Горничная

Злость ещё не до конца утихла в Штольмане. Бешенство улеглось, но раздражение оставалось внутри, цепляясь изнутри болезненными коготками. Мужчина открыл дверь, впуская Анну в дом. Она остановилась, посмотрела на него, и вдруг прохладные ладони её легли ему на шею, притянули его голову к её лицу, и она его поцеловала. Легко - не горячо или страстно. Злость уступила место нежности, раздражение разжало тиски. Оторвавшись от любимого, девушка чмокнула его в кончик носа. - Не стоит он того! - убежденно сказала Анна. И добавила строго: - Делом надо заняться, Яков Платонович! С этими словами женщина развернулась и пошла вперед по коридору. Штольман, открыв рот, смотрел ей вслед. Таким манером он скоро встретится лицом к лицу с самим собой в женском обличье. Странное ощущение! Но при всей странности - очень забавное! С улыбкой покачав головой, сыщик поспешил за любимой. Она уже подошла к помещениям, в которых жили слуги. Постучались. Послышался шорох, и через минуту дверь распахнулась. На пороге стояла Сюзанна, глаза её со страхом смотрели на пришедших. Яков только открыл рот, собираясь представиться, как на него пролился поток не прерывающейся речи. - Добрый день, мадам, месье! Вы же те самые гениальные сыщики, которые отыщут мадемуазель? Очень, очень рада! Вчера мадам и мадемуазель весь вечер говорили только о вас! А правда, что вы ни разу не проиграли, и за что не берётесь - любое дело раскрываете? Какая радость! Теперь мадемуазель будет спасена! Какое счастье! Штольману показалось, что его оглушило. Горничная открывала и закрывала рот, руки её прижимались к груди, потом взлетали вверх в непрерывной жестикуляции. Слова лились и лились, и конца им не было! Анна не выдержала первой. - Сюзанна, мы сейчас зададим тебе несколько вопросов. Очень важно ответить на них точно. Это поможет спасти твою госпожу. - Да, мадам! - Расскажи нам про день отъезда мадемуазель Клермон. Что делала она в тот день? Кто приходил в дом? Было ли что-то странное? Горничная замерла на секунду, и слова снова посыпались из неё как фасолинки в горшок. - День как день был. Вещи я собрала для поездки, одела мадам. Компаньонка её, ведьма старая, - простите, мадам, - отчитала меня за то, что не положила несессер дорожный. Так он и не нужен был, новый куплен уже, тот истрепался весь. Приходить - никто не приходил. Записку принесли от месье Бамезона. Ждать, мол, будет на вокзале, как и условлено, любит, ждёт, ручки целует. Сюзанна хихикнула, мечтательно улыбнувшись. Штольман поморщился. Ему претило, что слуги в доме знали о том, что было в письме хозяйки. Это показалось ему вольностью. Он бы не хотел, чтобы то, что он открывал в письмах Ане, стало достоянием посторонних. Быть оценённым кем-либо кроме его любимой, даже кем-то, настроенным благожелательно, означало обнажить часть своей души. Анне можно было писать по-разному: с тоской, радостью, любовью или страстью. Штольман не боялся быть смешным или нелогичным - она его понимала. Тут же горничная перевернула слова на свой лад, обесценив то, что хотел выразить влюбленный мужчина. Сюзанна тем временем продолжала: - Госпожа готовилась к отъезду. Делала последние распоряжения, встречалась с господином управляющим. Ещё один томный вздох. - Письмо написала, велела мне отнести. Потом, часа в три, они с компаньонкой сели в экипаж и уехали из дома. И всё - больше её никто не видел. Глаза девушки наполнились слезами, она открыла рот, готовясь зарыдать. Штольман не выдержал бы ещё и её слёз. Он быстро задал вопрос: - Куда ты отнесла письмо, которое написала мадемуазель Клермон? Горничная, которая уже сделала вдох, закрыла рот. - Куда? Да я уж и не припомню, месье. Помню, что это в том районе, где на лошадях гоняются. Ой, мадемуазель записала мне адрес, чтобы я не перепутала ничего. А я вернулась, спешила и не выкинула записку. Где же она? Ой, да в коридоре, в комоде, который у двери стоит. Я за веревкой шла, да по дороге в ящик сунула. - В этом коридоре? Горничная кивнула. Штольман вышел за дверь. Анна снова спросила у Сюзанны: - Так ничего необычного ты не заметила? - Нет, мадам. Так пожилой полицейский уже небось опросил всех. Пожилой полицейский? Интересно. - Здесь недавно снова была полиция? - с удивлением спросила Анна. - Нет, мадам, я имею в виду вашего мужа. Анна опешила. Пожилой полицейский - это её Штольман? Яков как раз вернулся с листом бумаги в руке. Анна присмотрелась к любимому. Нет, ничего разительно не поменялось с последнего раза, как она на него смотрела. Широкие плечи, мужественный торс, облачённый в серый костюм-тройку, длинные пальцы. Лицо сосредоточенное, в глазах ум, мелкие морщинки вокруг глаз подчёркивают глубину мысли. Лицо необыкновенное: можно вообразить сотни поколений благороднейших людей, которые сотворили это лицо и эту душу. Яков говорил, что все его предки так или иначе служили закону. Глядя на него, нетрудно было это представить. Двигался Штольман легко, в повороте плеч угадывался человек не чуждый физическим упражнениям. Неужели кому-то он мог казаться другим? Наверно, но посмотреть на него со стороны не получалось, слишком дорог ей он был. С самой первой встречи всё в нём было прекрасно, и никак по-другому Анна его воспринимать не могла. Штольман заметил её взгляд. Одними бровями спросил, что случилось. Анна сделала страшные глаза и улыбнулась. Брови ещё выразительнее взлетели вверх. Мужчина перевёл взгляд на горничную. - Скажи, любезная, у мадемуазель Клермон был сапфировый гарнитур? Если бы Штольман не смотрел внимательно на лицо Сюзанны и если бы не ждал чего-то подобного, он не заметил бы того секундного движения мышц, выдавшего страх. Мгновение спустя горничная равнодушно проронила: - Нет,месье. Не было у неё никаких сапфиров.