Глава 14. В одной лодке

— Хорошо, я прикрою твой зад.

— Я больше беспокоюсь за перед.

«Пираты Карибского моря: Сундук Мертвеца»

      Только спрыгнув в лодку посреди ночи, чёрной, как самый страшный кошмар, Алан осознал, насколько на самом деле огромны корабли. Когда смотришь на корабль с земли, кажется, что он совсем крошечный, но когда оказываешься в океане, в лодке на восемь человек, понимаешь, насколько грандиозны эти творения. И чем дальше ты от корабля, тем тревожнее бьётся сердце: ветер приносит странные, незнакомые звуки, в каждом из которых чувствуется опасность; ты боишься увидеть что-нибудь в темноте, но глаза воспалённо блуждают в поисках; руки, покрывающиеся свежими мозолями, горят от усердия и соли, а во рту так сухо, будто в нём не было ни капли последние трое суток. Самое неприятное, что по мере плавания тревога не ослабевает. Только узрев наконец огни, можно вздохнуть с неким подобием облегчения — впереди бой, так что об облегчении в полной мере не может быть и речи. Путь туда проделан, — по ощущениям, он занял вечность — но обратный трудно себе даже представить. А если течение будет так сильно, что унесёт на много узлов от корабля?       Алан вовсе не был трусом, но бороздил ночной океан на лодке впервые, а какому парнишке, всего две недели покинувшему свою запрятанную в горах деревушку, не стало бы не по себе при виде большой и тёмной воды? Виду Алан, конечно, не подавал — грёб с тем же старанием, что и другие, чувствуя, как набухают вены на руках и вздуваются жилы на вспотевшем лице, — но ему было страшнее, чем на корабле в окружении упырей. Почему-то соседство с тварями, питающимися людской кровью, пугало не так сильно, как открытый океан. Должно быть, Алан чувствовал в себе силы противостоять упырям, но знал, что ничего не сможет сделать, застряв на лодке посреди большой воды или хуже — оказавшись за её пределами. Дурак, а ведь ещё предлагал мисс Кристине бежать на лодке! Впрочем, при свете дня эта затея не казалась такой уж неосуществимой… Но за днём всегда следует ночь, как за сбором зерна сбор корнеплодов.       Смутная тревога Алана передалась и экипажу Брунгильды. Моряки были непривычно молчаливы, хотя на корабле не смолкали, казалось, ни на секунду. Вероятно, дело было в том, что к вражескому судну нужно было подобраться как можно незаметнее, чтобы отряд не расстреляли из пушек раньше, чем он ступит на борт. Но наверняка громилы с прокуренными голосами, татуировками и серьгами в ушах тоже испытывали страх перед лицом воды. Там, под лодкой, в толщах океана, чутко дремали вечно голодные акулы, и вряд ли для этих зубастых тварей существовала разница между человеком и упырём. Перегрызут глотку и тому, и другому — только бы наполнить ненасытные чрева свежим мясом. Разница лишь в том, что упырём акулы смогут лакомиться дольше.       «А если скормить одного из них акулам, умрёт ли он?» — невольно подумал Алан, вскользь посмотрев на своего соседа. Мощные мускулы на голых руках пирата напряжённо работали в такт движениям вёсел. Проверить догадку было просто: достаточно толкнуть соседа, увлечённого греблей, в воду. Вряд ли при такой комплекции громила сумеет удержать равновесие.       Соблазн был настолько велик, что Алан почти решился на авантюру. Передумал в последний момент, осознав, что полетит в воду следующим. Остановила не вероятность потери собственной жизни, а то, что при таком раскладе мисс Кристина останется без защиты — в полном распоряжении мерзавца-капитана. Вдруг Себастиан решит отыграться на беззащитной женщине за смерть своего человека? Разумеется, не из чувства долга перед командой, а из своей природной злобы и мстительности — благородные чувства такому типу просто несвойственны!       «И всё-таки должно же быть у них какое-то слабое место, — продолжил размышлять Алан. — Если не зубы акулы, то что? Святую воду я не достану, да и не похоже, чтобы она помогла. Молитвы Альфонсо были бесполезны».       Вспомнив о предателе, выдавшем мисс Кристину пиратам, Алан сильнее налёг на вёсла. Сосед, который, сам того не подозревая, чудом избежал падения в пасть акулы, присвистнул, удивившись, откуда во внешне хилом мальчишке столько силы. Многие из бывалых моряков уже начали выдыхаться, а у худенького человечешки, напротив, откуда ни возьмись открылось второе дыхание. Вскоре на Алана с изумлением и интересом таращились восемнадцать пар глаз.       — Hannes heeft gelijk, — невольно обмолвился кто-то из пиратов. — De duivel, absoluut de duivel...       Вдалеке раздался первый залп. Океан вздрогнул, а вслед за ним покачнулась и лодка. Огни, крики, снова огни и пальба. Расслабившиеся пираты дружно налегли на вёсла.       Исход битвы решился за считанные минуты. Брунгильда, на первый взгляд, загнанная в угол вражеским судном, ловко ушла у него из-под носа, оставив после себя дырку в палубе. На расстоянии было трудно что-то разглядеть, но, похоже, на вражеском корабле начался пожар. Маленькие точки рассыпались по палубе и метались из одной её части в другую в попытке остановить стремительно распространявшееся пламя. Затем случилось то, что предсказывал Себастиан: вражеское судно прибавило ходу и, вместо того чтобы преследовать Брунгильду, сменило курс в направлении лодки. Следом прилетело ещё два снаряда, но оба мимо — в воду. Больше по кораблю не палили. Брунгильда, круто развернувшись, сменила курс на восток.       По мере отдаления знакомых огней и приближения вражеского судна Алана поглощало странное чувство, будто его бросили на растерзание в клетку ко льву. Таких мыслей не было, когда он покидал Брунгильду, но тревога за Кристину отступила и пришло осознание: отправить на бой, исход которого неизвестен, — лучший для Себастиана способ избавиться от надоедливого мальчишки. Быть единственным смертным среди бессмертных — значит, быть пушечным мясом. Если бы Себастиан на это не рассчитывал, он бы посадил в лодку только своих вурдалаков, которые точно — или, во всяком случае, более вероятно — вернутся назад живыми. Похоже, у Себастиана иссякло терпение или же в нем заговорил страх: однажды Алан перерезал ему горло, так что вполне был способен повторить свой опыт, но уже со знанием дела. Бессмертным тоже свойственно трястись за свою жизнь, что, в свою очередь, лишь доказывает, что не такие уж они и бессмертные.       — Span jezelf! We zijn er bijna! — гаркнул один из пиратов.       Алан инстинктивно задрал голову. Вражеское судно было уже совсем рядом. Не зря оно оказалось быстроходнее: корабль уступал по размерам Брунгильде, а ещё имел на один парус больше. Сквозь мрак ночи на носу судна простирала руки пышногрудая женщина, а над высокой реей развивался Бургундский крест. Весёлого Роджера нападавшие приспустили, но ещё свежи были воспоминания о том, как колыхался, когда корабли стояли вплотную.       Пираты на то и пираты, что показывают истинное лицо, только когда враг оказывается беззащитен. До тех пор они добрые торговцы, трюмы которых полны отнюдь не награбленного золота, а товаров, купленных в далекой Индии или сказочном Китае. Совсем как Беззубый, притворявшийся простым коком. И как Альфонсо, делающий вид, что он добропорядочный христианин. Как Себастиан, зовущий себя добрым и справедливым, но продающий людей в рабство. От мысли о последнем Алан поджал бледные губы. Наверное, ликует, что избавился от проблемного мальчишки. Лишь бы сдержал данное обещание…

***

      Через четверть часа лодка пришвартовалась близ борта. Мускулистый сосед Алана бросил верёвку. Пожар на корабле уже потушили, а вместе с ним и любые огни, чтобы избежать преследований. Но в этом и состояла главная ошибка испанцев: из-за их осторожности враги пробрались незамеченными.       Когда Алан ступил на борт, то удивился царившей там тишине. В то же время ему стало не по себе: в ночь нападения на Святую Изабеллу тишина была такой же — рождала чувство, что все вымерли. Куда же исчез экипаж? Бой не был настолько ожесточённым, чтобы противник понёс такие потери. Ответ крылся глубоко в недрах корабля, где после попадания снаряда образовалась течь. В ней же и была причина, по которой простая лодка смогла сравняться со столь быстроходным судном.       Кто бы что ни говорил, а испанцы — на редкость жадный до богатств народ. Вместо того чтобы облегчить корабль, выбросив в океан награбленное добро, они изо всех сил старались заделать дыру. Жадность — главный из всех человеческих пороков; грех, с которого начинаются все прочие грехи. Тем, которого снедают гордость или гнев, намного тяжелее управлять, чем тем, кто одержим жадностью. Гнев и гордыня питают человека, в то время как жадность делает его слабее, в особенности когда есть, что терять. Из жадности бедный может стать богатым, но на этом всё и кончается: стоит обзавестись богатством, человек вгрызается в него и ни за что его не отпустит — даже под страхом смерти. Таких людей, ошибочно считающих, что они на вершине мира, проще всего сбросить с их воображаемого Олимпа. В конечном счёте богатство не имеет никакой ценности, когда ты мёртв.       Не мешкая, пираты разбежались по палубе в поисках сечи. Один Алан ступал осторожно, прислушиваясь к каждому шороху. Себастиан всё же соизволил расщедриться и выделил ненавистному мальчишке саблю, держать которую с непривычки было жуть как неудобно. Алан бы предпочел простой нож или тот кинжал, который стащил из коробки в цирке, но приходилось довольствоваться тем, что имел. Железная рукоятка сабли неприятно холодила кожу, в то время как сердце гулко стучало в груди.       Это был страх? Немного поразмыслив, Алан понял, что перепутал страх с другим чувством, которое, однако, чем-то на него похоже, ведь тоже заставляет кровь вскипать в жилах. Охотничий азарт. Такой же, как в детстве, во время похода на кабана с отцом. Пьянящее, волнующее ощущение предстоящей борьбы с сильным зверем. Почему бы лишний раз не доказать Себастиану, что смертный мальчишка может выйти победителем из игры, из которой выходит победителем не каждый бессмертный? Кровожадная ухмылка кольнула юношеские уста. Алан увереннее обхватил рукоять сабли и шагнул вперёд — в темноту, в которой таились его враги.       Но врагов как таковых не было. Лишь однажды раздался сдавленный стон и тут же стих. Алан, однако, не расслаблялся: бродил по борту, держа саблю наготове. Заглянул и в одну из кают — вероятно, капитанскую, — но не нашёл в ней никого живого. Стол был перевёрнут, постель смята, на полу валялись осколки посуды — последствия брошенного снаряда.       Когда Алан вышел из каюты, то увидел, как его временные товарищи обмениваются знаками. Один указал головой вниз, другой кивнул и странно усмехнулся.       — Omdat iedereen beneden is verzameld, hebben ze veel goud. Is het de moeite waard om zoveel goeds naar de zeeduivel te sturen?       — Je weet dat goud het laatste is waar we in geïnteresseerd zijn.       — Dan... is het tijd voor de maaltijd? Misschien kunnen we de jongen tegelijkertijd opeten?       — Ze zeggen dat de Schotten slecht bloed hebben. En hij is ook verwant aan de zeeduivel.       Затем пираты рассмеялись и, крадучись, направились к трюму. Алан хотел пойти следом, как вдруг наткнулся на что-то мягкое. Это было тело. Судя по всему, оно принадлежало испанцам, не своим.       Своим? Алан поморщился из-за того, что начал считать грязных пиратов своими. Люди Себастиана могли напасть на него с тем же успехом, что и испанцы, поэтому не стоило вздыхать с облегчением, обнаружив труп с одной из сторон. Точнее, стоило, но с другим облегчением — не с дружеским, а с облегчением за свою собственную жизнь.       Кстати, про свою жизнь. Опасаясь, что незнакомец может быть ещё жив, Алан упер острие сабли ему в голову и только затем пихнул испанца ногой. Но предосторожность была излишней: испанец не шелохнулся, не говоря уж о звуках. И правда мёртв.       Наклонившись, Алан перевернул тело. Как и предполагал, на лице незнакомца был ужас — тот же, который в своё время отпечатался на лице Бернулли. На шее рдел свежий укус, из которого продолжала сочиться кровь. Вот кто издал тот странный писк, прежде чем замолкнуть навсегда.       Шорох. Алан не успел обернуться, как его рот зажала чья-то окровавленная ладонь. Ещё через миг Алан почувствовал смрадное дыхание на своей шее. Он не успел осознать происходящее, как толкнул неизвестного локтем под дых со всей силы, а затем, потеряв равновесие, завалился вперёд, вовремя упёршись ладонями в доски. Медлить было нельзя: Алан схватил саблю и вскочил с колен, обернувшись в поисках врага. Сабля скользнула совсем рядом — Алан едва успел увернуться от её удара.       Ещё один взмах пришёлся справа. Глаза наконец различили смутно знакомый силуэт, но не успели сфокусироваться на нём: неизвестный нанёс новый удар, лезвие прошло в паре миллиметров от носа.       Алан вовремя отпрыгнул и, не медля, выбросил саблю вперёд. Удар вышел ощутимо слабее, чем у врага. Алан подумал, что управился бы с палкой лучше, чем с саблей. Себастиан специально дал оружие, с которым будет труднее сладить. Едва ли бы на корабле не нашлось ни одного ножа.       Алана захлестнула злость. Он вскричал и что было силы занёс саблю. Неизвестный прохрипел от боли, но поспешил нанести новый удар. Алан увернулся от направлявшейся к нему сабли и, ловко вывернув свою, полоснул нападавшего по животу. Тот выронил саблю и схватился за живот.       Брызнувшая кровь окропила по-девичьи бледное лицо Алана. Рука выпустила оружие, и оно со звоном ударилось о доски. Алан медленными шагами направился к неизвестному врагу, и чем ближе он был, тем больше понимал, что враг не такой уж неизвестный.       Это был сосед по лодке, над убийством которого Алан намедни размышлял; тот, кто должен был стать другом, а не врагом хотя бы на время сечи. Видимо, такова судьба этого пирата: пойти на корм акулам.       Алан и сам не мог сказать, откуда у него взялись силы поднять за грудки мужчину на две головы выше себя. Ещё сложнее объяснить, как удалось перекинуть сопротивлявшегося пирата за борт. Но остальное понятно: почуяв свежую крови, акулы тут же окружили жертву и сделали своё грязное дело.