Глава 5. В раю

Локация: Спальня Елены, утро Время: 08:30 На следующее утро Елена просыпается первой. Соски сильно болят — Лу ночью кусал и сосал их, не переставая. Сейчас у него во рту один сосок, и он спит крепко, как ребенок, нашедший успокоение. Другая грудь зажата в его руке — собственнически, надежно. Девушка выдыхает, но не двигается. Не хочет будить. Прикрывает глаза, привыкая к утреннему свету, сочащемуся сквозь шторы. Рука сама тянется к его волосам — гладит, перебирает мягкие пряди. Она знает: Лу обожает её грудь. Мог бы сутками напролет сосать их, не отрываясь. — Знаешь, — шепчет она тихо, глядя в потолок, — если вдруг ты голодный, можно фрукты положить на мою грудь. Пауза. Легкая усмешка. — Хотя боюсь, ты только еще больше покусаешь. Лу не открывает глаз, но его губы чуть сжимаются вокруг соска — легкое, сонное сосательное движение. Он мычит что-то неразборчивое в ответ, прижимаясь щекой к её груди плотнее. — Фрукты... — бормочет он сонно, едва ворочая языком. — Вкусные...Но ты вкуснее... Она улыбается, глядя в потолок. Рука продолжает гладить его по волосам — мягкие, светлые, пахнут её духами и сексом. — Ты как младенец, — шепчет она. — Только грудь и нужна. — И ты... — мычит он в ответ, чуть сильнее сжимая пальцы на второй груди. — Вся ты...Но грудь...отдельная песня... Елена тихо смеётся — грудью, отчего его рот чуть вибрирует на её соске. — Извращенец. — Твой извращенец, — отвечает он уже более осознанно, но глаз не открывает. — Не буди. Я в раю. — В раю у тебя была бы моя грудь круглосуточно. — Это и есть рай. Только добавь вечность. Она качает головой, но в глазах — тепло. За окном серое венское утро. Где-то в городе просыпаются люди, едут на работу, пьют кофе. А здесь, в её постели, спит самый красивый мужчина Европы, прижимаясь ртом к её груди как к источнику жизни. — Лу. — М? — Нам пора вставать. — Нет. — Лу. — Нет. Ещё пять минут. В раю время течёт иначе. — Ты невозможный. — Знаю. Она вздыхает, но не двигается. Даёт ему эти пять минут. Потом Елена наконец встала и пошла в ванну. Лу поплелся за ней — оба голые, сонные, не стесняясь друг друга. — Я в туалет, — сказала она недовольно, обернувшись на пороге. — Плевать. — Он сонно пробубнил, потирая глаза. — Я лишь пососать хочу. Не дожидаясь реакции, он усадил ее на унитаз, раздвинул коленями её ноги и припал к груди — жадно, сразу находя сосок губами. Пальцами нащупал клитор, принялся теребить — ритмично, умело. — Лу, что ты творишь? — простонала она с возмущением. — Я хочу сходить в туалет. Он оторвался от груди ровно настолько, чтобы ответить: — А я хочу сосать. Давай совмещать. И снова припал к соску. Елена закатывает глаза, но не останавливает его. Потому что знает — бесполезно. Когда Лу входит в раж, его не переубедить. Особенно когда дело касается её груди. — Ты ужасен, — выдыхает она, пытаясь сосредоточиться на своём деле, пока его рот вытворяет невообразимое с её соском, а пальцы выписывают круги там, снизу. — Знаю, — мычит он в грудь, не отрываясь. — Но ты же любишь. — Я тебя убью когда-нибудь. — Не убьёшь. Я слишком хорошо умею это делать. Она шипит сквозь зубы, когда его пальцы находят особенно чувствительную точку. — Лу...я серьёзно...мне надо... — И делай, — он поднимает голову ровно на секунду, смотрит мутными со сна, но безумно довольными глазами. — Я не мешаю. — Ты очень мешаешь. — Но тебе же нравится. Она не отвечает. Потому что он прав. Потому что чёртов Лу всегда прав в таких вещах. Девушка заканчивает своё дело под его ритмичные движения и посасывания, чувствуя, как тело предательски отзывается на каждое касание. — Вот видишь, — довольно бормочет он, когда она, тяжело дыша, откидывается назад. — И полезное с приятным совместили. — Ты садист. — Я Лу. Твой Лу. Он поднимается, тянется к её губам, целует — долго, сладко, с привкусом её самой. — Доброе утро, — шепчет он, отстраняясь. — Какое оно доброе, — ворчит она, но в глазах — смех. — У меня соски болят. — Хочешь, помажу кремом? — Хочу, чтобы ты научился контролировать свои инстинкты. — Не выйдет. Я же говорил — в раю я буду сосать твою грудь вечность. Елена встаёт, отодвигает его, тянется к душу. — Иди сюда, — зовёт его, открывая воду. — Помой меня. Он заходит следом, прижимается сзади, обнимает за талию, целует плечо. — Помою. И покусывать буду. — Лу. — Ладно, не буду. Обещаю. Ну...не сильно. Она смеётся — устало, тепло, счастливо. — Идиот. — Твой идиот. Лу тщательно намыливал её гелем для душа — руки скользили по телу, задерживаясь на груди дольше, чем нужно. И конечно, сосал. Но уже нежнее, чем ночью — будто просил прощения за вчерашнюю жадность. Мыл волосы, массировал кожу головы, и между делом целовал её губы. — Поражаюсь, как тебе мало, — выдохнула Елена, когда он оторвался от неё на секунду. — Лу, ты закончишь может? Он ответил поцелуем — просто заткнул её рот своим, не давая возражать. Но в оправдание делал свою работу хорошо: промыл везде, где надо, смыл пену, выключил воду. Завернул её в полотенце, вытер сам — бережно, почти благоговейно. В углу ванной стоял небольшой пуфик. Лу сел на него, усадил её голую к себе на колени — лицом к себе. Включил фен. Елена отобрала фен, фыркнула: — Сама. И принялась сушить волосы. А Лу, естественно, тут же припал к её груди. Снова. Снова сосал, посасывал, прикусывал. — У меня и так уже болят соски после тебя, — простонала она, пытаясь одновременно сушить волосы и терпеть его ласки. — Ты может остановишься? Он только помотал головой, не отрываясь от груди. Елена вздыхает — тяжело, обречённо, но в глазах пляшут чёртики. Она давно привыкла к этой его особенности. К этой его... зависимости. — Лу, посмотри на меня. Он поднимает голову, не убирая рук с её талии. Глаза честные-пречестные, как у ребёнка, которого застукали за кражей печенья. — У меня соски болят. Реально болят. Он виновато опускает взгляд на её грудь — покрасневшую, припухшую, явно пережившую активную ночь и утро. — Прости, — шепчет он и осторожно, кончиками пальцев, гладит пострадавшие места. — Я не хотел...Просто они такие...такие... — Такие что? — Твои, — он поднимает глаза. — Самые лучшие в мире. Я не могу остановиться. Это сильнее меня. Она смотрит на него долго. Потянет руку, гладит по щеке. — Знаю, Лу. Знаю. Но мне сегодня работать. Выходить в свет. А у меня под рубашкой — две раненые подруги. Он виновато утыкается лбом в её плечо. — Прости. Я постараюсь сдерживаться. — Постараешься? — Ну...хотя бы сегодня. Она фыркает. — Ладно. Давай одеваться. Руди уже, наверное, заждался. Лу поднимается, берёт её за руку, ведёт в гардеробную. — Я помогу. Обещаю, только одеваться. — Я тебе не верю. — И правильно. Но хотя бы попытаюсь. Она качает головой, но позволяет себя вести. В комнате он действительно помогает — подаёт бельё, застёгивает лифчик (задержавшись на секунду дольше, чем надо, но без эксцессов), подаёт рубашку, брюки. Она одевается, наблюдая за ним в зеркало. — Ты сегодня в бордель? — Да, — кивает он. — Чан сказал, какой-то итальянец прилетает. Спрашивал меня. — Богатый? — Очень. Готов платить тройной тариф. — Хорошо. Только... — Знаю, — перебивает он мягко. — Только с твоего разрешения. Я помню. Она кивает, застёгивая жилетку. — Я позвоню Чану, скажу, что ты в игре. Если итальянец пройдёт проверку — работаешь. — Спасибо. Он подходит сзади, обнимает, целует в макушку. — Ты лучшая. — Знаю. — И самая красивая. — Льстец. — И грудь у тебя... — Лу. — Молчу. Она смеётся, поворачиваясь к нему. — Идём. Руди ждёт. Они выходят из квартиры. Перед самым выходом Лу останавливает её. Елена оборачивается, смотрит вопросительно. — Руками погладить можно? — спрашивает он тихо, почти робко. Елена смотрит в глаза. Долгую секунду. Потом кивает. Лу прикасается к её груди — нежно, благоговейно, словно к святыне. Гладит, сжимает, перекатывает соски под пальцами. Стонет протяжно, уткнувшись носом ей в ухо. — Не буду спрашивать, возьмешь ли ты меня ночью, — шепчет он сквозь сонную хрипотцу. — Но знай — я буду ждать. Елена проводит рукой по его спине, спускается ниже, гладит по попе — жест собственнический, но мягкий. — Может быть, буду присутствовать при твоем сексе с клиентами, если захочу тебя сегодня ночью, — отвечает она спокойно. — Но я стараюсь с тобой не заниматься сексом после клиентов. Вдруг тебе будет слишком тяжело.  Она понимает. Понимает, чем Лу приходится работать, с чем сталкиваться. И знает: с ней он никогда не ведет себя так, как с клиентами. И никогда не позволит себе то, что позволяет с ней, — с ними. Лу прикрывает глаза, когда её рука ложится на его ягодицу. Улыбается — той самой тёплой, домашней улыбкой, которую она видит только в такие моменты. — Ты всегда обо мне думаешь, — шепчет он. — Даже в этом. — Кто-то же должен. — Я могу потерпеть. Сколько угодно. Лишь бы знать, что вечером ты придёшь. — А если не приду? Он открывает глаза, смотрит серьёзно. — Тогда буду ждать завтра. И послезавтра. Всегда. Елена молчит. Потом легонько шлёпает его по попе — по-хозяйски, но ласково. — Пошли. Руди нервничает уже. Лу усмехается, поправляет рубашку, приглаживает волосы. Снова надевает маску — идеального проститута, дорогого, недоступного. Но в глазах — то, что видит только она. Они выходят в коридор, к лифту и на улицу. По дороге они, как обычно, заезжают в пекарню. Елена выходит, покупает разные булочки и кофе — несколько стаканов, несколько пакетов. Возвращается в машину, садится на заднее сиденье. Протягивает Лу кофе. Без булочки. — Руди, — говорит она, глядя в зеркало заднего вида, — довезешь меня до борделя. И потом с Лу будешь. Ему надо на массаж и по другим делам съездить. Голос ровный, деловой — утренняя нежность осталась за дверями квартиры. Руди кивает коротко, заводит машину. Лу молча пьет кофе, поглядывая на неё с легкой улыбкой, которую она не видит. Руди кивает, принимая маршрут. За годы работы он привык к тому, что планы могут меняться каждую минуту, а указания фрау — закон. — Понял, фрау. Сначала бордель, потом с Лу. Лу сидит рядом с Еленой на заднем сиденье, греет руки о стаканчик с кофе. Смотрит в окно на проплывающие улицы Вены. — Массаж с утра? — спрашивает тихо. — Это Чан придумал? — Я, — отвечает Елена, тоже глядя в окно. — У тебя спина после того русского... ты думаешь, я не заметила, как ты морщишься, когда одевался? Лу замирает. Поворачивается к ней. — Ты заметила? — Я всё замечаю, Лу. Ты же знаешь. Он молчит. Потом его рука накрывает её ладонь, лежащую на сиденье. — Спасибо. — Не за что. Ты мне нужен здоровым. — Знаю. Поэтому и спасибо. Руди ведёт машину плавно, не оборачиваясь. Он научился быть невидимым, когда надо. Машина въезжает в знакомый район. Впереди — бордель, утренний, тихий, ещё не проснувшийся после ночи. Елена сжимает его руку в ответ — коротко, почти незаметно. — Работай сегодня хорошо. Итальянец дорогой, но капризный. Чан всё расскажет. — Я справлюсь. — Знаю. Локация: Бордель «L'Ombra» Время: 10:00 Машина останавливается у входа. Елена выходит, Лу выходит следом, держит дверцу.  — Вечером увидимся? — спрашивает он тихо, пока Руди не видит. — Посмотрим. Он кивает. Принимает любой ответ. Садится обратно в машину. Руди трогается. Елена стоит у входа, смотрит вслед. У входа дежурит охрана. Один из них подходит к ней и забирает пакеты из пекарни, и они все вместе заходят внутрь. В борделе тихо — только уборщицы приводят всё в порядок после ночи. Где-то гудит пылесос, пахнет чистящими средствами и свежестью. — Раздай всем как обычно, — говорит Елена охраннику, кивая на пакеты. Один пакет оставляет себе — для Сиэля. Из служебного коридора появляется Клаус. Подходит с таким видом, будто мимо проходил, но носом явно тянется к запаху свежей выпечки. — Сиэль еще не пришел? — спрашивает Елена. Клаус жует зубочистку, пожимает плечами, но глаза уже шарят по пакетам. Охранник, который действительно подошел скорее на запах свежей выпечки, чем из служебного рвения, слегка смущается, но вида не подает. — Доброе утро, фрау. Сиэль? — он чешет затылок, делая вид, что задумался. — А, да. Он уже здесь. С полчаса как приехал. Наверху, в комнате прослушки. Сказал, чтобы не беспокоили, но для вас, наверное, исключение сделает. Елена кивает, пряча улыбку. — Хорошо. Пакеты раздай. Чану кофе отдельно, без сахара, и круассан. Девочкам, кто уже на месте — по булочке. Охране тоже. Клаус довольно кивает, принимая тяжелые пакеты. — Сделаем, фрау. Спасибо. Она уже идет к лестнице, когда он добавляет в спину: — Фрау, а Сиэлю там...с маком, да? Как вы любите? Она оборачивается, смотрит на него с прищуром. — Наблюдательный. Клаус пожимает плечами с невинным видом. — Работа такая. Елена фыркает и поднимается наверх. Дверь в комнатупрослушки приоткрыта. Сиэль сидит в наушниках перед мониторами, что-то перематывает, записывает, сосредоточенный как никогда. Не слышит её шагов. Она стоит в проеме, смотрит. Под глазами — тени. Он явно не спал нормально. Или спал плохо. Или не спал вообще. Она стучит костяшками по косяку. Он вздрагивает, оборачивается, снимает наушники. — Фрау? — голос чуть хриплый. — Ты так рано. — А ты вообще не ложился? Пауза. — Я...работал. Она заходит, ставит перед ним пакет. — Ешь. И пей. Кофе там и булочка с маком. Он смотрит на пакет, потом на неё. В глазах — что-то тёплое, благодарное. — Спасибо. — Не за что. Она садится на стул рядом, смотрит на мониторы. — Что нового? Сиэль отворачивается к экранам, пряча взгляд. — Ночью было тихо. Аяка отработала отлично, клиент доволен. Амир... — он запинается на секунду. — Амир отдыхал, как ты велела. Политики уехали довольные. Запись их разговора я уже расшифровал. Там действительно про новых людей. — Покажи. Он разворачивает к ней распечатку. Елена читает, хмурится. — Значит, они уже в контакте с тремя нашими людьми. — Да. Но Бергер и Фогель пока молчат. Держатся. — Пока. Сиэль кивает. Повисает тишина. Он берёт булочку, откусывает, жуёт. Она смотрит, как он ест — жадно, но аккуратно. Проголодался. — Ты как? — спрашивает парень вдруг. Девушка поднимает бровь. — Я? — Ну да. Утро началось. Лу уехал на массаж. Ты зашла кофе принести. Как ты? Елена смотрит на него долго. Потом уголок её губ чуть приподнимается. — Я в порядке, Сиэль. Спасибо, что спросил. Он кивает, отводит взгляд. — Всегда пожалуйста. Она встаёт. — Доедай. Через час встреча с Чаном. Обсудим новых людей. Отдохни хоть немного до этого. — Хорошо. У двери она оборачивается. — Сиэль. — Да? — Ты хороший. Помни это. И выходит, оставляя его с булочкой, кофе и тёплым чувством в груди. Она слегка морщится — от боли, которую оставил Лу. Соски всё ещё ноют после ночных ласк. — А после совещания заставлю его снова поспать, — размышляет она вслух, сама с собой. — Или вообще будет меня отвозить домой. Или снотворное ему подсунуть. Спускается вниз, к танцполу. Подходит к месту, где диджеи крутят пластинки. Снимает пиджак, кидает на стул. Закатывает рукава рубашки до локтей. Резинкой убирает волосы наверх, открывая шею, острые скулы, тонкие черты лица. В таком образе она слишком красива. У неё таланта много. Она умеет ездить на лошади, играть на скрипке и рояле, стрелять из любого вида оружия — даже из лука. Что уж говорить о пульте диджея. Елена открывает залежи пластинок, начинает перебирать. Этим обычно занимаются другие, но сегодня у неё озорное настроение. Пересортировывает новые пластинки, которые недавно привезли, раскладывает по жанрам, по настроению. Где-то в глубине зала суетятся помощники Чана — раскладывают всё по местам, готовятся к вечеру. Они косятся на неё, но не подходят. Не мешают. Это странное зрелище — хозяйка крупнейшей мафиозной структуры страны, женщина, чье имя шепчут с трепетом и страхом, стоит в рубашке с закатанными рукавами, волосы небрежно заколоты наверх, и с видом знатока перебирает винил. Она красива. В этой небрежности, в этой утренней расслабленности — особенно. Кто-то из помощников Чана — молодой парень, зовут Феликс — замирает с тряпкой в руках, увидев её. Так и стоит, открыв рот, пока старший не бьет его по затылку. — Работай, — шипит тот. — На фрау пялиться будешь в свободное время. Которого у тебя нет. Феликс краснеет и ныряет обратно в подсобку. Елена даже не замечает. Она в своем мире. Пальцы скользят по конвертам. Она знает каждую пластинку, каждую запись. Сама собирала эту коллекцию годами. Джаз, блюз, немного классики для особых вечеров, танцевальное — всё отобрано лично. — Эту давно не ставили, — бормочет она, вытаскивая Майлза Дэвиса. — И эту...Чан, куда положили новый лаунж? — Фрау, — раздается голос сверху. Чан спускается по лестнице с планшетом в руках. — Новые пластинки в третьем шкафу, нижняя полка. Я распорядился, чтобы их не трогали до вашего приезда. Она кивает, не оборачиваясь. — Умница, Чан. Он подходит ближе, смотрит, как она сортирует. — Настроение хорошее? — Озорное, — поправляет она, вытаскивая ещё одну пластинку. — Давно не крутила сама. — Помню, — Чан позволяет себе легкую улыбку. — Вы в молодости часами за пультом стояли. Отец сердился. Она замирает на секунду. Потом усмехается. — Отец много на что сердился. — Но вами гордился. Она молчит. Потом кивает, продолжая перебирать. — Ладно, Чан. Иди готовься к совещанию. Через час встречаемся. — Хорошо, фрау. Он уходит. А она остается — с пластинками, с музыкой, с утренним озорством, которое редко позволяет себе. Через полчаса к ней подходит одна из девочек — сонная, в халате, с чашкой кофе. — Фрау, можно спросить? — Да. — Вы сегодня...сами будете играть? Елена поднимает голову, смотрит на неё. — А что? — Просто...красиво очень. Вы за пультом. Я ни разу не видела. Елена чуть улыбается — редкость для утра. — Может, и сыграю сегодня. Для хороших гостей. Девочка расплывается в улыбке и убегает делиться новостью. А Елена возвращается к пластинкам. В голове — музыка. В груди — легкость.  Елена взглядом подзывает Клауса. Тот мгновенно подходит, вытягиваясь чуть ровнее. — Привези из дома мой костюм для праздников, — говорит она, не отрываясь от пластинок. — В кофре, в гардеробной висит. Проверь, чтобы тот был. Который с открытой спиной и разрезы от бедра. Проверь внимательно — оно все в паетках. Клаус кивает, принимая задание, но на лице — легкое замешательство. — Фрау, а можно уточнить...«поедки» — это... — Паетки, — поправляет она, не отрываясь от пластинок. — Блестки. Костюм расшит паетками. Проверь, чтобы ничего не отвалилось. — А, паетки. Понял. Сделаю. Он уже разворачивается, но она добавляет: — И туфли те возьми, на высоком каблуке, прозрачные. Знаешь какие? — Эээ...с ремешками? — Да, с блестками. — Понял, фрау. Клаус исчезает так быстро, будто за ним гонятся. Елена усмехается и возвращается к пластинкам, но краем глаза наблюдает, как Феликс и другие расставляют инструменты. Барабанная установка собирается по частям — привычные руки делают своё дело быстро, слаженно. Рояль уже стоит в углу сцены, его просто отодвинули от стены и проверили звук. Контрабас прислонили к стулу. Микрофонные стойки вырастают как грибы после дождя. — Фрау, — подходит Феликс, красный от натуги — тащил тяжёлую часть барабана. — А кто сегодня играет? — Сама не знаю, — пожимает плечами она. — Обычные ребята. Джаз. Блюз. Что-то живое. — Круто, — выдыхает он искренне. — Я джаз люблю. — Работать будешь — услышишь. Он кивает и убегает дальше помогать. Через полчаса зал преображается. Инструменты на месте, свет приглушён, на сцене горят маленькие лампочки. Пахнет деревом, полиролью и предвкушением. Елена стоит у пульта, держит в руках пластинку, которую отобрала для вечера, и смотрит на сцену. — Хорошо, — говорит сама себе. — Вечер будет интересным. Из-за спины раздаётся голос: — Ты сегодня в ударе. Она оборачивается. Чан стоит с бумагами, но смотрит не в бумаги, а на неё — с той особой отеческой теплотой, которую позволяет себе только в такие моменты. — Просто настроение, Чан. — Хорошее настроение. Редкое. Надо пользоваться. Она усмехается. — Ладно, идём совещаться. Сиэль уже спустился? — Ждёт в кабинете. — Хорошо. Идём. Она кладёт пластинку на место, поправляет рубашку, закатанные рукава, заколотые волосы. И идёт решать дела. Девушка бросает взгляд на рояль, который уже устанавливают на сцене. — Надо будет разогреться и проверить инструмент перед открытием, — говорит сама себе и ныряет в служебные помещения. Чан следует за ней. У кабинета он чуть опережает её, открывает дверь, пропускает внутрь. Они входят вместе. В кабинете пахнет бумагой, табаком и немного кофе — Чан уже успел принести две чашки. Сиэль сидит на одном из стульев, собранный, с блокнотом на коленях. Чан занимает второй, положив бумаги на стол. Елена откидывается в кресле, закидывает ногу на ногу. Рубашка всё ещё с закатанными рукавами, волосы заколоты — домашний, почти уютный вид, который редко увидишь. Но глаза уже холодные, рабочие. — Докладывайте, — коротко бросает она. Чан раскладывает бумаги. — По новым людям. Бергер и Фогель сдержали слово — прислали список. Три имени в нашей структуре, которые уже взяли деньги. Двое — среднее звено, охрана складов. Один — бухгалтер, ведёт счета плантаций. Елена хмурится. — Бухгалтер? Кто именно? — Марек. Работает у нас два года. Тихий, незаметный. Видимо, самый опасный. Сиэль добавляет: — Я уже проверил его счета за последний месяц. Появились вклады, несоразмерные зарплате. Купил новую машину, жене шубу. — Идиот, — роняет Елена. — Думал, не заметят? — Жадность, — пожимает плечами Чан. — Она всегда побеждает разум. — Что с остальными? — Под наблюдением. Ждём вашего решения. Елена молчит, барабаня пальцами по подлокотнику. — Марека убрать. Тихо. Чтобы другие поняли, но не сразу. Инсценируйте несчастный случай. Сиэль кивает, записывая. — Охрану складов... — она задумывается. — Их пока не трогать. Пусть думают, что мы не знаем. Зато теперь мы знаем, что они знают. Будем поставлять им дезинформацию. Чан улыбается — тонко, одобрительно. — Мудро, фрау. — Дальше. — Итальянец, — Чан переворачивает страницу. — Прилетает сегодня вечером. Лу подтвердил готовность. Проверка показала: клиент чист, денег много, связей с нашими врагами нет. — Хорошо. Пусть работает. Но наблюдать за ним. Вдруг это подстава. — Уже, — кивает Сиэль. — Двое моих людей будут в зале под видом гостей. — Отлично. Елена берёт чашку с кофе, делает глоток. Морщится — остыл. — Чан, кофе бы свежий. Тот поднимается мгновенно. — Сейчас, фрау. Выходит, оставляя их вдвоём. Сиэль смотрит на неё. В глазах — вопрос, который он не задаёт. — Что? — спрашивает она, чувствуя взгляд. — Ничего. Просто...ты хорошо выглядишь сегодня. Она усмехается. — Даже с закатанными рукавами и больной грудью? Он замирает на секунду. Потом отводит взгляд. — Я...не знал, что у тебя болит. — Проехали. Не бери в голову. Он кивает. Но в глазах — тень. Чан возвращается с кофе — дымящимся, ароматным. Ставит перед ней. — Спасибо. — Всегда пожалуйста, фрау. Она делает глоток, довольно жмурится. — Так. Дальше. Что по новым хозяевам? Есть контакты? Сиэль раскрывает блокнот. — Они базируются в Праге, но уже открыли офис в Вене. Прикрываются строительным бизнесом. Глава — человек по имени Коварж. Бывший военный, потом бандит. Жёсткий, умный. Есть информация, что он лично приедет на следующей неделе. — Надо встретить, — говорит Елена спокойно. — По-своему. — Устроить засаду? — Нет. Слишком очевидно. Просто...понаблюдать. Посмотреть, с кем встретится, куда пойдёт. И главное — не спугнуть. — Понял. Чан добавляет: — У нас есть человек в их пражском офисе. Мелкая сошка, но доступ к документам есть. — Надёжный? — Деньги берёт. Пока надёжный. Елена кивает. — Хорошо. Работаем. Она допивает кофе, ставит чашку на стол. — Сегодня вечером я буду в зале. Сначала проверю рояль, потом переоденусь. Костюм Клаус привезёт. Сиэль поднимает бровь. — Тот, с открытой спиной? — Ты видел? — Случайно. Когда ты его покупала. Она усмехается. — Надеюсь, понравится. — Ты в нём... — он замолкает, подбирая слова. — Будет эффектно. — Это и требуется. Чан прячет улыбку в усы. — Разрешите идти, фрау? — Да. Работайте. Они встают, направляются к двери. У порога Сиэль оборачивается. — Елена. Она поднимает голову. — Будь осторожна сегодня. Что-то мне неспокойно. Она смотрит на него долго. Потом кивает. — Я всегда осторожна. Он выходит. Елена остаётся одна. Смотрит на дверь, за которой он исчез. — Знаю, — шепчет тихо. — Поэтому ты здесь. Локация: Общий зал «L'Ombra» Время: 14:30 Елена еще какое-то время сидит в кабинете одна, работает с бумагами, делает пометки. Потом встает и выходит в зал. У лестницы перехватывает Сиэля — тот как раз собирался на второй этаж. Она берет его за бицепс, останавливает. Рука твердая, но не грубая — хозяйская. Сиэль замирает под её рукой. Битцепс напрягается под пальцами — реакция на прикосновение, которую он не может контролировать. — Алекса привлеки к нашим делам, — говорит она тихо, но четко. — Его заменит напарник. Пусть Алекс разберется с бухгалтером. И шороху наведет на плантациях. Не знаю...пусть яйца оторвет. В общем карт-бланш ему. А бухгалтера пусть тихо уберет. Сиэль кивает, принимая информацию без лишних вопросов. — Понял, — голос ровный, деловой. — Алекс займётся бухгалтером. Тихая ликвидация. А на плантациях...шорох? — Именно. Пусть остальные видят, что мы знаем. Пусть понервничают. Но без фанатизма. Никого не убивать — только напугать. Пока. — До каких? — Пока я не решу иначе. Он кивает, записывая в блокнот. — Я позвоню ему сейчас. — Давай. Она отпускает его руку, но взгляд задерживается на секунду дольше, чем нужно. Потом разворачивается и идёт к роялю.Сиэль смотрит ей вслед. Потом трясёт головой и поднимается наверх — звонить Алексу. Елена садится на круглый стул, проводит пальцами по клавишам. Инструмент настроен — Чан позаботился. Тёплый звук разливается по пустому залу. Она начала играть. Сначала просто гаммы — разогревает пальцы. Потом что-то медленное, грустное. Что-то, что она играла в детстве, когда отец ещё был жив. Работники замирают, прислушиваясь. Кто-то выглядывает из служебного коридора. Девочки, уже пришедшие на смену, собираются у входа, заворожённые. Она не замечает. Она в музыке. Пальцы летают по клавишам, вытаскивая из рояля то нежность, то тоску, то тихую ярость. Всё, что она не может выразить словами, выходит через музыку. Клаус, вернувшийся с костюмом, замирает с вешалкой в руках. Стоит, слушает, боясь пошевелиться. Феликс, расставлявший стулья, садится на ближайший и закрывает глаза. Даже Чан выходит из кабинета и останавливается в дверях, сложив руки на груди. Она играет минут десять. Потом заканчивает резким аккордом и убирает руки с клавиш. Тишина. А потом — аплодисменты. Она оборачивается, удивлённая. Весь зал смотрит на неё. Девочки, охрана, персонал — все хлопают. — Фрау, это было... — начинает Аяка, но не заканчивает — слёзы на глазах мешают. Елена усмехается, встаёт. — Ладно вам. Работайте. Но в глазах — тепло. Она проходит к Клаусу, забирает костюм. — Спасибо. Всё цело? — Да, фрау. Я проверил. Ни одной паетки не отвалилось. — Молодец. Она уходит переодеваться, оставляя зал в тихом восхищении. Вечер обещает быть особенным.