Вспомнить все

I will let the memory heal I'll remember you with me on that field Poets of the Fall «War»

— Джордж, — выдохнула Гермиона, прислоняясь спиной к решетке ворот. — Что... Что ты здесь делаешь? — Я был в «Снейке», тебя там не оказалось; что тебя нет в Норе, я знал, — невозмутимо перечислил тот, — несложная цепочка умозаключений и неплохое знание твоей непостоянной натуры привели меня сюда. Она слабо улыбнулась, опираясь на заботливо протянутую руку, и прошептала: — Я совершенно без сил. — Мадам желает продолжить путь на руках верного рыцаря? Гермиона тихо рассмеялась, пихнув Джорджа в бок, и напомнила себе, с кем разговаривает. Она и рада была собраться, если бы не проклятая слабость. Словно все силы ушли в землю — вместе со слезами. Это беспокоило и настораживало, но даже думать над этим сейчас было физически трудно. — О'кей, раз тебе получше, как я вижу, может, расскажешь, что ты здесь делала? Время не сказать чтоб подходящее, не считаешь? Сквозь привычно шутливый тон звучала тревога. Гермиона взяла себя в руки и, тщательно подбирая слова, начала отвечать: — Я просто устала, наверное. В последнее время много работы... навалилось. Знаешь, то-се... Может, это просто осень. Погода не ахти... Джордж бросил на нее косой взгляд, и она порадовалась, что в неверном свете фонарей не разглядеть ее заалевших щек. Ну да. Легкий утренний морозец, сухие, солнечные дни. Определенно не худшая осень в жизни. Навалилось работы? В ее отлаженном как часы заведении? Дурацкие отговорки, ясно как день. С другой стороны... Малфой, ночующий в ее кабинете. Не лучшая в мире тема для разговора с Джорджем. — Ты же всегда любила осень. Он же не уймется. — Я любила не осень. Просто сентябрь для меня несколько лет подряд означал Хогвартс, друзей и волшебство. И день рождения, — добавила она, подумав. — Ну, день рождения у тебя был до и будет после, — улыбнулся Джордж, и Гермиона ухватилась за брошенную соломинку. — Ну да. А сейчас сентябрь прошел, и любить нечего, — вздохнула она, разводя руками. Джордж снова странно на нее взглянул, но на этот раз в его глазах мелькнуло что-то новое. У Гермионы екнуло в груди. Господи, да что с ними со всеми, что происходит вообще? Странные взгляды, странные поступки, странные мысли. И она в эпицентре чего-то, подспудно назревающего, но еще скрытого непрозрачной завесой; а невидимый враг — в разы опаснее врага явного, ибо как бороться с невидимым?.. — День рождения и друзья, — сказала она, чтобы сгладить, наконец, этот неловкий момент. — Больше осень любить вроде не за что. Кстати, о днях рождения, — вспомнила она с облегчением, — Чарльз приедет к Молли на праздник? Джордж фыркнул. — Думаю, после всех сов, что она посылала ему насчет прошлогодней неявки, он уже сидит на чемоданах. Гермиона подавилась смешком, закашлялась и, не сдержавшись, расхохоталась. В этот смех — до слез, до колик — вылилось все напряжение минувшего дня. Глядя на нее, засмеялся и Джордж. Так они и ввалились в Нору, задыхаясь и кашляя: смеяться в воронке аппарации — не шутки. И никому не стали ничего объяснять: ни ворчавшей Молли, ни Артуру, ни Рону, который появился следом за ними — после того, как тоже заглянул в «Снейк» и не обнаружил там жены. — Как дела с нашим иностранцем? Элен поставила на край стола поднос с чашками, кофейником и зеленой бутылочкой, присела на стул и с любопытством посмотрела на Гермиону. — М-м? — отозвалась та, с трудом выныривая из задумчивости. Последние полчаса она просидела за столом, совершенно безучастно разглядывая витиеватое письмо о повышении арендной платы. Наш иностранец?.. — Все идет по плану, — Гермиона изобразила деловитую сосредоточенность. — Свое зелье он получит в оговоренный контрактом срок... И уберется домой. Элен бросила на нее острый беличий взгляд и тут же опустила ресницы. — Послушай, — она взяла с подноса бутылочку, — ты в последнее время немного напряжена и выглядишь усталой... Я попросила Айзека сварить тебе укрепляющее зелье, — Элен наполнила из бутылочки чашку Гермионы и подвинула к ней. — Давай-ка выпей. Это поможет. Гермиона смягчилась, тронутая такой заботой. — Спасибо, милая. Это то, что нужно, — она сделала глоток. — О, даже вкусно. Айзек молодец, передай ему. — Обязательно, — сверкнула улыбкой Элен. — Когда закончится, принесу еще. Тебе нужно больше отдыхать. — Отдохнем. Вот закончим с этим заказом, и все войдет в колею... — Гермиона осеклась. Допив зелье, она аккуратно отставила чашку и взглянула на часы. — Пора нашему гостю появиться. Элен с готовностью кивнула и встала, забирая поднос. — Если понадобится помощь — до девяти я здесь. — Спасибо, — Гермиона благодарно улыбнулась Элен и проводила ее взглядом, не в силах отвести глаз от закрывшейся двери. Скоро она вновь отворится, и появится Малфой. Больше всего на свете ей хотелось оказаться подальше отсюда. Но она не знала силы, способной сдвинуть ее с места сейчас. ...И все равно ему удалось застать ее врасплох. По въевшейся привычке Гермиона решила перепроверить, все ли готово к предстоящей ночи — ночи во имя Селебра Виты. Собственно говоря, проверять было почти нечего: узкий серебряный нож, похожий на ритуальный кинжал, и котел с зельем ждали на столе в полном порядке. Недостающими ингредиентами были Малфой и волшебная палочка. Гермиона машинально нажала пальцем на кончик ножа, проверяя остроту. Задумавшись, она не услышала негромкого стука двери. — Так-так-так, Грейнджер, — прозвучало за спиной. Она замерла, вцепившись в край стола. «Так-так-так, Поттер!» — явственно всплыло в голове, и перед глазами пронеслись обрывки школьных будней. Гнусавое, торжествующее «так-так-так» означало неприятности и обещало беду. Школа, чертов Малфой, школа и он... Что-то еще с этим связано, что-то, постоянно ускользающее. Так-так-так — застучало в висках. Гермиона сжала пальцы в кулаки, унимая легкую дрожь, и повернулась к Малфою. Увидев ее, тот слегка изменился в лице, но все же договорил: — И чем сегодня мне придется здесь заниматься? — Займись самообразованием, не теряй времени, — буркнула она, пытаясь разобрать навязчиво лезущие в голову неясные воспоминания. Неожиданно Малфой взмахнул палочкой и, глядя куда-то вниз, произнес: — Эпискеи! Гермиона почувствовала, как палец кольнуло и тут же окутало приятным теплом. Растерянно оглядев руку, она увидела исчезающий крохотный порез и потек крови. — Тергео, — выпалил Малфой, еще раз поспешно взмахнув палочкой: кровь исчезла. Гермиона ошеломленно таращилась то на собственную руку, то на него. Она, видимо, укололась кинжалом и даже не заметила, но важно совсем не это. «Эпискеи», «Тергео»... у нее кровь. Это уже было! — И не говори, что опять я виноват, — Малфой поднял руки, будто защищаясь. — Почему ты все время пускаешь себе кровь при виде меня? Это что, какой-то ритуал? Ритуал... Темная магия... Незнакомые заклинания... Знакомый голос. — О господи, — еле выговорила Гермиона, оседая на край стола, чтобы не упасть. — Господи... нет. Не может быть. — Грейнджер, ты в себе? — Малфой обеспокоенно вгляделся в ее лицо. — О чем ты говоришь? С кем вообще ты разговариваешь? Она неверяще смотрела на него во все глаза. — Это был ты! Ты, черт тебя дери! Там, в Выручай-комнате! Малфой побледнел и отшатнулся, опасливо озираясь на дверь. — Где я был? Что ты несешь, Грейнджер, ты свихнулась, что ли? Ты слишком много работаешь. — А ты слишком много себе позволяешь! — выкрикнула Гермиона, теряя остатки самообладания. Невероятно, но картинка сложилась — впервые за много лет; словно в темной комнате, где она блуждала, натыкаясь на углы, вспыхнул свет, и неясные тени обрели сущность. Она вспомнила. ...Тот давний сон — о подземелье Малфой-мэнора, где Драко получил Черную Метку, — наградил Гермиону манией почище, чем у Гарри, который как одержимый преследовал Малфоя весь шестой курс, подозревая во всех смертных грехах. Но в тот проклятый день она отправилась в Выручай-комнату, пропустив решающий квиддичный матч, вовсе не за ним — она хотела найти учебник Принца-полукровки. Однако нашла не книгу, а Драко... — Я вспомнила, понял? Шестой курс, Выручай-комната — и ты, чинишь там этот проклятый шкаф! Малфой сглотнул, облизал губы и прищурился. — Ты, значит, вспомнила. Ну что ж, давай поздороваемся заново, Грейнджер. Гермиону затрясло. Слишком много информации обрушилось на нее, слишком неожиданно. Слишком не вовремя. ...Они стоят друг напротив друга, по ее подбородку ползет струйка крови из-под лопнувшей корочки на губе. Той зимой простуды Гермиону просто преследовали. Она ждет нападения, но Драко удивляет. Он поднимает палочку и произносит: «Эпискеи... Тергео», заживляя ранку и убирая кровь. Она до сих пор помнит свой шок от его действий. Оказывается, она помнит... все это время помнила. Это пряталось в глубинах подсознания, запертое заклинанием Малфоя. «Обливиэйт!» — и все обрывается. Нет Исчезательного Шкафа, нет шестнадцатилетнего слизеринца, произносящего черные заклинания, которых нет и быть не может в школьной программе. Нет мертвой птицы, знаменующей очередную неудачу Малфоя. Нет Гермионы, шарящей по его карманам в поисках пачки сигарет. Нет его рук, прижавших ее к каменному полу, нет шелковистых волос, щекочущих шею; нет его губ, касающихся ее лица. «— Так что, Грейнджер? Что скажешь?.. Все еще хочешь, чтобы я тебя отпустил?..» Всего этого нет, как и мантии, брошенной ей на колени, и худощавой фигуры на фоне окна, и криков, доносящихся со стадиона. Ничего не было — все развеялось, как дым малфоевских сигарет. Одним взмахом палочки уничтожен день из жизни Гермионы Грейнджер. А он — он ведь все эти годы помнил. Жил с этим — невозмутимо, не моргнув глазом. Прошел мимо, стряхнув пепел на ее школьную мантию. Гермиону захлестнула ярость, густо замешанная на горькой обиде. — Поздороваемся? То есть мне пожелать тебе здравствовать? Почему ты не сдох в финальной битве, Малфой? Почему бы тебе не погибнуть в бою, как множество твоих и наших соратников? Почему именно ты выжил? Зачем? Малфой побледнел еще сильнее, а на щеках загорелись алые пятна. — Хочешь снова обсудить наших и ваших, Грейнджер? Хочешь поговорить о войне и наших ролях в истории? — Нет! — вырвалось у нее. — Я хочу поговорить о нас! Почему ты сделал то, что сделал? Почему я? — Да ну? Все я? Мне казалось тогда — я и сейчас уверен, — ты хотела этого не меньше меня! — Не меньше?.. — Да! — Малфой тоже разъярился и перестал оглядываться на дверь. — Да, я хотел тебя, и по сей день себя за это ненавижу! Он рванул застежки плаща и не глядя швырнул его на спинку дивана. — Тебя, маленькую дрянь, дешевую выскочку, грязнокровку. Я не должен был, но хотел. Особенно, когда ты разобралась, наконец, со своими чертовыми зубами. Он хмыкнул, а Гермиона глубоко вдохнула, чувствуя, что ей не хватает воздуха. Она не понимала, почему стоит и слушает эти внезапные откровения. — Не то чтобы я испытывал недостаток в плотской любви, — он заметил, как она его слушает, и взял себя в руки, приняв высокомерный вид. — И когда я получил тебя — там, в Выручай-комнате, — мне вполне хватило. Я больше в тебе не нуждался. — Восхитительно, — выдавила Гермиона. — Я в тебе вообще не нуждалась. Ты не имел права так со мной поступать, ты... ты... Драко Малфой стал ее первым мужчиной. Она не знала, как произнести такое вслух, да что там — она не знала, как уложить это в голове и как жить с этим дальше. — Да что ты, — усмехнулся Малфой, пока она подыскивала подходящие слова. — А тогда тебе понравилось. Я отлично помню и уж точно не ошибаюсь. Зачем ты явилась в Выручай-комнату, вместо того чтобы скакать на трибунах? Зачем, Грейнджер? Гермиона поняла, что никогда не убедит его в своих истинных мотивах в тот далекий день. Да и сама уже не была уверена в них. — Я искала не тебя, но доказывать ничего не собираюсь. Ты дрянь и подонок, Малфой, дважды: за то, что сделал, и за Обливиэйт после. Он прищурился и снова по-змеиному облизал губы. — Если ты действительно вспомнила все, то не можешь отрицать: я предлагал вариант оставить память. От тебя требовалось всего лишь честное слово — я готов был поверить. «— Все, что ты здесь видела, ты забудешь, переступив порог. Ты никому и никогда не расскажешь ни обо мне, ни о птице, ни о… прочем. Я даю тебе один единственный шанс, Грейнджер, здесь и сейчас: ты дашь мне слово — и я ему поверю. Только здесь и сейчас. И поверь — ты его не нарушишь. Я жду…» Да. Да, черт возьми, он оставлял ей шанс. Она сделала выбор сама. Потому что невыносимо было бы встречаться с ним день за днем в школьных коридорах и видеть равнодушный взгляд, скользящий мимо. Обливиэйт — и она снова не знает, что эти капризные губы могут не только брезгливо кривиться, уродуя бледное лицо; блеклые, вечно прищуренные глаза в темноте светятся, как у кошки; а руки умеют быть нежными, а взгляд — ласковым... Теперь, наверное, он смотрит так на свою жену. А она, Гермиона, какого-то дьявола снова помнит. — Что же твой чертов Обливиэйт оказался так недолговечен? — Ну согласись: для шестикурсника и несколько лет — весьма неплохой результат, — он внимательно присмотрелся к ней и вкрадчиво произнес: — Знаешь, если тебе так невыносимо сознавать, что ты потеряла, мы можем повторить. Обещаю, на этот раз Обливиэйт будет окончательным. Остатки здравомыслия вопили Гермионе, что рукоприкладство недопустимо и безобразно, но она лишь мысленно отмахнулась, приближаясь к Малфою. В конце концов, она не собирается развязывать драку, но уж на пощечину имеет святое право. Звук удара прозвучал пистолетным выстрелом. Только Малфой не собирался благородно подставлять другую щеку: он молниеносно схватил Гермиону за руки и швырнул на диван. И прежде чем упасть, она внезапно вспомнила о Джордже — наверное, просто потому, что за последние годы привыкла думать о нем в трудную минуту. Или он сам ее приучил, Джордж...