Ньюпорт

There's something wrong with me chemically Something wrong with me inherently Depeche Mode «Wrong»

Это не могло долго продолжаться. Если на то пошло, это вообще продолжаться не должно было. Зелью больше не нужно было ничье вмешательство, только время. Немного времени — три недели. Двадцать один день, в течение которого Малфою незачем здесь появляться. Он ушел лишь под утро, когда начали заниматься первые рассветные лучи. Гермиону не тревожило, что Саша его увидит: во-первых, для всех, кроме нее, он по-прежнему оставался странным иностранцем с дурацким именем, а во-вторых... Саша — это Саша. Она наблюдала в окно, как Малфой вышел на улицу, остановился и посмотрел вверх. Гермиона вздрогнула. На мгновение показалось, что сейчас он помашет ей, совсем как Джордж, но он, конечно, этого не сделал. Лишь едва заметно усмехнулся, не сводя с нее глаз. Она проводила его взглядом до самого поворота в маленький проулок, откуда было удобно аппарировать, и потрясла головой, пытаясь прийти в себя. Остаток ночи они провели на диване. И немного на полу. А началось со стола, откуда ей так мучительно хотелось сбросить к черту котел с драгоценным зельем... Гермиона-безумная ликовала. Гермиона-разумная впадала в отчаяние. Она не знала, как ей управляться с собой — такой. Странной. Чужой. Гермиона села на стул и уронила голову на скрещенные руки. Дверь открылась без стука, деликатно скрипнув. Приблизились тихие шаги. На стол, коротко звякнув, аккуратно опустилась чашка, распространяющая дивный кофейный аромат. Шаги незамедлительно удалились. Еле слышно притворилась дверь. Саша — это Саша. И ничего не нужно объяснять. — Тебе не мешало бы отдохнуть. Рон сидел на пуфике у лестницы и настороженно вглядывался в лицо Гермионы. — М-м, — невнятно отозвалась она, вешая пальто. Сколько раз она делала это? Вешала пальто на один и тот же рожок, ставила туфли на одну и ту же полку. Сколько завтраков, обедов и ужинов провела в одной и той же кухне за одним и тем же выскобленным столом? Все это составляло ее жизнь: рогатая вешалка, полосатые коврики, скрипучая дощечка — седьмая от входной двери. Эта дощечка была, видимо, неким талисманом дома Уизли — так, по крайней мере, предположил, виновато пожимая плечами, Артур. Все махнули на нее рукой, и Гермиону это возмущало... поначалу. Сколько дней она билась над этой дощечкой? Рон сначала посмеивался, а когда перестал, Гермиона прекратила делиться с ним этой проблемой. Да, скрипучая дощечка, не признававшая авторитета Гермионы Грейнджер и плюющая на самые хитроумные заклинания, была проблемой. Она нарушала гармоничную картину мира и бросала вызов. Чертова дощечка... Гермиона колдовала над ней украдкой, втайне от домашних. Потому что было уже странно так заморачиваться над подобной ерундой. Ну то есть все считали это ерундой, а Гермиона устала объяснять, насколько нет. Сколько раз... А сколько раз Драко Малфой имел ее на диване? А в душе? Проклятье. — Гермиона, ты меня слышишь? Рон не собирался довольствоваться ее неопределенным «м-м», а значит, диалога не избежать. Она вздохнула и попыталась сосредоточиться на том, что он говорит. — Слышу. Ты же знаешь, я не могу сейчас: у меня лавка, у меня этот дорогой заказ... — Ничего с твоим заказом не случится, — отрезал он, поднимаясь с пуфика. — Судя по всему, ты вложилась в эту работу слишком уж самоотверженно. Посмотри на себя. Гермиона машинально бросила взгляд в зеркало. Ее безумное альтер эго развратно подмигивало в отражении: «Сколько раз?.. Сколько раз, дорогая, сколько разразраз...» Она тряхнула головой, отводя глаза. Рон понимающе хмыкнул. — Я как муж требую законного внимания, — он обнял ее за плечи и поцеловал в затылок. Гермиона усилием воли подавила желание отстраниться: ей казалось, что, несмотря на горячий душ, она насквозь пропахла Малфоем. — Пойдем, налью тебе чаю. Она позволила ему увлечь себя на кухню, где витал коричный аромат — верная примета яблочного пирога. Гермиона безучастно наблюдала, как Рон возится с чайником, и старалась не разреветься. Да, все это составляло ее жизнь: уютное тепло кухни, где она так редко готовила, но никогда не оставалась голодной; запахи пирогов. И глаза Рона, ее мужа, выжидающе-настороженные. Всегда. Он всегда ждал ее прихода и того, что однажды она не придет. А потом придет сказать, что уходит. Гермиона ведь не из тех, кто способен исчезнуть без объяснений, он это знал, и она знала. Они не говорили о таком — да и с чего бы? — но она чувствовала: он всегда ждет. Боги, боги, Рон, не надо бояться. Твои страхи радостно призовут к тебе боггарта, и он обернется реальностью. — Ну как? — с беспокойством поинтересовался Рон, глядя, как она отпивает чай. — Замечательно, — Гермиона благодарно улыбнулась. Чай и впрямь удался: пахнущий травами, и немного костром, и, в общем, летом, он успокаивал не хуже настойки Элен. Рон довольно ухмыльнулся. — Так что скажешь насчет отдыха? Гермиона обреченно уставилась в чашку, ища ответ в рисунке чаинок. — У тебя уже есть варианты? — Ну, я думал, может, махнем на море? На пару недель?.. Ну хорошо, хотя бы на неделю, — поспешно исправился он, видя, как она меняется в лице. — Солнце, чайки. Пляж. Будем валяться на песке, ужинать в прибрежных ресторанчиках, собирать ракушки. В его голосе, глазах, позе было столько надежды. Гермиона не выдержала и улыбнулась, сдаваясь. Может, и в самом деле поездка пойдет ей на пользу. Она заслужила отдых, в конце-то концов. «Отдыха у моря заслуживают примерные жены, — вкрадчиво шепнул мерзкий голосок новообретенного безумия. Те, кто не изменяет хорошим мужьям не пойми с кем, в закрытом кабинете, наврав всем про цейтнот...» — Заткнись, — беззвучно шепнула Гермиона, — заткнись ты, тварь. — Прости, что? — озадаченно переспросил Рон. — Отличная идея, — «повторила» она, вложив в голос максимум сердечности. — Когда отправляемся? Ньюпорт неожиданно пришелся Гермионе по душе. Мелкая галька пляжа под расстеленным покрывалом вполне сходила за СПА-процедуры; парусные лодки сновали по волнам, украшая горизонт. Это место славилось приятным климатом: мягкая зима и нежаркое лето. Рай для любителей парусного спорта. Осень тоже вполне хороша, заключила Гермиона, твердо пообещав себе отрешиться от всех тревог и событий последних дней. По утрам она просыпалась раньше Рона и любовалась им спящим. Он всегда спал очень крепко и тихо, едва различимо дыша; во сне беспокойная морщинка на лбу разглаживалась, придавая ему безмятежный вид. И Гермиона не видела его глаз — и извечного ожидания в них. А ведь это недоверие, грустно думала она, с нежностью разглядывая лицо мужа. Он так умеет любить, но так и не научился доверять. Un-confido... Невидимые пылинки танцевали в первых солнечных лучах, по номеру разносился запах кофе, заставляя Рона открывать сначала один глаз, принюхиваться и только потом открывать второй. Гермиона тихо смеялась и раздергивала занавески. Днем они ели жареную индейку и паштет из вырезки в ресторанах на набережной, гуляли по зеленым паркам, бродили по базарчикам, выбирая сувениры на память; раз даже сплавали под парусом в открытое море. Гермиона ощущала себя девчонкой, отпущенной на волю птицей, больным, победившим рецидив. Она позволяла морю врачевать свои странные, невидимые раны и не вспоминала о Малфое. Ни днем, ни утром, ни вечером. Вот только ночи... Их ночи стали другими — для Гермионы. Ее всегда коробила болтовня девчонок о том, кому, когда и что приходилось имитировать. И Джинни грешила этим, и даже Луна разок туманно призналась. Гермиона не то чтобы осуждала, но тихо гордилась тем, что у нее-то все по-настоящему... Здесь, в Ньюпорте, она поняла: ей просто повезло. И везло долго, несколько лет, так долго, что лимит везения был, по-видимому, исчерпан. Она больше не хотела собственного мужа. Вероломно изменив ему с Малфоем, гребаным хорьком, как предпочитал называть его Рон до сих пор, — изменив всего раз, — она больше не хотела его как мужчину. Открытие потрясло ее, но не сразу. Сначала она искала причину в смене климата (ну да, они ведь уехали в чертову Африку), в накопившейся усталости (раньше она же никогда не уставала), в стрессе (стресс — это вам не какая-нибудь там война). Впервые, отдаваясь Рону, она не теряла мысли, а методично перебирала их, силясь побороть панику; при этом не забывала двигаться в такт и издавать нужные звуки в нужных местах, чем шокировала сама себя. Откуда в ней это? Неужели в женщине такое заложено на уровне инстинктов? Неужели все без исключения обречены на это — рано или поздно? Нет, скорее всего, это с ней что-то не так, и если не пройдет само, ей обязательно помогут в Мунго... В терзаниях она неожиданно быстро уснула, и во сне пришел Малфой. Проснувшись среди ночи, горячая и мокрая, Гермиона в ужасе поняла, что в Мунго ей не помогут. Потому что все с ней было в порядке. Два часа привычных и проверенных ласк мужа не разбудили ее, а несколько минут проклятого сна — где был тощий Драко Малфой со своими длинными пальцами и шелковой челкой — довели до исступления. Гермиона осторожно поднялась с кровати, чтобы не разбудить Рона, хотя его не потревожил бы и сход лавины с крыши отеля, и, пошатываясь, побрела в ванную. В зеркале отразилась Гермиона-безумная в полный рост, торжествуя и хохоча. Она моргнула, отгоняя наваждение, и дрожащей рукой отвернула кран. Малфой, черт тебя дери. Что с ней творится? Она не просто ненавидела его — так, что сердце сбивалось с ритма и тяжелело дыхание, — она боялась: себя и своих реакций на него. Проклятый... проклятая... Она прикрыла глаза, глубоко дыша, пытаясь остановить безумную мешанину образов в голове. Малфой в плаще и перчатках; плащ Малфоя на диване; зелье пеной оседает на краях котла; Рон болтает с Элен, поджидая Гермиону; пальцы Джорджа крошат яблоко; Рон протягивает ей билеты на квиддич в свете ночного фонаря; Рон встречает ее в Норе, буравя своим ищущим взглядом; Малфой толкает ее на диван и нависает сверху, шипя что-то... Рука, не повинуясь отчаянному зову разума, прошлась по груди, задев сосок, заставив стиснуть зубы; скользнула по черному атласу халата и отвела подол... ...Малфой врывается в душ, замирает на мгновение, пожирая глазами ее всю — от влажных волос до пяток; Малфой впивается ей в губы садистски-жестким поцелуем, душит зародившийся крик; Малфой вжимает ее в стену душевой, его член упирается ей в поясницу, а его пальцы — скользкие, наглые — уверенно проникают туда, где все еще горит острое и болезненное желание, еще такое новое и чужое; Малфой вскидывает ее бедра и насаживает на себя, вколачиваясь грубо и торопливо, не заботясь о том, что ее голова бьется о стену, и она не замечает этого; его мокрые губы на ее мокрых щеках, его волосы забиваются ей в рот — насквозь мокрые, но все же белые, белые до невозможности... Тусклая лампочка нервно мигнула несколько раз, передавая неведомое сообщение. С тихим звоном лопнул стакан, и осколки ссыпались в керамическую раковину, расписанную садовыми цветами. Гермиона с придушенным стоном сползла на пол, рука бессильно упала с пылающего бедра. Рон никогда не доводил ее до стихийных выплесков магии. Малфою достаточно было присниться. — Гермиона? — осторожный стук в дверь и тревога в голосе. Снова тревога, как и в глазах. Еще не остывшее возбуждение мгновенно обратилось вспышкой раздражения. — Гермиона, ты в порядке? «Да, черт возьми, Рон, вот сейчас я в порядке. Я кончаю, видя Драко Малфоя во сне, а ты перестал меня возбуждать, представляешь, ты со всеми своими чертовыми страхами и заезженными ласками, со своими вечными тревогами — пе-рес-тал, слышишь, я не хочу тебя, господи, Рон, просто заткнись и уйди сейчас, уйди...» — Я в порядке, Рон, — выдавила она, кое-как совладав с собой. — Встала попить воды и задела стакан спросонья. Тебе нужна ванная? Я сейчас выйду. — Да нет, я просто услышал звон и решил... Извини, все нормально. Ладно, я спать. Пара шагов, и его перестало быть слышно. В этом номере интересная звукоизоляция: она не слышит его шагов, а он слышит звон стекла. Стоял под дверью, что ли? Гермиона снова подавила гнев, поражаясь: что за бес в нее вселился?.. Она вынула из кармана палочку, вяло бросила: «Репаро» и вернула стакан на полку. Умылась холодной водой, вытерла лицо мягким полотенцем, тонко пахнущим лавандой, постояла с закрытыми глазами. Прислушалась к себе: гнев улетучился, внутри царила пустота. Ни Малфоя, ни Рона, ни ее самой. Космос, вакуум, черная дыра. Может, кто-то проклял ее? Открыв глаза, она безразлично оглядела свое отражение. Гермиона-безумная убралась куда-то в темные глубины души. До поры до времени. ...До конца недели дни и ночи повторяли друг друга, как братья-близнецы. В Нору Гермиона вернулась отдохнувшей и вымотанной одновременно. Дела в лавке шли без сбоев; Джордж, как ни странно, по-прежнему крутил роман с той же мадам. Все это Гермиона воспринимала, улыбалась, раздавала сувениры, повторяла, как им повезло с погодой, — да, в Уэльсе не так много солнечных дней, и, похоже, все достались им с Роном... А в груди раскачивался безумный метроном, отсчитывая минуты до завершения варки Селебра Виты. До встречи с Малфоем. И когда Рон сообщил ей, что они приглашены на вечеринку, метроном ударил по ребрам изнутри — так, что перехватило дыхание. Ежегодная вечеринка «Ежедневного Пророка» была заметным событием в Лондоне, попасть на нее стремилось большинство мало-мальски известных светских фигур. Рон — как сотрудник газеты — принес целых три приглашения и раздувался от гордости: это было действительно большой удачей. — Чувствую себя ВИП-персоной, — выделывался Джордж, — столько дел, столько дел... Не забыть бы забрать смокинг из чистки. Извини, мам, не смогу помочь тебе с покупками в субботу: у меня запись на маникюр горит, сама понимаешь... Молли качала головой, сдерживая смех, а Гермиона отстраненно улыбалась, думая о новом платье. Внезапно ей захотелось купить новое платье и, возможно, новые туфли... и вообще захотелось на эту вечеринку. Ее давно так не тянуло выйти в свет, она не особенно любила звездные тусовки. Но метроном заходился будоражащей аритмией. Клуб «Пачмент»[1] встречал гостей феерическим освещением и оглушал музыкой, вырывающейся басами из-за толстых стен и отдающейся в груди. Метроном Гермионы радостно откликнулся и подхватил безумный ритм, заставив бороться с дрожью в пальцах. Она возбужденно озиралась по сторонам, крепко держась за локоть Рона и постоянно ощущая присутствие Джорджа с другой стороны. Чем ближе они подходили к дверям, окруженным нереальным свечением, постоянно менявшим цвет, тем больше Гермиона чувствовала себя звездой с парой хорошо одетых секьюрити по бокам, и ничего не могла с этим поделать. Возможно, следует чаще выходить на люди, промелькнуло в голове, чтобы не приходить в такой дурацкий восторг от какой-то вечеринки, сборища богатых пустозвонов и... Мысль оборвалась: Рон показал швейцару приглашения, и все трое оказались внутри. Вечеринка обрушилась на них бурей звука, ураганом цвета, сиянием — драгоценностей, шампанского, блестящих глаз гостей и хозяев. Гермиона взглянула на Рона — его запонки в виде драконов, привезенные из Ньюпорта, сверкали не хуже бриллиантов в диадеме какой-то пафосной девицы прямо перед ними; повернулась к Джорджу — тот держался с неповторимо пренебрежительным выражением завсегдатая подобных тусовок. Украдкой оглядев себя в огромном зеркале — алое платье-тюльпан, глянцевая волна кудрей на голом плече, — она сделала вывод, что они потрясающе выглядят, безупречно вписываются, и, может быть, стоит просто расслабиться и забыть обо всем, раз уж она здесь. Подлетевший официант в причудливой изящной маске одарил каждого бокалом с искрящимся шампанским, Гермиона отпила, фыркнула от ударивших в нос пузырьков и рассмеялась. Джордж, незаметно ускользнувший вперед, обернулся и нетерпеливо махнул им рукой. Рон крепко обнял ее за талию и увлек за собой — в великолепный, сверкающий хаос праздника... — Подумать только, какие люди, — раздалось над самым ухом, гнусаво-протяжно, до боли знакомо. — Я и не знал, что вы посещаете подобные места, миссис Уизли. Гермиона вздрогнула всем телом, словно попала под высокое напряжение, и выронила бокал. Ударившись о мраморную плитку, он разлетелся вдребезги, а она просто стояла и смотрела на осколки, не в силах обернуться. — Ну что вы так нервничаете, право, это всего лишь случайная встреча давних знакомых, миссис Уизли, — Малфой вышел из тени, шевельнул палочкой и спустя мгновение подал ей бокал — снова наполненный ледяным шампанским. Гермиона безропотно приняла его и ополовинила одним махом, не сводя глаз с Малфоя. Она не спросит его, какого черта он здесь делает, — глупее ничего не придумать. Ему в подобном месте самое место, скаламбурила она про себя, сконцентрировавшись на том, чтобы не упасть вслед за своим бокалом. Она была уверена, что так же разобьется вдребезги, но простое «Репаро» тут не поможет. — Что же мы молчим, миссис Уизли, — продолжал вполголоса ерничать Малфой, исполнив учтивый полупоклон. — Вы шикарно выглядите, надо сказать. Он тоже выглядел шикарно, чего уж скрывать. Гермиона невольно сравнила его с Джорджем: оба нарядные, изящные, и эта небрежная манера держаться... Она быстро обернулась: Рон стоял в дальнем от нее углу, в окружении стайки девчонок в ярких нарядах — якобы спортивных фанаток, на деле поклонниц секс-символов от спорта. Заодно с ними юные фанатки почему-то обожали и Рона, а может, им действительно нравились его яркие, живые обзоры. В любом случае, Гермионе всегда льстило наличие у мужа маленького круга своих поклонниц. Джорджа не было в поле зрения. — Неужели вы меня боитесь, миссис Уизли? — еще тише протянул Малфой, держась на дозволенном приличиями расстоянии. И ни дюймом дальше. — Я почти разочарован. Совсем недавно вы производили впечатление не только красивой, но и довольно смелой женщины... — Заткнись, — прошипела Гермиона, не выдержав. Лицо горело, к глазам подступали слезы. Она молча возблагодарила полумрак клуба и бухающие басы музыки, иначе — она была уверена — он расслышал бы, как грохочет ее сердце, проклятый безумный метроном, зазвавший ее сюда. Прямо в западню, которой она так избегала... в которую так рвалась. — Фу, это же грубо, миссис Уизли, — почти прошептал Малфой, по-прежнему держась вполоборота к ней, в-вежливые-мать-их-пол-оборота, и она парадоксальным образом слышала его шепот сквозь шум музыки и крови в ушах. — Где ваши манеры? — А где твоя жена? — буркнула она, проклиная себя за вопрос, из последних сил удерживаясь от шага к нему. — Полагаю, в обществе своих милейших знакомых, которых я на дух не переношу, — скучающе бросил он в ответ. — Позволю себе нескромный ответный интерес: а где ваш муж, дорогая миссис Уизли? — Еще раз назови меня «миссис Уизли», и я выцарапаю тебе глаза, — выдавила она, еле сдерживаясь. Ее трясло — ей хотелось думать, что от злости. Малфой, наконец, соизволил повернуться к ней и уставился в упор. Его глаза — светящиеся в темноте, как у кошки, — казалось, обожгли ей лицо. — Как же мне называть вас, миссис Уизли, — вкрадчиво прошептал он, нимало не смутившись, — если вы крепко замужем, и как раз за Уизли? Тем-самым-Уизли, звездой спортивной колонки? Взгляд бесцеремонно опустился ниже, обжигая теперь ее шею... грудь... и еще ниже... Гермиона поперхнулась воздухом и поспешно отпила еще шампанского. — Следишь за спортивными обзорами, Малфой? — А как же, — он сдул белую прядку, упавшую на лоб, выбившись из аккуратной прически, — я люблю спорт. Жаль, что пишут о нем бездари вроде вашего мужа, достопочтенная миссис Уизли, но выбирать особенно не из чего, так что... Время вдруг замедлилось и потянулось плавно, кадрами замедленной съемки магловского кинофильма. Вот она непринужденно отводит руку с бокалом в сторону, делает неуловимое движение, и в следующем кадре золотистое содержимое тягучей струей движется прямо в лицо Малфою... Она могла выносить его насмешки над собой — черт знает почему позволяя это, — но не над Роном. Не над Роном, которого она... которому... она с этим ничтожеством... Что-то взорвалось в атмосфере — а может, от ярости лопнул сосуд в ее голове? — и время вернулось к прежнему ритму. Гермиона с изумлением обнаружила свои запястья крепко, до боли, сжатыми Малфоем. Свободной рукой он развернул и толкнул ее в темноту ниши за их спиной и неожиданно выпустил. Гермиона споткнулась о какой-то пуфик у порога и рухнула на мягкий бархат круглой софы, издав задушенный вопль отчаяния. Опять, опять! Опять он хватает ее и швыряет, и снова его хриплое дыхание за плечом, и через мгновение он снова будет сверху... Нет, ее трясло не от злости, кричало тело каждой клеткой. Ее трясло от желания — безумного, черного как ночь, как беспросветная депрессия, суицидально острого, смертельного желания. Трясло и разрывало в ожидании, в предвкушении. Малфой резко задернул шторы алькова. Спустя миг его дыхание опалило шею, и Гермиона откинула голову с глухим стоном. Она не видела Малфоя, но ощущала его каждым дюймом кожи. Тяжесть его тела — уже узнаваемая, постыдно и яростно желанная, — вдавила ее в мягкий диван, и мир за шторами провалился в небытие вместе с Роном, Джорджем и вечеринкой; ошметки гордости и здравомыслия никчемным пеплом растворились в раскаленном воздухе. — Ты действительно думаешь, что я явился сюда из любви к спорту?.. — тихий смех — такой привычный и всегда неожиданный. Дрянь, ничтожество... Он даже сейчас смеется над ней. Вне себя, Гермиона вслепую рванулась на голос и впилась зубами в горячую плоть, молниеносно наслаждаясь беззащитной упругостью. Малфой охнул и резко втянул воздух сквозь зубы. Всего лишь плечо... ей хотелось вцепиться ему в горло. — Ах ты, сучка, — прорычал он и дернул за плечи, опуская ниже. Неописуемый дикий восторг овладел ею пополам с жаждой мести. Это не могло долго продолжаться. Если на то пошло, это вообще продолжаться не должно было. Последний крик сознания утонул в медном привкусе крови из прокушенной Малфоем губы. ___________________________ [1] Parchment — пергамент (англ.), аллюзия на магловский клуб «Paper»