Игры разума

This never ending story paid for with pride and fate We all fall short of glory Lost in our fate 30 Seconds to Mars «Closer to the Edge»

Это не было похоже на безумие — это было безумием. Это не было сексом, это было войной: не на жизнь, насмерть. Они не стремились что-то друг другу доказать, они хотели друг друга уничтожить. Царапины, ссадины, укусы; ее волосы, намотанные на его кулак, его кровь у нее на языке. Шипение от боли и придушенные стоны. За зачарованной шторой терпеливо ждал их мир, в котором Драко Малфой был примерным семьянином с респектабельным домом и красавицей женой. Мир, где Гермиона Уизли была верной женой и успешным зельеваром. Где они не встречались после школы. Мир-театр, мир-иллюзия. Единственная реальность сгустилась здесь, в горячем мраке алькова: боль, кровь, проклятия. И сведенные сладкой судорогой мышцы... и секундный обморок от невыносимого наслаждения... Концентрат жизни. Гермиона выгнулась, выворачивая шею, пытаясь спрятать в бархатной подушке сдавленный стон. Малфой поймал ее за подбородок и, задыхаясь, выговорил: — Кричи! Она замотала головой, сотрясаясь в судорогах и жалобно поскуливая. — Кричи! Я... наложил заглушающие чары... Никто не услышит... Кричи, мать твою, Грейнджер! И она закричала — как раненая птица. — О господи... — выдохнул Малфой и дернулся, вбиваясь в нее глубже, чем казалось возможным. — О боже-е, Грейнджер, черт тебя дери... Еще один отчаянный рывок, и он со стоном обмяк, придавив ее всей тяжестью обессиленного тела. Никто и никогда не проникал так глубоко внутрь, думала Гермиона, уткнувшись лицом ему в шею, вдыхая запах его пота. Никто и никогда... Во всех отношениях. Малфой восстановил дыхание, перевернулся и вытянулся рядом, закинув руку за голову. Гермиона различила в темноте его острый профиль и смутные очертания бледного тела — до расстегнутых брюк, которые он не удосужился снять. Спохватившись, она ощупала собственное платье, пытаясь определить размер понесенного ущерба, и не определила. — Когда ты успел наложить заглушающее? — спросила она для того, чтобы хоть что-то сказать. — Я этого не делал. — Что?! — Ты так глупо сейчас выглядишь, Грейнджер, — она слышала, что он улыбается. — Наверное, такая же красная, как твое чудесное новое платье. Оно ведь новое, да? — Скотина! — прошипела она сквозь зубы, вскакивая на ноги. В приступе охватившей ее паники пришла мысль о Роне, и сердце заныло. Он, наверное, ищет ее. Гермионе казалось, прошла целая вечность, ну или, по крайней мере, несколько часов. Наверное, ищет. И не дай бог найдет! Она судорожно оправила платье и снова плюхнулась на круглый диван, силясь разглядеть, целы ли чулки. Разумеется, нет: как могли уцелеть чулки, если сама душа ее была разодрана в клочья? Гермиона нашарила палочку и принялась возиться с одеждой. — Люмос, — прозвучало за спиной. Она вздрогнула, щурясь от света, но не обернулась. — Да не дергайся ты, — проворчал Малфой, поднимаясь с софы. — Неужели в темноте удобнее? Или тебе так противно смотреть на меня? Гермиона молчала, раздраженная насмешкой в его голосе, и он продолжил, расходясь: — А может, вам, миссис Уизли, кажется, что если оставить все в темноте, то ничего будто и не было, а? Гермиона устало подумала, что уже не реагирует так остро на фамилию Рона в устах Малфоя. Следом пришла мысль о мысли — она сказала, пусть и про себя: «фамилия Рона». Почему она не отождествляет себя и фамилию собственного мужа — после стольких лет?! — Ты не мог бы заткнуться, Малфой, я пытаюсь сосредоточиться, — до чего безжизненно это прозвучало. После... после Малфоя, как после свидания с вампиром, на нее накатывали жуткая апатия и бессилие. — А, так тебе мешает свет? Хорошо, извини. Я все исправлю. Нокс! Альков снова погрузился во мрак, и сразу после света он был просто непроницаемым. — Черт, — выдавила Гермиона через пару минут, отчаявшись проморгаться и хоть что-нибудь разглядеть. — Зажги свет. Я не могу одновременно светить и колдовать. Малфой поцокал языком. — Без моей помощи не обойтись, Грейнджер? Или мне все-таки заткнуться, и посидим в темноте? Тебе придется сделать выбор. — Господи боже, Малфой, ты нашел время для препирательств! Просто помоги! — Ну хорошо, хорошо, только не ной, — он снова зажег свет на конце палочки, обошел софу и встал рядом, наблюдая, как Гермиона возвращает наряду первозданный вид. Она постаралась абстрагироваться от его присутствия и почти убедила себя, что это торшер. Тем более что Малфой любезно промолчал несколько минут. Она оглядела себя спереди, ощупала спину и нехотя подняла глаза. — Посмотри на меня сзади — все ли в порядке? — О, да с удовольствием. Повернись, — он отошел на шаг, умолк на мгновение, а потом прошептал несколько слов. Под лопаткой защипало и моментально прошло. Гермиона вспомнила эту ссадину и свое удивление насчет того, что Малфой царапается не хуже нее. Как чертова кошка. — Все? — спросила она сквозь зубы вместо «спасибо». — Надеюсь, ничего не пропустил? — Ты думаешь, мне интересно, чтобы твой недалекий муж заподозрил неладное и прикрыл твою лавочку? Мне нужно мое зелье. Гермиону обуяла злость. И — ревность? Злость не на хамоватый тон и эгоистичный смысл, а на то, что здесь и сейчас, с ней, он ни на секунду не забывает, что ему нужно от нее. Зелье. Наследник. Которого ему родит его жена. Его жена, его семья, его сын... Или его дочь, какая, к черту, разница. Она, Гермиона, со всеми своими проклятыми терзаниями, риском и даже гребаными синяками от его пальцев, идет мимо, фоном, транзитом. — Скажи, Малфой, — она повернулась к нему, дрожа от ярости, — а со своей женой ты ведешь себя так же? В постели? Ты выкручиваешь ей руки, таскаешь за волосы? Она лечит синяки каждое утро? Он мгновенно замкнулся, поджав губы и скрестив руки на груди. — Это абсолютно не твое дело, Грейнджер. — Миссис Уизли, — звенящим голосом напомнила она. — Не твое дело, — едва ли не по слогам повторил он. — Как и мой муж — не твое! Почему, как ты смеешь себе позволять все это по отношению ко мне, какого черта? — Ты хочешь этого сама, Грейнджер. — Я тебе хоть раз об этом сказала? — Зачем говорить? Все написано у тебя на лице. Твое тело говорит за тебя. Любой суд оправдает меня после пары думосборов. — И ты разоришься на алиментах собственной жене! — О, она обойдется мне дешевле, чем ты думаешь. И потом, дорогая, — Малфой прищурился, — ты же знаешь: в обществе на мужскую и женскую измену смотрят по-разному. От его правоты к глазам опасно близко подступили слезы. Гермиона сглотнула и глубоко вдохнула. Не то чтобы ниже падать было некуда, но пока есть куда, она обязана удержаться. Перед Малфоем она не расплачется, пусть даже не надеется. Пусть проваливает ко всем чертям и упивается своей неуязвимостью, потому что ей и правда некому жаловаться — ни на него, ни на себя. Малфой снова прав: она хочет всего того, что он делает с ней; хочет до безумия, и само это желание причиняет ей боль, но от этого не исчезает, а лишь разгорается... Малфой, следивший за выражением ее лица, неожиданно шагнул навстречу и коснулся локтей. Легко и осторожно — будто не он бесцеремонно выламывал их некоторое время назад. — Эй, — он подцепил согнутым пальцем ее подбородок, заставляя поднять голову и взглянуть на него. Такое дружески-сочувственное «эй», вроде как они друзья навек, и ей грустно, а он сейчас утешит. Черта с два. — Взбодрись, Грейнджер. Ты же на вечеринке, в конце концов. Тебя ждут, ты не забыла? Иди же, повеселись, детка, — он наклонился и прошептал ей на ухо: — Если ты чувствуешь себя в плену, держу тебя там не я. «Повтори это, когда в следующий раз будешь заламывать мне руки!» — едва не выкрикнула она, но удержалась, сцепив зубы. Все удачные ответы придут к ней после, когда она будет валяться без сна в супружеской постели. О да, тогда она разнесет Малфоя в пух и прах, уничтожит и заставит подавиться собственным сарказмом, но только потом. А сейчас — сейчас он снова уходит: усмехаясь, получив желаемое. Уходит победителем в очередном сражении их необъявленной войны. А она остается ни с чем. Даже когда он появится в следующий раз, она угадать не в силах. Он уходит, и часть ее уходит вместе с ним. Он выцарапал, выгрыз эту часть, и из невидимо зияющей раны, пульсируя, вытекала кровь. Он вышел первым. Непринужденно огляделся: расслаблен и в то же время начеку. Наглый кот, ворующий чужое мясо. Но это хорошо... Пусть ворует. Это только на руку. А что там наше мясо? Хотя, вернее было бы говорить о сметане, именно в нее она превратилась. Всегда такая твердая и принципиальная, такая до отвращения правильная Гермиона Грейнджер-Уизли трахается на вечеринке с Драко Малфоем под носом у собственного мужа. О боги, куда катится мир? Конечно, обыкновенная амортенция ее бы не взяла, а вот интересная модификация с добавлением толченого Латродектус мактанс[1] оказалась в самый раз... Верный глаз, твердая рука, точный расчет — вот залог успеха. О, вот и она, героиня бульварного романа. Да, пожалуй, теперь ничего уже не требуется. Рыбка глубоко на крючке. Чего стоит этот потерянный взгляд, нервные движения; как пугливо она озирается по сторонам — словно ждет, что сейчас ее повяжут авроры и прямо из клуба упекут в Азкабан. Что ж, миссис Уизли, пора вам слететь со своего пьедестала. Давно пора. Остается лишь запастись шоколадными котелками и сливочным пивом и с удовольствием наблюдать за вашим головокружительным полетом. Вниз. — Кто это здесь у нас? Такой красивый и прячется? Гермиона почти не удивилась, что именно Джордж нашел ее первым. И впервые в жизни ей было тревожно рядом с ним. Она боялась рассказать ему, что работает с Малфоем, теперь она с ним спит — боже всемогущий, а как ей не бояться?.. У нее возникло отвратительное чувство, что Джордж при желании способен прочесть ее как открытую книгу. В авроры надо было идти, а не торговать приколами. Гермиона через силу улыбнулась, лихорадочно соображая, как объяснить свое отсутствие в последние — полчаса? Час? Она не знала, сколько прошло времени, ей казалось — вечность. — А я... Я искала здесь... Элен! — она изумленно уставилась на помощницу, которая засверкала в ответ ослепительной улыбкой. «Какого черта ты тут делаешь?» — едва не вырвалось у Гермионы, но она вовремя прикусила язык. Она ведь только что ее искала, не так ли, ну так вот и нашла. Элен тем временем подошла к ним, цокая нарядными каблуками сквозь гул музыки. — Привет! Чудесная вечеринка, правда? Гермиона кивнула, празднично скалясь и беспомощно придумывая, как не обнаружить свое удивление. Впрочем, болтушка Элен сама пришла ей на помощь. — Я так благодарна мистеру Уизли за приглашение, просто слов нет, такое счастье быть здесь! Я видела Тиару Гринфилд и Элисона О'Корвина прямо как вас сейчас, представляете? Это невообразимо! Мне впечатлений хватит на год, да что там, я детям своим буду рассказывать, с кем тусовалась на одной вечеринке, — Элен захлебывалась от восторга. Джордж и Гермиона молча внимали, не имея шанса вставить хоть слово. — Жаль, Саша не смогла прийти, а ведь мистер Уизли и ей подарил приглашение, такая щедрость, он так добр, обязательно нужно найти его и поблагодарить. Вы не подскажете, где он сейчас? — Элен подождала секунду, пока Гермиона молчала как рыба, не зная, что ответить, и с любопытством повернулась к Джорджу. — Мистер Уизли, вы не видели мист... вашего брата? — Бога ради, Элен, зови кого-нибудь из них по имени, у меня голова кругом от твоих Уизли! — выпалила Гермиона и поправилась, смешавшись: — Слишком много мистеров Уизли. — Две пары глаз с интересом изучали ее, и хотелось провалиться прямо сквозь переливающийся пол. — Короче, вы меня поняли, — она махнула рукой и нервно осмотрелась по сторонам. — Пойду найду еще шампанского... — Да не надо никуда идти, — Джордж щелкнул пальцами, и возле них материализовался официант с подносом. Гермиона схватила бокал — ее прежний, кажется, остался валяться в темном алькове — и отпила сразу половину. Не лучший выход, но ей нужно было прийти в себя и хоть немного успокоиться. Кроме того, когда пьешь шампанское, можно не отвечать на вопросы, а Джордж явно намерен задать парочку. Нет, к черту. Надолго этого бокала не хватит, и ей просто необходимо побыть одной — хоть несколько минут. — Я поищу Рона, — бросила она, разворачиваясь к Джорджу и Элен спиной, словно отражая атаку. — А зачем ты искала Элен?.. Вопрос Джорджа повис в воздухе, словно не услышанный. Хвала богам за грохочущую музыку. То, что ты ищешь, тоже ищет тебя — никогда еще любимое выражение Гермионы не работало так издевательски буквально. Сделав пару шагов, она врезалась в Рона, по-видимому, тоже искавшего и нашедшего. — Хвала Мерлину, Гермиона! Спаси меня, — взмолился он, хватая ее за плечи. Она взглянула на мужа в упор: раскрасневшийся, с растрепанными волосами, галстук сбился набок, в глазах пляшут искры смеха. «Родной», — беззвучно произнесла она одними губами. В этом слове были чувства: благодарность, нежность — бездна нежности, — материнская тревога... И ни унции секса. А ведь еще совсем недавно был, и что? Где все, что было? Неужели так бывает — так быстро? Она стремительно обняла Рона за шею и поцеловала в губы: крепко, долго, вспоминая недавние дни и словно пытаясь вернуть потерянное одним моментом. Ощутив на спине его теплые, сильные руки, она заглянула ему за плечо и увидела Малфоя. Да что там Малфой, ей показалось, будто весь зал пялится на них. Глаза Драко — светящиеся, как нарисованные звезды под стробоскопами. Непонятная растерянность на лице Джорджа. Жадный взгляд Элен. Мир завертелся вокруг, утягивая Гермиону в разноцветную воронку. Откуда это поганое чувство, что она пытается вернуть безнадежно утраченное и одновременно теряет едва обретенное? Это ведь ее законный муж, правда? А кто тогда этот надменный хлыщ, сверкающий своими замороженными глазами за спиной Рона? А франтоватый красавчик Джордж — какого черта он так странно смотрит на них сейчас? И как, пропади все пропадом, занесло сюда Элен, какие, на хрен, пригласительные?.. Господи, да что им всем от нее нужно, что происходит вообще?.. Гермиона изумленно ощутила, как пол уходит из-под ног, и последним, что она увидела, были огни ламп под потолком: красные и зеленые. * * * — Ну-с, кто ответит мне, какой компонент поможет избежать побочных действий от применения эйфорийного эликсира? Гермиона тянет руку, и профессор жестом приглашает ее ответить. Он сегодня выглядит странно: что-то не так с его глазами. Будто кто-то проколол ему зрачки, и чернотой залило белки, их больше не видно — сплошная чернь. Это глаза чудовищной птицы... Глаза ворона. Гермионе становится не по себе. Она встает, и слизеринцы как по команде дружно разворачиваются на местах и смотрят на нее. На их лицах — бледных, смуглых, розовых — те же вороньи глаза, маслянисто-черные и блестящие. Она озирается на друзей — видит ли это еще кто-нибудь, кроме нее? — но все сосредоточенно водят перьями по пергаментам. — Ну же, мисс Грейнджер! Что с вами? Вы проглотили язык? — Снейп, мигая птичьими глазами, требовательно постукивает палочкой по ближайшей парте. Парализованная ужасом, Гермиона по-рыбьи разевает рот и не может произнести ни слова: не только от страха, но и потому, что ни черта не помнит. Абсолютно ничего не помнит об эйфорийном эликсире, ни единой зацепки. Она в панике скользит взглядом по лицам, обращенным к ней. Паркинсон, Нотт, Гойл... Малфой. Гермиона вздрагивает: его глаза не почернели — напротив, светятся, светятся как у кошки; и он по-кошачьи облизывается, глядя на нее. Гермиона завороженно следит за его языком, не в силах пошевелиться. Снейп опять раздраженно скрипит, но она не обращает внимания, сосредоточившись на Малфое. Она боится моргнуть и снова увидеть остальных — пустые черные дыры на месте их глаз. Почему, бьется в голове единственная мысль, почему он не превратился в ворона? Это ведь какое-то заклинание, и она вспомнит его, если очень постарается, обязательно вспомнит. Это так важно, понять — почему; важнее урока, отработок и баллов, важнее жизни. Малфой медленно поднимается, так же игнорируя профессора, и приближается к ней. Слизеринцы по-прежнему неподвижно пожирают ее глазами. Гриффиндорцы идиотически прилежно прильнули к партам. Слова Снейпа превратились в сплошной неразборчивый гул. Гермиона слышит только Малфоя — когда он подходит к ней, останавливается на расстоянии шага и поднимает палочку. — Ты забыла ответ, Грейнджер? Ты забыла? Или, может, ты не готовилась к уроку? Глаза жжет оттого, что не она мигает, но молча смотрит, смотрит, смотрит на него, пытаясь бороться с нарастающим страхом. — Хорошо, я тебе помогу, — Малфой переходит на свистящий шепот, — я тебя выручу. Я знаю одно заклинание, которого ты — ты, Грейнджер! — не знаешь, и я тебя научу. Сердце колотится все быстрее, на лбу выступает испарина, Гермиона задыхается, но по-прежнему не может сдвинуться с места. Малфой поднимает палочку, и она не способна даже зажмуриться, ей остается лишь покорно ждать. Он произносит: «Конфидо!», и она вспоминает, да, вот же оно, то заклинание, что уберегло Малфоя от вороньих глаз; это оно дало ему власть двигаться, и говорить, и видеть; дало власть над ней. Все это молнией прошивает оживший мозг, и в этот момент классная комната наполняется шумом. Слизеринцы и гриффиндорцы слаженно, как солдаты, поднимаются с мест. Внезапно наваждение спадает, и первые снова обретают человеческий вид, а вторые — превращаются из китайских болванчиков в людей. Галстуки — красные и зеленые, зеленые и красные; мантии, воротнички… Гермиона в смятении оглядывает себя и с ужасом осознает, что она абсолютно голая, ее одежда испарилась, и все тело покрыто багровыми ссадинами — следами от зубов. И она знает, чьих. И в десятках глаз, устремленных на нее, она читает то же знание. И на лицах, окруживших ее, блуждают оскалы. А на лице Малфоя — улыбка. И он отступает в сторону, освобождая проход… * * * — Гермиона! Гермиона, очнись, слышишь? Ты меня слышишь? Она сощурилась от мелькающих огней, все еще часто дыша и не сразу сообразив, что лежит на полу... и снова одета. — Что с-случилось? Дар речи тоже вернулся, и, вспомнив недавнюю беспомощность, она передернулась. — Ты в обморок упала, — Рон был встревожен, но не перепуган, из чего Гермиона сделала вывод: ненадолго. — Закрыла глаза и... сползла, я сразу не понял, что с тобой. Она оперлась на его локоть и, покачнувшись, поднялась на ноги. Люди поблизости таращились на нее с любопытством и до отвращения напоминали жуткоглазых слизеринцев из ее дикого видения. Только Малфоя среди них не было. Она отвернулась и потерла виски. — Гермиона, как ты себя чувствуешь? — Рон нелепо растопырил руки, страхуя ее, словно младенца, делающего первые шаги. — Я в полном порядке, Рон, ты... — она попыталась улыбнуться, но договорить ей не дали. — Думаю, лучше ей отправиться домой. Гермиона обернулась и встретилась глазами с Джорджем. Он смотрел непривычно жестко — так, если бы знал о ней нечто такое, что она скрывала. По позвоночнику пробежал неприятный холодок. — Может быть, я решу сама, уйти мне или остаться? — она достаточно овладела собой, чтобы голос звучал ровно, не выдавая внутренней дрожи. — Я же сказала: я в порядке... — И все-таки, я считаю, лучше домой, — с нажимом повторил Джордж и добавил: — Вам обоим, — переводя взгляд на Рона. Так, словно ее здесь не было. Гермионой овладели гнев и растерянность. — Правда, Гермиона, Джордж прав, — Рон обнял ее за талию. — Ты переутомилась, и неудивительно. Я тоже устал, честно говоря. Гермиона возмущенно попыталась вырваться, но Рон удержал ее — осторожно, но неожиданно крепко. Она и сама устала — боги, как ее вымотал этот бесконечный безумный вечер!.. — но тот факт, что эти двое решали за нее, выводил из себя. Такое положение дел каким-то образом перекликалось с отвратительной беспомощностью, сковавшей ее в видении. Как вообще она умудрилась увидеть все это за несколько мгновений?.. Рон переглянулся с Джорджем и кивнул, аккуратно, но настойчиво увлекая Гермиону к выходу. — Да какого черта! — воскликнула она, сдаваясь. Хотелось плакать и драться, но предательская усталость навалилась, захлестывая с головой. Зеваки расходились. Элен куда-то испарилась. Малфой исчез. Джордж оставался. Лишь они с Роном покидали праздник, и Гермиона не знала, что сейчас было хуже — уйти или остаться. Но она совершенно точно боялась остаться один на один с Джорджем. Это не было похоже на безумие — это было безумием… ____________________________________ [1] Latrodectus mactans (лат.) или Черная вдова — вид пауков, распространённый в Северной Америке и ввезённый в Австралию и Океанию