел чаще, чем хотелось бы. Не вживую — спасибо всем богам, которых он игнорировал при жизни — только слышал. Крики с полей доносились даже сквозь толстые стены замка.       Поля Господина простирались за горизонт. Бескрайние, пугающе плодородные, они кормили весь Ад. Буквально. Овощи, фрукты, зерно — всё это росло на них с неестественной скоростью, вызревало за дни, а не месяцы, и отправлялось обозами в грешные города, в кольцо Гордыни.       Но плата за этот урожай была чудовищной.       Рэчетт был надсмотрщиком. Его рука-хлыст стегала не воздух, а спины тех, кто не выполнял норму. А норма была рассчитана так, что её невозможно было выполнить. Всегда чуть-чуть не хватало. Всегда находился повод для "воспитательной работы".       — Он гений садизма, — говорил Сорок Седьмой с уважением в голосе, какое испытывают только к профессионалам высокого класса. — Он не просто наказывает. Он придумывает. В прошлом году была неделя, когда он заставлял пахарей тащить плуги собственными кишками. Вытащит, привяжет к плугу — и вперед, до заката. А к утру все заживает, и снова. И так семь дней подряд.       — И Господин это позволяет? — спросил Арчи, стараясь, чтобы голос не дрожал.       — Господину нужен урожай, — пожал плечами Сорок Седьмой. — А на чьей крови растет урожай ему без разницы. Главное, чтобы плодоносило.       Беньямин.       Самый тихий, самый страшный.       Арчи видел его несколько раз. Беньямин появлялся в Улье всегда неожиданно, бесшумно, словно материализуясь из теней. Его вызывали либо рано утром, либо поздно вечером. Он уходил и возвращался всегда по-разному: иногда через час, а иногда через день.       А за ним грешник — осунувшийся, серый, шёл, и с него стекала чёрная смоль. Беньямин шепотом перечислял его грехи, мысли, страхи. Он не мучил ради удовольствия, как Рэчетт. Он мучил ради правды. Ради того, чтобы достать из души всё самое сокровенное, разобрать на части и выложить на столе перед Господином.       И после каждого такого сеанса Беньямин плакал. Черные слёзы текли по его щекам, оставляя новые борозды на старой коже. Он зажимал рот рукой, с которой свисали детские черепа, и беззвучно рыдал, глядя на корчащуюся жертву.       — Он ненавидит то, что делает, — сказал однажды Арчи Сорок Седьмому.       — Конечно, ненавидит, — ответил тот удивленно. — Он же читает души. Всё их горе, всю боль, всё, что они прячут. И пропускает через себя. Думаешь, от этого можно не плакать?       — Тогда почему он не остановится?       Сорок Седьмой посмотрел на Арчи долгим, странным взглядом.       — А ты почему не остановишься? Почему сидишь здесь и заполняешь бумаги, вместо того чтобы броситься на стену и разбить себе голову?       — Потому что... — Арчи запнулся. — Потому что это ничего не изменит. Я просто... умру? Снова? И что дальше?       — Вот именно, — кивнул Сорок Седьмой. — Беньямин тоже знает, что ничего не изменит. Что Господин найдет другого. Что цепи с черепами никуда не денутся. Поэтому он просто... делает. И плачет. Это его способ не сойти с ума.       Арчи долго молчал после этого разговора.       Механизм.       Огромный, чудовищный, безупречный механизм.       Кем бы ни был тот Господин, он был гением. Бездушным, страшным, но гением. Он выстроил систему, в которой каждый винтик знал своё место и не мог его покинуть. Джорджиана управляла цифрами. Рэчетт управлял страхом. Беньямин управлял правдой. А сам Господин... Господин просто сидел наверху и пожинал плоды.       Плодородные поля, кормящие Ад. Контракты, привязывающие души. Информация, текущая рекой снизу вверх.       Арчи смотрел на свои бумаги, на стол перед собой, на сотню таких же винтиков вокруг. И внутри него, глубоко, под слоем страха и отвращения, росло что-то другое.       Уважение? Нет. Признание.       Признание масштаба. Признание совершенства системы. Признание того, что перед ним — не просто монстр, а архитектор. Творец. Создатель идеальной машины по переработке душ.       — Интересно, — прошептал Арчи одними губами, склонившись над очередным контрактом, — есть ли у этой машины слабое место.       Сорок Седьмой покосился на него, но ничего не сказал. В Улье снова повисла тишина, нарушаемая только шелестом бумаги и скрежетом перьев.       Где-то далеко, на полях, щёлкнул хлыст Рэчетта, и чей-то крик оборвался на полуслове.       Арчибальд Гвелински, клерк под номером 89, продолжал работать. И ждать.