Часть 11 «Пропасть между»

      Урауме казалось, что сейчас его ноги откажут прямо на ходу от усталости и холода. Но, благо, Великий Сукуна сжалился и сделал еще одну остановку в небольшой заброшенной деревне на окраине леса. Полноценно назвать деревней, а тем более городом, было бы большой честью, больше уж селение из шести-семи домов. Перерыв снова в обеденное время. Урауме через силу идет искать еду на остатки денег, а Сакура следует за Двуликим, который шел в один из самых старых домов, предполагая, что там никто не живет.       Заброшенный, разваливающийся домик почти без крыши над основанием и с разгромленным содержимым. Сукуна заходит первым и, осмотрев старый грязный пыльный дом, проходит в самый дальний угол.       — Побудь снаружи.       На приказ мужчины Сакура соглашается без слов. Рядом других домов не было, точнее расположены куда дальше, словно здесь раньше жил человек, с которым не хотели не только вести беседу, но и видеться.       Пока Сакура рассматривала небольшой двор, где лежала битая посуда, детские игрушки из дерева и старые ножи, Сукуна, смягчая технику разреза, сильным ветром выводит изнутри дома всю пыль и грязь.       Ему самому не льстило спать на грязном полу, а по близости воды для мытья пола все равно нет, так бы Урауме смог очистить дом. Да и не до этого. Косметическая уборка в данный момент их путешествия — то, что надо.       Сукуна усталости не ощущал, но внутреннее опустошение давило на разум. Физически его изнурить было невозможно из-за особенности его организма — пары глаз и рта на животе, позволяющих мозгу отдыхать и больше обогащать организм кислородом, но чужое недоверие начинало его злить. Хотя он прекрасно понимал и принимал чужой страх по отношению к себе.       Проходя мимо Сакуры, Сукуна замечает напряжение в ее спине и сжатые наготове кулаки. Она больше не сидела подле него, смотря на него с обожанием и улыбкой смущения, как ранее в храме. По любой возможности старалась держаться подальше, избегая любого контакта. Их прежняя тренировка и даже словесный играющий, пусть и такой редкий, разговор, пропал полностью, а сама девушка стала куда осторожнее даже в не близком контакте с ним, сполна оценив и поняв его разрушительную силу. А он больше не ощущал щекочущее чувство в груди от ее колких фраз, так как юмор в его адрес она искоренила совсем, лишний раз не произнося ни слова. Такое впечатление, будто он сломал важную деталь между их взаимоотношением.       И когда Сукуна краем глаз своих замечал или слухом ловил спор между ней и Урауме, то появлялось желание подойти к ним и вступить в какой-либо разговор, но понимал, что первая быстро замолчит, а второй извинится за шум и поклонится. Впервые в жизни Двуликий ощущал раздражение от своего силы. Кажется, небольшой контакт с чакрой плавит его мозг.       Она бы могла быть счастлива с другими, а рядом с ним только увядала. Засыхала, как цветок без солнечного света и воды. А ведь этот цветок в его руках и стал таким. Хреновый он садовник. Только хоронить и умеет.       Сакура сидела на крыльце, найдя старое разбитое зеркало и смотря на свое отражение. Она все думала, что делать. Как быть. Ощущение, что живет в тесном кубе не покидало ее. Хотелось расправить крылья и улететь. Но куда?       Умение брать себя в руки у нее страдало, ведь так ранее она вышла замуж. Убеждала себя, что семья полная и все хорошо, но на деле было всё… одиноко. Ужасно. Холодно по ночам на двухспальной кровати.       «Длинные волосы тебе не идут. Ты же ниндзя. Будут мешаться», — как-то сказал ее бывший муж, а Сакура взяла и отрезала их.       Почему-то сейчас его слова кажутся ужасно грубыми. Да, у нее отросли волосы. И длину она любила. Сакура чувствовала себя так более женственной, милой, молодой и полной сил. Давала себе забыть, что она ниндзя.       Пока Урауме искал им пропитание, Сакура подходит к разбитому старому зеркалу, взяв нож и распускает подросшие волосы. Смотря на свое отражение в разбитом зеркале, куноичи руками расчесывает локоны, рассчитывая, какую длину отрезать. И стоило только немного провести по кончикам волос острым лезвием ножа, как рука тут же была перехвачена за кисть и выведена над головой.       — Ты что творишь?!       От холодного и гневного голоса сердце сжимается в груди от страха. Сакура перестает дышать, задрожав всем телом. Так быстро к ней подлетели, что она даже не заметила! Скорость достойная ниндзя. Тонкая кисть под чужой рукой кажется хрупкой веточкой, которую можно легко сломать. Аура за ее спиной была тяжелая и мрачная. И она прекрасно знала, кому она принадлежала.       Найдя в себе силы немного обернуться, Сакура поджимает губы. Слезы невольно наворачиваются на глазах от страха и понимая свое бессилие перед ним. А он смотрит неотрывно, держа ее руку с ножом в сантиметре от розовых волос.       Сукуна любил женщин с длинными волосами. Ухоженных. И розовые волосы были одним из качеств, которое он хотел бы видеть в женщине рядом с собой. Любил смотреть на то, как ветер играется с локонами, распушив, как листья деревьев. Нравилась легкость и простота в прическах, которые делала Сакура. Но не нравился этот всепоглощающий страх в зеленых глазах.       — Не смей их стричь, — отпуская чужую руку, так как почувствовал ее дрожь, говорит Двуликий, взяв свой гнев в руки. — Ты принадлежишь мне. И все, что есть в тебе и на тебе — моё.       Сакура отворачивается. Она чувствовала себя куклой рядом с ним, которая должна быть красивой, ухоженной и всегда говорить только те слова, которые от ее ждут.       А Сукуна наоборот — не отворачивался от красоты ее волос. Смотрел на переливающиеся между собой блеском волосы, доходящие до поясницы. Не удержался и погладил, пальцами аккуратно взяв и позволив заструиться сквозь них. Их мягкость сравнима с шелком. С настоящим жидким золотом. За эту красоту на черном рынке можно выручить столько золота, что хватит на всю жизнь одного человека.       — Концы секутся, — тихим и испуганным голосом в свое оправдание говорит Сакура, опуская глаза, стыдясь своей трусости.       — Дай мне нож.       Она была похожа на побитую кошку, которая больше не хотела ластиться на его руках. Она боялась. Не доверяла. Готова была кусаться и биться, если он… когда он нападает. А он не собирался. Не хотел. По крайней мере с ней. Что-то творилось внутри него и он не понимал что. Сукуна ощущал тягу, как к наркотику, но все же понимал ужас и бредовость своего влечения.       Сакура смиренно отдает нож, после чего напрягается всем телом — спина выпрямилась неестественно. Сукуна все видел. Все замечал. Это маленькое и хрупкое тело обманчиво. Это тело настоящего хищника и убийцы. Будь она проклятием, то была бы проклятием искушения.       Он ловко орудовал ножом, аккуратно, как можно меньше, отрезая кончики волос, где пряди секлись и розовые волосы переходили в более оранжевый оттенок. Ему нравилось прихорашивать то, что он считал своим. Гладить, наслаждаться красотой, принадлежащей только ему.       Когда Сукуна заканчивает, вонзает в землю ее нож и уходит. Ее поведение рядом с ним его раздражает. Ее страх злит. Ее недоверие угнетает. А срываться сейчас не хотелось. Это было бы минус что шагов назад. Ей не шло быть такой. Гневной, опасной и кусачей — да, но не трусливой.       Сакура тихо выдыхает, когда перестает ощущать его за своей спиной. Он уже уходил в дом, где его ожидал Урауме с небольшим кульком еды и воды.       — Даже над своими волосами уже не властна, — шепчет она и собирает обратно в пучок, вонзив в него кандзаси.       Смотря на обрезанные волосы на земле, куноичи печально прикрывает глаза. О ее психическом здоровье можно было сказать лишь одно — есть выход в открытый океан. Можно утопиться.       Очередная трапеза тем, что удалось найти — холодный рис и отварная морковка. У Сакуры нет аппетита. Не то, что бы она привереда или воротит нос, ведь порой на миссиях голодали сутками напролет. Сейчас банально еда не проходила через пищевод, словно что-то или кто-то перекрыл ей глотку.       — Мне нужно запастись водой, мой господин, — произносит Урауме. — Как скоро мы доберемся до пещеры Неупокоенных Душ?       Сакура переводит взгляд на Урауме. Тот был собран, спокоен и сдержан. Монах готов был к любым трудностям, лишь бы быть рядом со своим господином, а Двуликий не оказал ему внимания даже взглядом. Не в том он духе, чтобы считывать эмоции с лиц людей.       — Чтобы найти место, которое никто не знает, надо в начале потеряться и отчаяться от собственных поисков, только тогда твоя неспокойная душа сможет найти пещеру для успокоения и успокоиться, — поднимаясь на ноги, произносит Сукуна. — Следующий привал будет через сутки. Будьте готовы.       — Почему мы передвигаемся после захода солнца? — Спрашивает монах, считая, что они могли бы куда быстрее двигаться. — Днём было бы куда проще и теплее.       — Урауме, — раздраженно прогремел Двуликий, бросив грозный взгляд. — Ты хочешь еще раз сразиться с магами, которым еле дал отпор? Или думаешь, что я встану на вашу защиту, если будет очередное нападение, когда этим должен заняться ты?       Сакура поджимает губы и опускает голову от тембра голоса Короля Проклятий. А Урауме, на удивление держится прямо, но глаза опущены в собственном смирении.       — Простите меня за мою глупость, Великий Сукуна.       Больше никто не смел начать какой-либо разговор. Было видно невооруженным взглядом, что Рёмен Сукуна в бешенстве. Навлекать на себя его гнев не рисковал никто, отчего и Сакура, и Урауме быстро убирают место еды и кучкуются по отдельным углам. Засыпают.       Сакуре снился сон о прошлом. Снились те самые дни, когда мысли были забиты только миссиями и желанием стать сильнее. Желанием вернуть своего любимого. Она помнила все свои поражения, все свои ошибки и все свои упущения. Безмерно была рада маленьким шажками к своей победе, ведь у нее не было ни великого клана, ни выдающегося таланта. И лишь упорство помогло ей не умереть.       Пробуждение было довольно болезненным. От одного положения затекли руки под головой, а живот заболел от холода. Куноичи повернулась на полу и уставилась на пустой старый соломенный потолок. Присела на полу и осмотрелась. Никого не было. Видимо Урауме вышел за запасами еды и воды. За окном уже смеркалось. Скоро солнце сядет за горизонт и они снова двинуться в никуда.       — Привет, Сакура.       От неожиданности девушка застывает с широко раскрытыми глазами. Голос был ей знакомый и тонкий. Сакура оборачивается к двери, где стояла черная кошка с блестящими золотыми глазами, ловко и грациозно виляя длинным хвостом.       — Что ты тут делаешь? — Зная, что ее присутствие хорошее не сулит, сразу задается вопросом куноичи.       — Решила проведать тебя, — медленно подходя к ней на своих четырех лапках, мурлычет Смерть. — Вижу, жизнь у тебя поганая. Чего же ты не учишься на своих ошибках?       — …       — Ну, это твое дело. Мне просто интересно наблюдать за такими, как ты со стороны. Не хочешь вернуться в свой мир?       Вот это было довольно неожиданным вопросом. Никогда Сакура не задавалась, а хочет ли вернуться в свой мир, где была почитаема и уважаема почти всем миром.       — Не знаю, — призналась розововолосая. — Все ведь в прошлом. Думаешь, стоит?       — Тебе виднее, — пожимает плечами кошка, продолжая ходить перед ней, виляя хвостом. — Там все-таки твоя семья. Друзья. Были, конечно. Но можно было бы начать все сначала.       — Думаю, не стоит. Ты только для этого пришла?       Смерть в облике кошки улыбается. Вздернув розовый носик, она идет в другой угол комнаты.       — Нет. Хотела сообщить тебе новость. Не знаю, как ты отреагируешь… Ну, как ты говоришь, все ведь в прошлом?       — О чем ты?       — Сакура, — уходя, говорит Смерть. — Твоя старшая дочь сегодня умерла. Пала смертью слабых и повисла на петле.       — …       — Захочешь умереть, только дай знать. Я заберу тебя в последний путь.       От сказанных слов весь мир вдруг перестал существовать. В ушах зазвенело, а все голоса и шумы померкли. Лишь имя своего первенца в голове кровавыми символами образовалось в пустоте. Взгляд зеленых глаз не меняется. Не было злости. Не было обиды. Но эти глаза так же не моргали, смотря вслед уходящей кошке.       Все будто исчезло из-под ног. И все перестало существовать.       Мир перевернулся на «до» и «после». Прошлое в прошлом вдруг стало очень важным.       Ее дочь. Ее маленькая девочка. Сильная и такая талантливая. Умная. Милая. Девочка, которую она родила сама, когда не было рядом мужа. Девочка, которую она крепко держала в своих руках и вдыхала аромат искрящееся пеплом будущее Учиха. Ребенок, который помогал ей не сойти с ума.       Силы покидают тело ниндзя, оставив оболочку — женщину. Сакура горбится, скручиваясь от ужасного чувства в груди, всасывающего в себя все вокруг, как огромный водоворот, а поверх плеч словно накинулась тяжелая туша буйвола, придавив ее до самого пола. И, ощутив небывалую боль, так что другие страдания мира теперь ей кажутся никчемными, Сакура хватается за сердце, расколотое на части.       — Сарада…       Голос дрогнул. Глаза заслезились. Опущенные плечи затряслись. Сакура заплакала. Очень тихо, будто боясь своих слез.       Она понимала, что это правда жизни. Все умирают. Но почему она… сама?       Может, Сакура не видела, что творилось внутри дочери все это время? Может, война внутри нее дошла до предела и ее собственный уход стал причиной для самоубийства?       Сакура смотрела лишь на свои руки, видя иллюзию ребенка в белой распашонке. Ее ребенка. Который фантомом пропадал у нее на руках, расплавляясь в нечто красное и липкое. Будь Сакура сейчас трезва от своего ужаса, то поняла бы, что у нее паническая атака, поняла бы, что ее разум не справляется с полученной информацией. Она лишь хотела увидеть свою девочку. Понимая, что это невозможно в этом мире, Сакуре оставалось лишь смотреть на свои пустые руки.       Сукуна возвращается со двора и уже готов продолжить начатый путь дальше, но увиденное заставляет его застыть у входа. Девчонка плакала, как будто с цепи сорвалась, зажимая себе рот одной рукой и другой держась за волосы, готовая срывать их с своей головы. Он озадачен.       Он смотрит по сторонам, ища взглядом виновника слез на зеленых глазах, но никого не обнаруживает. Но она плакала. Очень горько. Навзрыд. Глотала свои слезы, не успевая даже всхлипнуть.       — Что случилось? — Присев на корточки, довольно грубо спрашивает Король Проклятий, всматриваясь в ее искаженное болью лицо. — Эй?       Он никогда не видел ее слезы без причины. Лишь в тот раз, когда стал сам той самой причиной. Подобную ошибку он не собирался допускать и был уверен, что ничего не сделал. Совсем ничего. Так, кто тогда?       Сакура помотала головой и закрыла лицо руками, ладонями надавливая на глазницы. Казалось, что сейчас она себе глаза выдавит, но Сукуна берет ее за кисти и опускает ее руки, с хмурым выражением лица смотря на ее, заплаканное, красное.       Глаза. Ее зеленые глаза были в ужасе. В диком неописуемом отчаянии. Они даже не видели его перед собой. Ее рука тряслась в его хватке, словно девушку знобило. Она не видела никого вокруг. Она не слышала и не слушала ничто. Дикая, сочащаяся кровью, боль читалась в ее глазах, что от перехватываемого дыхания не могла даже пискнуть.       — Я тебе говорю! — хотел пригрозить Сукуна, но понимает, что этот трюк сейчас не сработает, когда видит ее безумно сильно трясущиеся руки. — Скажи, что случилось, черт возьми!       «Пожалуйста,» — в последнем предложении читалось между слов. Он смягчился, но виду не подал. Ее хрупкие руки в его ладонях кажутся слишком бледными. Бледнее, чем обычно. Холоднее, чем должно быть. Безжизненны. Он видит, как вселенская боль топит ее в себе. Видит, как что-то непомерно тяжелое и горькое настигло ее душу и кутает в коконе кошмара.       «Да что с ней?» — Задавался вопросом Сукуна, который лишь пару часов назад видел ее совершенно другой.       Она начинала тяжело дышать ртом, одной рукой держась за сердце, а другой мертвой хваткой вцепившись в пальцы Двуликого, ища помощи. И Сукуна удивляется ее жесту — она держалась за него, как тонущий человек, пытающийся спастись, держась за соломинку.       — Я могу что-нибудь сделать? — «Хоть что-нибудь». — Сакура, посмотри на меня.       Не смотрит. Сакура лишь плачет, уже в голос. Не стесняясь и не боясь, что ее слезы и истерика могут разозлить Сукуну. Отчаяние от боли вынуждают ее стать маленькой девочкой, плачущей перед большим взрослым, надеясь, что ей помогут. В реальности же… ничто ей помочь не могло.       — Убей… меня.       Двуликий не верит своим ушам. Смотрит в ее глаза, которые не видели ни его, ни окружающий мир. Подумав, что она под чьей-то магией, всматривается в ее лицо, но там было лишь людское горе. Горе, говорящее за нее.       Неужели ее боль настолько непосильна ей, что смерть кажется единственным выходом?       Никогда ранее не бывавший в роли слушателя, Сукуна теряется и опускает ее руку, но девушка, как умалишенная сильнее хватается за его пальцы, чуть ли не вонзаясь ногтями в кожу и прижимая к своей груди, после чего сгибается до самого пола, касаясь ее лбом, продолжая рыдать. В этом жесте он видел отчаяние и мольбу. И это было невыносимо…       Сукуна сидел подле, ощущая силу, с которой она сжала его руку, прижатую к сердцу, что колотилось с бешеной скоростью. А когда в комнату заходит Урауме с припасами, Двуликий лишь качнул головой, требуя оставить их одних.       Вся поза Сакуры — собранная в калачик на коленях с его рукой в крепкой хватке, кричала о ее безграничном одиночестве. Ей было так больно? Больнее, чем когда он надругался над ней? Кто же осмелился сделать это с ней? Сукуна тянет свою свободную руку к ее лицу, вынуждая ту посмотреть на него. Но она вырывается, плача. Впала в истерику своих слез. Начала кричать и биться в его сильных руках, прося оставить ее. Прося убить.       Женщины. Какие же вы эмоциональные…       Вынуждая утихомириться и, силой потянув ее к своему колену, Сукуна схватывает четырьмя руками разбушевавшуюся и впавшую в истерику куноичи, обнимая, как огромное одеяло, пытаясь без резких сил усмирить ее.       — Убей меня… Пожалуйста!       — …       — Прошу тебя, убей!       Она вопит, как раненый зверь, взвывая от нестерпимой боли, пульсирующей в каждой ее клетке. Даже с его силой кажется, что Сакура сейчас вырвется с его хватки всех четырех рук! Но она не использовала чакру, не была в состоянии взять ее под контроль. И слава Богу.       Через несколько минут она перестает вырываться, но продолжает сжиматься и выть от боли. Ощутив, что она ослабила свою силу, Сукуна аккуратно укладывает ее к себе на две пары рук справа одним боком, продолжая держать ее руки, как и ноги, собрав их у себя между колен. Сакура уже не сопротивлялась, смирившись и поддавшись чужой силе. Но плакать, увы, не перестала. Лежа на его руках, спиной прижимаясь к сильной груди, куноичи наконец-то почувствовала утешение, найдя ту самую подушку, в которую можно выплакаться. Сукуна сидел молча и спокойно, смотря на неиссякаемые слезы, впитывающие его рукава кимоно, давая ей возможность прийти в себя.       — Пожалуйста, отпусти. Прошу тебя… уходи, — просит она, сглатывая ком в горле. — Не хочу, чтобы ты меня видел такой.       «Такой» — слабой, сломленной и беззащитной. Простой женщиной. Обычным человеком. Абсолютно голой в своих чувствах. Безмерно ранимой, как ребенок.       — …       Сукуна закрывает глаза, но не уходит. Вздохнул. Не хочет, чтобы ее такой видели? Он не будет смотреть. Видимо, и сил для сопротивления у нее не осталось, раз ничего не сказала. Сакура тянула его рукава, пряча лицо в сгибе огромного локтя левой руки, чувствуя, как другая левая рука, что расположена ниже, осторожно пытается обнять за талию, пока две правые руки покоились на ее бедрах, словно были готовы закрыть ее маленькое и хрупкое тело в крепкий замок.       Сколько времени прошло, пока она так плакала? Много. Больше, чем обычно терпение Сукуны это позволяло. Но он проявил собранность. Стойкость. Храбрость. Стал мужчиной для этой женщины. Принял ее слезы. Увидел ее слабость.       Раньше это казалось ему отвратительным — утешать кого-то. Но сейчас Сукуна чувствовал себя важным — особенным. Проявляя терпение и мужество к ее слабости, Двуликий, пусть и не проникся чувствами к ее горю, но попытался не сделать хуже.       И в конечном итоге Сакура засыпает, иногда тяжело дыша и всхлипывая сквозь плотно сжатые глаза. Сукуна перебирал ее волосы, поглаживая розовую макушку своей острой щекой и вдыхая ее запах. Все тело затекло от неудобной позы, но он продолжил сидеть так, терпеливо ожидая ее успокоения.       Она была слабой сейчас. Пугливой. Раненой. Не осталось и следа от ее чудовищной силы. Она была девушкой. Женщиной. Уязвимой и нежной. А он мужчиной.       И это чувство ему нравится. Ощущение, как бьется ее сердце сейчас в его сильных, но аккуратных объятиях. Как тепло греет их тела. Как злость — на причину ее слез, то гаснет, то разгорается внутри снова и снова. И как же хочется не отпускать, держать рядом всегда подле себя и, черт возьми, выколоть глаза всем, кто посмеет на нее посмотреть.       Сукуна прикрыл глаза, вдыхая солоноватый запах, похожий на карамель. С ужасом понял, что чума мира людского тоже его коснулось. Та самая бич, которая сводит с ума и вынуждает биться в агонии своих чувств. Чертова любовь.       — Часть души моей, — тихо, чтобы не разбудить свою пташку на руках, произнес Сукуна, утопая в нежности к женщине перед собой, готовый раствориться от своих чувств. — Так долго пытался искоренить человека в себе, а ты доказываешь мне ровно обратное. Мое успокоение.       Он решит любую ее проблему. Не даст ее в обиду. Но ведь… это он — ее проблема. И это он дал ее в обиду. Сукуна понимал, что рядом с ним она зачахнет и никогда не зацветет.       Путь никто не продолжил. Сукуна оставил ее с Урауме, а сам ушел на раздумья за пределы дома. Сакура спала на голом полу, погрузившись в глубочайший сон.       Так прошла ночь.       Где был Сукуна, о чем думал и что задумал, известно было только ему. Урауме же решил не мешать его мыслям и остался охранять своего друга.       Даже во сне и сквозь пелену усталости Сакура пускала слезы и скулила, обнимая себя за плечи. Возможно, что все навалилось разом, а может и вправду принятие неизбежности для нее было тяжелым шагом? Путь и вся жизнь в каком бы мире она ни была все равно терниста и опасна. Тяжела для ее хрупких плеч. Но это не значило, что Сакура не справится.       С первыми лучами солнца она открывает глаза и с ужасом осознает, что проспала весь вечер и ночь. Рядом стояла чашка с водой и небольшая булочка хлеба. Сакура ощущала, как отекло ее лицо и как щиплет глаза, а во рту пересохло, словно она пережила тысячу лет жажды.       Воспоминания пятнами появляются в голове, а стыд и еще больший ужас накрывает ее с головой. Сейчас, когда она собрана с мыслями, полна сил, выспалась и пришла в себя, кажется, что вчерашняя истерика так неуместна и так ужасна! Ей было безумно стыдно. И очень страшно. Вдруг, Сукуна сейчас посмеется и в лицо укажет о ее слабости? Вдруг, скажет, что готов выполнить ее просьбу и убить? Она была такой… глупой.       Отпив воды, Сакура откусывает булочку, но, ощутив, что аппетита нет, складывает еду в свою дорожную сумку и встает с места. Никого не было. Совершенно.       Выйдя на улицу, так же никого не обнаруживает. Сходив в уличный сортир и, умывшись холодным снегом, который поможет ей от отека лица, Сакура приводит себя в порядок. Распушив длинные розовые волосы, собирает все локоны в один пучок и пронзает красным кандзаси. И от понимания, кому это украшение принадлежит, душа разрывается на части. Но, ощутив, что руки после снега намокли, Сакура искала чем бы вытереться и обнаруживает прекрасный белый шелковый платок. И почему-то стало только хуже на без того раненой душе.       Услышав хруст снега, Сакура оборачивается и замирает. Сукуна стоял неподалеку, готовый к дальнему шествию. А Урауме мирно ожидал приказа подле него.       Он был такой… огромный. Невероятно сильный. Совершенно легко одет в такую холодную погоду. Зачесанные назад волосы розового цвета немного развивались на встречном легком ветре, а пара глаз были прикрыты. Две верхние пары рук были собраны на могучей груди, а нижние покоились по швам штанов. Странно, что его кимоно имело лишь два рукава, но широкие, чтобы вместить сразу четыре руки. Никогда раньше Сакура не замечала, что на шее у Сукуны деревянные бусы и старая металлическая монета на веревочке, а мочки ушей проколоты для серег. В профиль его лицо угловатое и четкое. Челюсти и подбородок выразительные, брови темные и местами рваные от старых шрамов. Лицо светлое, на щеках кожа впалая, выражая скулы и слабый живой морозный румянец. А глаза… совсем небольшие, глубоко расположены в глазницах, отчего веки выраженные и широкие. А сам разрез глаз довольно узкий с короткими черными ресницами, как верхние, так и нижние. Хоть на правой стороне лица и была деревянная корка с прорезью для глаз, но все равно взгляд был таким же. А губы широкие… Нижняя пухлее, чем верхняя. Над ней и прямо под острым носом небольшая ямочка. Рёмен Сукуна по рождению красивым не был, но стал таковым со временем своего развития. В нем не было ничего выразительного и красивого. Он был обычным. Но то, что он — Двуликий, что именно он — Сукуна, тот самый Король и делало его особенным. Красивым с его татуировками и необычностью. Со своей харизмой и невероятной яркостью.       Урауме зовёт ее с собой, так как Двуликий не стал даже обращать на нее внимание. Он так же прокладывал путь, идя впереди, а Сакура и Урауме плелись позади.       Сегодня погода была прекрасной! Ветер гулял по тающим тропам. Уже появлялись небольшие лужи на земле. Весна наступала на удивление и радость скоро. На ветвях появлялись птицы, доедающие бруснику, а звери потихоньку поднимали свои головы после спячки. От такой красоты даже настроение поднималось.       Но их ходьба длилась недолго. Они дошли до огромного города, защищенного вокруг каменными ограждениями и высокими вратами. Сукуна шел целенаправленно в эту местность, но вскоре остановился на полпути.       — Снова передышка? — Спрашивает Урауме, удивившись.       Наступает молчание. Сукуна смотрит на ворота деревни и думает. Собирается силами и духом, чтобы произнести то, к чему готовился весь день.       — Нет, — ответил Двуликий и не смотря на девушку, обращается к ней. — Ты можешь быть свободна. Иди.       Сакура не верит своим ушам. Смотря на широкую спину Короля Проклятии, куноичи в шокированном состоянии застывает.       — Продолжим, Урауме, — так же безжизненно произнес Сукуна.       Сам же Урауме не понимает происходящего. Он смотрит то на хозяина, то на девушку. Когда Сукуна продолжает свой путь, то ему ничего не остается, кроме как идти следом. А Сакура… остается на месте.       Когда куноичи собирается сделать шаг в сторону Двуликого, то заставляет себя остановиться. Смотрит на шумный город, в который он ее привел и снова на уходящие две фигуры. Урауме прощался одним лишь взглядом, желая ей доброго пути и счастливой жизни, понимая, что вряд ли теперь их судьбы переплетуться.       Получив то, чего хотела, Сакура не ощущала той радости, которую ожидала. Стало плохо на душе, тягостно и тяжело от отсутствия привычных ей мужчин. Сукуна и Урауме уже прилично отдалились, а Сакура стояла на своем месте.       Может, Рёмен Сукуна принял бы ее к себе, если бы она бросилась следом и обняла его?.. Может, оттолкнул бы и сказал проваливать?..       Но Сакура принимает свою судьбу. Смиряется с нею, считая, что жизнь должна наладиться без Короля Проклятий, который только и делал, что издевался над ней, делал больно и надругался.       Она не пошла за ними. Нет, увы… Сакура пошла не встречу к другой судьбе, которая ожидала ее в большом городе, далеко от Короля Проклятии.