Безымянный сад

Lost in my own world Now I care for dead gardens… Nightwish «Dead Gardens»

Он появился внезапно — из маленького проулка между «Снейком» и примыкающим к нему магазинчиком для рукодельниц. Бесшумно выскочил позади и щекотно ущипнул за бока, как проделывал это в школе, притворяясь Фредом. И Гермиона, как и прежде, с визгом подскочила. — Джордж! — Гермиона! — передразнил он со смехом, и у нее не нашлось больше слов, потому что непонятно было: возмущаться или хохотать вместе с ним. Пока Джордж с явным удовольствием наблюдал за произведенным эффектом, она молча разглядывала его. Ветер топорщил рыжие волосы на затылке, конец небрежно намотанного полосатого шарфа свисал едва не до колен. Джордж оставался единственным из друзей Гермионы, кто продолжал носить школьный шарф — спустя столько лет. И она была уверена: делай это она, или Рон, или даже Гарри — никто не избежал бы косых взглядов и осторожных вопросов. Но Джордж Уизли плевал на общественное мнение, и общественное мнение почему-то покорно терпело. Гермиона невольно сравнила его с Роном: тот умел выглядеть брутально, а ее стараниями даже стильно, но — без небрежного шика, так присущего Джорджу. — Ну, мы пойдем или постоим здесь еще, любуясь друг другом? Я, в принципе, не против: погода хороша. — Куда пойдем? — встрепенулась Гермиона, выходя из задумчивости. — Ты ведь куда-то собиралась, нет? — С чего ты взял? Джордж закатил глаза. — Ты подошла закрыть окно и была в пальто. Замерзла? Гермиона слегка покраснела. — Ну... да. Да, собиралась. Знаешь, просто подышать, работала с утра. — Да уж, — протянул он, осуждающе качая головой. — Ты с работы уже вторые сутки не уходишь, ты в курсе? — Рон был со мной. — О, как это романтично: годовщина свадьбы без отрыва от производства… — Джордж, прекрати! — Только и знаешь: Джордж, прекрати, Джордж, перестань… — Да ладно, хватит, перестань! — Вот видишь! Гермиона рассмеялась, прикидывая про себя, сколько времени у нее есть, прежде чем зелье снова потребует вмешательства. — Хорошо, перестала. Идем. Немногие знали, что Косой переулок не просто переходит в другую улицу, и уж тем более не упирается в тупик, а заканчивается чудесным маленьким парком. И немудрено: вела туда заросшая плющом покосившаяся арка, на которой при большом желании и остром зрении можно было разобрать полустертые слова: «Безымянный сад». Но тому, кто не обманулся невзрачным входом и, движимый любопытством, проник под арку, открывался сказочный мир. Увитые дикими розами беседки, ажурные мостики через неглубокие ручьи, очаровательные холмы и узкие чистые тропинки между ними. Здесь никогда не бывало плохой погоды — по крайней мере Гермиона ни разу не попала под дождь, не видела туч и не замерзла. Кто создал это место, когда, почему оно было именно таким — она не нашла информации в открытых источниках, а копать глубже, против обыкновения, не стала, решив оставить Безымянному саду тайну, как часть его очарования. — Итак, она… — Замужем. — Джордж мельком взглянул на нее и снова сощурился на небо, жуя травинку. Гермиона прикусила язык, переваривая услышанное. Джордж не впервые крутил роман с несвободной дамой, и Гермиона не лезла с советами, однако про себя осуждала: рискованно и нечестно. Неправильно. Джордж, в отличие от нее, понятию «риск» придавал полярно противоположное значение, а отношения с замужними пассиями ценил за свободу от обязательств. Гермиона подобрала в траве камень, обратила в клетчатую салфетку и стала выкладывать из сумки нехитрую снедь, прихваченную по дороге. Джордж наблюдал за ней из-под опущенных ресниц. Кусок пирога, пара яблок, тыквенный сок. Не то чтобы пикник — так, перекусить. Иногда они бродили по закоулкам Сада, но чаще просто сидели здесь, на зеленой поляне на берегу маленького холодного пруда. Здесь тоже была осень, и старый дуб, под которым развалился Джордж, ронял в черную воду листья-кораблики. — У нее никчемный муж, которого она не любит, но вполне готова терпеть за деньги и имя, — монотонно произнес он. Гермиона взглянула на него, но промолчала. — Почему ты не говоришь мне, что думаешь об этом на самом деле? — Джордж рывком поднялся и сел ближе к импровизированному столу. Взмахом палочки он рассек яблоко на аккуратные дольки и захрустел, глядя на Гермиону. — А что ты хочешь услышать? — она взяла целое яблоко и стала задумчиво перекатывать в руках. — Не знаю. Правду. То, что ты об этом думаешь. — О чем «об этом»? — она тряхнула головой, словно отгоняя муху, и выпустила яблоко из рук. — О твоей любви к разорению семейных гнезд? Ты уверен, что хочешь слышать мое мнение на этот счет? И неужели ты думаешь, что не знаешь его? — Ты расстроена, — он дотянулся до ее локтя и тронул за рукав. — Да, я немного расстроена, — Гермиона безотчетно покрутила кольцо на безымянном пальце. На внутренней стороне было выгравировано имя Рона, а на его кольце — ее имя. — Я расстроена, потому что ты дорог мне, и я не хочу, чтобы ты был одинок. — Я не одинок, — улыбнулся Джордж, но она перебила: — Ты понимаешь, о чем я. Ты не должен быть один всю оставшуюся жизнь. А порхая, как мотылек, от одного огонька к другому, ты не найдешь себе пары, Джордж, — она осеклась, испугавшись двусмысленности своих слов, но он снова потрепал ее по руке, рассеянно глядя куда-то вдаль, за пруд, за зеленый холм, за горизонт. — Не надо дергаться, упоминая слова «пара», «двое», «половина». Я не инвалид, и со мной не нужно осторожничать, как с больным. Его негромкий голос звучал ровно, отрешенный взгляд блуждал по траве, но Гермиона смотрела на его пальцы. Они словно жили отдельной жизнью, методично превращая аккуратные дольки в яблочное пюре и лохмотья кожуры. Пальцы-предатели. Она накрыла их рукой, и они замерли, а Джордж повернулся к ней. — Что? — Ничего, — Гермиона покачала головой и протянула ему кусок пирога. — Только не порти его, лучше съешь. Джордж пару секунд смотрел на Гермиону, словно не понимая, о чем она толкует, потом улыбнулся и взял пирог. — О'кей. И ты давай тоже. Некоторое время они молча жевали, прихлебывая тыквенный сок, а потом скормили крошки уткам в пруду. Иногда удавалось затащить сюда и Рона — и ему здесь тоже нравилось. Но все же он предпочитал квиддичные матчи. В лавку Гермиона вернулась грустной, но отдохнувшей. Безымянный сад всегда оказывал на нее благотворное действие, успокаивал и снимал усталость. Она вспомнила деятельные пальцы Джорджа, терзающие яблоко. Ну вот и как бы она ему рассказала о Малфое? Ее раздражало, что Малфой, даже отсутствуя, пролезал в ее мысли и неожиданно показывался в неподходящие моменты. Хотя, разве были в ее жизни подходящие для него моменты? Малфой-в-мыслях тащил за собой школьные воспоминания — ведь другого Малфоя Гермиона не знала. И это тоже не радовало: было, было там, далеко, в прошлом кое-что темное и неясное, о чем она давно запретила себе думать и почти уже забыла. Но появился Малфой, черт его дери, и скелет в шкафу глухо загремел костями. Шкаф... Гермиона аккуратно поставила на стол, где тихо булькало в котле зелье, чашку с дымящимся кофе, присела и невидяще уставилась в окно. Шестой курс — да, именно тогда ей начали сниться странные сны. Первым был тот, о подземельях мэнора, Темном лорде и Метке на руке Драко. После этого сна Гермиона полдня ходила сама не своя, вздрагивая при виде любого блондинистого слизеринца, — в каждом ей виделся Малфой, — а потом не выдержала и отправилась в Выручай-комнату, искать учебник Принца-полукровки. Сейчас уже и не вспомнить, почему он казался ей корнем зла. И вот там, в Выручай-комнате, с ней что-то случилось — или даже не там, она действительно не помнила. Она нашла дверь, а что было дальше — неизвестно. Очнувшись в полутемном коридоре, Гермиона поняла, что прошло несколько часов, но чем они были заполнены — она не знает. Это было ужасно, вот что она помнит до сих пор. Тогда она убедила себя, что дело в переутомлении и стрессе: это был нелегкий год. Впрочем, простых лет им в Хогвартсе не выпало. А вот после... После этот странный провал обрел новое значение. Когда Рон лишил ее невинности, ей бы и в голову не пришло, что что-то не так, если бы не его неловкое замечание, которое открыло ей глаза: лишать было нечего. Проблема была не в Роне — он отнесся к этому довольно ровно, проблема была в ней самой. Смущенная и расстроенная, Гермиона была оглушена. В отличие от Рона, которого даже не стала ни в чем разубеждать, посчитав это ниже своего достоинства, она-то твердо знала, что никогда и ни с кем... Однако, факты говорили сами за себя. Спортом она особенно не занималась, все свои несерьезные травмы помнила наперечет. Оставалась вероятность врожденного дефекта, но, будучи дочерью врачей, Гермиона просто не могла бы об этом не знать. Тогда впервые она связала свое потрясение с тем провалом в памяти, и по спине пополз мерзкий холодок. Неужели кто-то воспользовался ею — в школе!.. — и не погнушался заклятием? Разумеется, она ни с кем это не обсуждала, и со временем, наверное, сумела бы похоронить паршивые мысли глубоко в подсознании — все равно разобраться было уже нереально. Сумела, если бы не сны. Они приходили редко, но запоминались — может, потому что были очень просты и, казалось, бессмысленны. Лунный свет вырывает из темноты жуткую громадину Исчезательного шкафа, внутри что-то скребется, этот звук вгоняет в ступор, и она стоит, окаменев, и неотрывно смотрит, и слышит, слышит этот страшный шорох, а он все громче и громче, и вот уже звенит в ушах, и сейчас случится что-то страшное, окончательное, и остались жалкие секунды, но она их упустит и останется здесь, уже навсегда, навсегда... Все. Тишина, собственная постель, рядом Рон. Только сон, только проклятый шкаф — что в этом страшного?! Гермиона не понимала, но чувствовала связь Шкафа с тем днем, Днем Провала в Памяти. Шкаф привел в Хогвартс Пожирателей, но было что-то еще... Чей-то страх. Чье-то отчаянное одиночество. И она чувствовала их остро, как свои. Запах пыли, душно, ей хочется выйти, но она не знает — как, где дверь; а перед ней раскрытая ладонь, призрачно-белая в голубом холоде лунного луча, и на ней птица, мертвая маленькая птица, просто воробей, только мертвый, и хочется закричать, пронзительно и отчаянно, но горло сдавило, и воздуха нет, нет, как нет выхода отсюда, никогда, никогда, никогда... Точка. Гермиона просыпалась в слезах, не понимая их причины, и давилась рыданием — зарывшись в подушку, чтобы не разбудить Рона. Холодные камни пола, мантия комком на коленях, снова темнота и проклятая луна в высокое стрельчатое окно, и у окна — высокая худощавая фигура, она видит только спину, только черный силуэт, облитый зеленоватым светом, и хочет окликнуть, и боится сделать это, а незнакомец, будто услышав, медленно поворачивается, и она почти видит его лицо... Обрыв связи. Гермиона снова в своей спальне, но Рон не спит — обнимает ее за плечи и гладит по волосам, баюкает как маленькую, встревоженно заглядывает в глаза. — Что с тобой? — Плохой сон. Я кричала? — Нет... Плакала. Так горько, так... — он не находит слов, а ей становится еще хуже. Потому что незнакомец из сна ее не пугает: он вызывает чувство фатальной утраты и невыносимой тоски. Что, что она, черт возьми, там потеряла? Эти сны — воспоминания? Кто-то показывает ей кусочки прошлого, которые никогда не сложатся в целую картинку. Гермиона прижимается к мужу, крепко, как только может, и прячет зареванное лицо у него на шее, трется мокрой щекой о легкую щетину, ищет спасения и забытья. И почти находит, и сны постепенно отступают... А потом приходит Драко Малфой. Из транса горьких воспоминаний ее вывел звук таймера. Гермиона встала, неуверенно, как сомнамбула, взяла с полок нужные ингредиенты и механическими движениями стала нарезать. Странно, но сейчас рука ее была точна, и пораниться не грозило, хотя она вряд ли осознавала, что именно сейчас крошит. Ее несло по волнам памяти. Третий курс: казнь клювокрыла, насмешки Малфоя, ее отличный удар. Они с ребятами еще долго его вспоминали. В тот момент ее просто трясло от ярости, и сейчас все вставало перед глазами так ярко, словно было вчера. Гермиона аккуратно ссыпала в котел с зельем нарезанное, прикрыла крышкой, перевела таймер и лишь после этого бросила нож, бухнулась на стул и с силой потерла руками лицо. Она неравнодушна к Малфою, и так было всегда, с первой встречи. Она криво усмехнулась — еще как неравнодушна, — вспомнив порезанный палец, чайную кружку. Перчатку с монограммой. Гермиона потрясла головой. Пора ей самой попросить у Элен валерьяновой настойки. Ничего, Малфой ей — точнее, Селебра Вите, — не понадобится еще целых пять дней: приличный срок, чтобы привести нервы в порядок. А сейчас надо послать сову Рону, может, получится отправиться домой вместе. Она мечтательно вздохнула. Хотелось в нормальный душ и в свою постель; хоть и в лавке все это было, но дом есть дом. Всего два дня, а она вымоталась, словно работала неделю, и голова совершенно дурная: школьные воспоминания вместе с Малфоем и близнецами, казалось, вылезают из ушей, и Рон непременно ее разоблачит. Гермиона взглянула на котел с мирно дремлющим зельем и вышла в кабинет. Сегодня задерживался Рон: сдавали пятничный номер. Убежала, шумно распрощавшись со всеми, Элен; неторопливо собрались и ушли Айзек с Даксом; появилась Саша, и они выпили кофе, наслаждаясь тишиной и покоем перед ночным наплывом — Саша называла это так, и Гермионе случалось убеждаться: она права. В отличие от Рона, она не могла запросто явиться к нему в редакцию, как он в лавку. То есть Рон, конечно, не раз настаивал, что она может, но ей было неудобно мешать. Там вечно царил аврал, веселая паника и нескончаемый, какой-то фееричный бардак, из которого неведомо каким чудом вылетал в мир очередной свеженький номер «Пророка». Гермионе в редакции всегда были рады, но она чувствовала себя не в своей тарелке, предпочитая дожидаться мужа в лавке или дома. — Сегодня хорошая выручка, — заметила она, глядя, как Саша копается в кассе. Та кивнула, соглашаясь. — В этом месяце с деньгами будет хорошо, — добавила Гермиона больше для себя, чтобы избавиться от нездорового ощущения связи с Малфоем. Это все воспоминания о дурацких снах — они окутали ее, как душное пыльное покрывало. Слишком много Малфоя в ее голове. Он. Просто. Клиент. Точка. Когда Рон прислал третьего патронуса с извинением, она с сожалением вздохнула и, наконец, засобиралась. Обернувшись у дверей, Гермиона случайно поймала странный Сашин взгляд — задумчивый и будто сочувствующий, — но та быстро отвела глаза и занялась витриной. Точнее, сделала вид, отметила про себя Гермиона, слегка растерявшись. Однако, спрашивать было неловко, от Саши таким путем ничего не добиться: замкнется и слова не проронит. Да и вообще — просто показалось. Она постаралась выбросить из головы глупости и твердо пообещала себе завтра взять валерьянки. Просить у Саши не хотелось: Гермиона боялась, что снова увидит этот странный взгляд, и это уже не покажется. Попрощавшись, она вышла на улицу и с наслаждением вдохнула морозный воздух. Ночи стали почти по-зимнему холодны, намекая, что дневное солнце — лишь иллюзия, скоро зима вернет себе трон и завоюет мир. Как Темный лорд. На этом месте Гермиона поздравила себя с чемпионством по дурным мыслям по итогам дня, решительно шагнула в сторону выхода из Косого и тут же ахнула от неожиданности: он появился внезапно — из-за угла...