Ночь Гая Фокса

Precious and fragile things need special handling My God what have we done to you? Depeche Mode «Precious»

Два дня. Два долгих дня неизвестности, с сухими горящими глазами и ноющим сердцем, в четырех стенах — родных и ненавистных. Два дня апатии и фальшивых улыбок, вопросов ни о чем и пластмассовых ответов. Два дня без Малфоя. И без Джорджа — тот не появлялся в Норе после памятной вечеринки. Повисшая неизвестность сводила Гермиону с ума. Мысли тупо бежали по одной орбите, не желая дать ей ни минуты передышки. Когда она увидится с Малфоем? Когда увидится с Джорджем? И что, черт возьми, она скажет им обоим? Рон пытался было уговорить ее заглянуть в Мунго, все еще беспокоясь о ее здоровье, но безуспешно. Гермиона была тверда как камень: с ней все в порядке. А минутное помрачение сознания — не стоящая внимания ерунда. Она давно не бывала на таких громких мероприятиях; шум, духота и перевозбуждение, и алкоголь, конечно же — только и всего. В конце концов Рон сдался, поверив и, как ей показалось, успокоившись. Весь день после вечеринки он провел рядом с ней, и если бы не чудовище, сжирающее Гермиону изнутри, она наслаждалась бы этим днем. Раньше, тысячу лет назад, она любила такие тихие домашние выходные, когда лениво тикают часы, Рон задумчиво перебирает гитарные струны, валяясь на кровати, а с кухни тянет яблочным духом. Иногда под вечер приходил Джордж и тащил их куда-нибудь, а если нет — можно было сидеть во дворе и любоваться уходящим солнцем, болтая обо всем на свете, или сыграть в волшебные карты с Артуром и Молли, или просто читать что-нибудь любимое... А ночью — раз за разом познавать радость взаимной любви, даря друг друга нежной, искренней страстью. А иногда — и об этом она не рассказывала никому — они с Роном играли в шахматы. На раздевание. Это была его идея, конечно же, Гермионе не пришло бы в голову так пошло уравнять шахматы с плюй-камнями, так она и сказала ему, но все-таки повелась... Рон не блистал одаренностью по всем статьям, не хватал с неба звезд, тем дороже она ценила его немногие таланты. В шахматах он был действительно силен. И когда попробовал поддаться, Гермиона разнесла его в пух и прах, желая выигрывать честно и никак иначе. Со временем она в полной мере оценила прелесть этой шальной задумки. С одной стороны, она совершенствовалась в величайшей игре всех времен, тренируя логическое мышление. С другой — поскольку Рон почти всегда побеждал, доска частенько оказывалась на полу, а фигуры приходилось потом собирать по углам при помощи Акцио. Он находил безумно сексуальным зрелище голой и сосредоточенной Гермионы за шахматной доской. Сказать честно, он тоже нравился ей в таком виде; хотелось бы еще почаще оставлять его без трусов первым... И это было правдой, ее настоящим совсем недавно. Ее жизнь была простой, а душа — чистой, пока Малфой не вскрыл запыленные замки и не показал Гермионе, что на самом деле там хранилось все годы без него. В эту субботу не было ни шахмат, ни гитары, ни книг. Большую часть дня Гермиона тупо лежала на кровати, притворяясь дремлющей, а Рон просто был рядом — притихший и задумчивый. А в воскресенье, когда Гермиона проснулась, его уже не было. Она не слишком встревожилась: иногда он и по воскресеньям забегал в редакцию, но обычно предупреждал накануне. А может, готовит ей какой-то сюрприз?.. Чувство вины напоминало боль от невралгии. Эта боль может означать проблему где угодно — в сердце, в мышцах, в позвоночнике. Так или иначе, она грызет и грызет, мешая дышать, и не позволяет игнорировать себя. Зато отлучка Рона избавляла от необходимости смотреть ему в глаза. Гермиона была уверена: там отражался Малфой, который снился ей всю ночь. Это не было жутким видением, как в клубе, просто сон — без начала и конца. Просто Малфой: сверху, снизу, рядом... вокруг. Малфой, заполнивший мир и ставший миром, потому что ничего, кроме него, она не видела, не слышала и не осязала. В доме было тихо: Молли с Артуром еще накануне отправились погостить в Годрикову впадину. Ни Рона, ни Джорджа — тихо и пусто. Пусто без Малфоя. Гермиона взвыла, зарылась лицом в подушку и замерла, прислушиваясь к себе. Раньше она не замечала своего сердца: бьется и бьется, все ровно. Все нормально. Теперь она постоянно слышала его, и каждый удар отдавался болью, словно сердце работало с перегрузками, как минимум за двоих. Нет, она не переживет этот день, если вот так — в тишине и напряженном ожидании. Почему бы не притвориться, будто все как раньше: обычное утро обычного воскресенья, обычная Гермиона. Просто притвориться, и плевать. Спустя полчаса она покинула Нору, и дом погрузился в сонное ожидание, лишь ветер слабо шевелил цветастые кухонные занавески. Гермиона брела по Косому переулку, не в силах решить: хочется ей попасть в лавку как можно скорее или наоборот — до дрожи страшно. Она проникла в переулок через «Дырявый котел», как много лет назад, когда впервые приехала сюда с родителями покупать учебники для Школы чародейства и волшебства. И палочку, и мантию, и котел. Это было восхитительно, но сильнее всего Гермиону очаровывали и манили волшебные книги. Книги дарили ей целые миры, новые жизни, ответы на множество вопросов, вот только на сегодняшние ответить не могли — ни волшебные, ни обыкновенные. Или она читала не те книги. Косой переулок не был бесконечным. Оказавшись перед лавкой, Гермиона увидела через стеклянную витрину пропавшего мужа. Рон стоял, облокотившись на прилавок, и болтал с Элен. Та положила голову на скрещенные руки и смотрела на Рона снизу вверх, ее лица Гермиона не видела — только блестящие белокурые волосы, живописно рассыпавшиеся по прилавку. Продуманно живописно. Гермиона смотрела, как шевелятся губы Рона, как он улыбается уголком рта, как двигаются брови. Она знала его мимику как свою, даже лучше: на мужа она смотрела чаще, чем в зеркало, пожалуй... Только не в последние дни. — Ты чего не заходишь? Легкая рука коснулась ее плеча, и Гермиона вздрогнула. Саша умела подкрадываться неслышно, словно кошка. Она перевела дух. — Ты меня напугала. — Ну прости, — Саша сделала виноватый вид, и Гермиона улыбнулась. От того, что Саша была рядом, ей стало легче. — Так мы войдем или постоим еще здесь? Я, в принципе, не против. Погода хорошая, — Саша прищурилась на восходящее солнце. Господи, как они с Джорджем похожи, внезапно подумала Гермиона, вспоминая недавнюю прогулку, и от мысли о нем стало не по себе. — Да нет, пойдем, конечно. Погода правда хороша, вот я и задержалась, — она снова улыбнулась, скрывая напряжение, и Саша кивнула. Гермиона, в общем, и не ожидала, что Рон поведет себя как застуканный на месте преступления, виноватый и тому подобное. В ее голове не укладывалось понятие его измены, это же… это же Рон. Ее муж. Иногда ей казалось: так было всегда и будет всегда. Казалось странным, что когда-то она была одна, ни с кем, ничьей. А вот кокетство Элен немного выбило из колеи, и Гермиона не понимала, как ей реагировать и реагировать ли вообще. — А я не думал, что ты сегодня тут появишься, — Рон тоже выглядел удивленным, только не так, как она. — Решил сделать тебе сюрприз, вот, видишь, — он потрогал ящичек, обитый потертой кожей, куда они складывали выручку перед тем, как отправить в Гринготтс. — Вчера был удачный день. Ну вот, как она и думала. Ни капли смущения, лишь немного растерян, но это обычно для Рона, и так мило, так привычно… — А я не нашла тебя дома и отправилась искать, — она улыбнулась, когда он притянул ее за талию и поцеловал в висок, шепнув: «Привет». Гермионе было слегка неловко разговаривать здесь, при Элен и Саше, она не любила мешать личное с работой, невзирая на степень доверия. А вот Элен, похоже, не смущало абсолютно ничего: она невозмутимо сияла улыбкой. — Очень кстати мистер Уизли заглянул, мне хотелось еще раз поблагодарить его за вечеринку, — она мельком взглянула на Рона, тот машинально улыбнулся. Саша тоже поприветствовала его и, не поздоровавшись с Элен, шмыгнула в подсобку. Гермиону охватило ощущение беспомощности. Что-то происходит тут, у нее под носом, а она совершенно потеряла контроль и может лишь сохранять его видимость. Она посмотрела на Рона, словно ища помощи. — Ну ты как, останешься? — он смотрел на нее с трогательной заботой, от его рук исходило надежное тепло. Гермионе не хотелось выходить за пределы этого островка безопасности, но внутри ныло, пело и звало что-то ненавистное ей. Она бы вырвала это ненавистное с корнем, с кровью, но вот незадача: без этого она не сможет дышать и просто умрет. — Ага. Раз уж я здесь. Ты отдохни от меня, — она погладила его по плечу, — и знаешь… Прости, ладно? — За что? — Рон поднял брови, и она чуть не заплакала. — Со мной бывает трудно, я знаю. — Ну так и я не сахар, — хмыкнул он, ласково приглаживая ей волосы. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — пробормотала она ему в свитер, вдыхая кожаный запах неизменной куртки. Элен тактично отвернулась к стеллажам с акционными зельями, поправляя рекламные таблички. Гермиона стояла у окна и допивала бог знает какую по счету чашку кофе, не чувствуя вкуса. Она не сделала ровным счетом ничего: дела валились из рук, цифры вылетали из головы, она ни на чем не могла сосредоточиться. На столе мирно томилось зелье, в зале шла торговля, за окном по небу бежали облака. Все были чем-то заняты, и только она не могла найти себе места в целом мире, потому что не чувствовала себя целой, а наоборот — растерзанной на куски. Как душа убийцы на крестражи. Саша безропотно носила ей кофе, не навязываясь в компанию, и Гермиона была ей благодарна. Если бы сегодня была смена Элен, она бы, наверное, не осталась в лавке. Уцепившись за эту мысль, Гермиона заставила себя решить, куда бы она направилась в таком случае, и, разумеется, первым местом, что пришло-таки в голову и не вызвало бурного протеста, был Безымянный сад. За Садом вспомнился и Джордж, и поход на квиддич, и Малфой со своей долговязой женой; и она снова запсиховала. До такой степени, что в сгустившихся сумерках за окном померещился Драко в своем долбаном плаще и перчатках… Нет! Не померещился. Она поперхнулась и заморгала, всматриваясь: он стоял под окном и пялился прямо на нее, не делая попыток войти. Просто стоял и смотрел. Гермиона почувствовала, как сердце завибрировало, передавая дрожь рукам и ногам с кровью по венам, как электричество по проводам. Она медленно опустила чашку на подоконник. Малфой не шевельнулся. Редкие прохожие огибали его, словно фонарный столб. Гермиона отступила от окна к вешалке, взяла с нее пальто и сумку, завороженно следя за окном. Малфой оставался там. Она усилием воли оторвала взгляд от неподвижной фигуры и шагнула к выходу. — Что ты здесь делаешь? Он молча наблюдал, как она нервно шарит по карманам, ища перчатки. — Что ты здесь делаешь? — повторила она с нажимом, раздражаясь и ликуя одновременно. Он явился сюда, когда она боялась даже надеяться; что-то внутри нее знало, и заставило поверить, и погнало сюда, и удержало до сумерек, и она дождалась. — Я здесь стою, Грейнджер, — сказал он, наконец, и добавил, прежде чем она успела разразиться истеричной тирадой: — И жду тебя. Брань, готовая сорваться с языка, замерзла на губах. Он ждет. Ее. Он пришел за ней. — И… и что же теперь? Дура. Спросила бы «зачем»… хотя бы для проформы. — Погуляем? Она растерялась, действительно растерялась. От этого вот детского «погуляем» — не «пройдемся», не «прогуляемся» даже. Будто они договариваются — на большой перемене в Хогвартсе — сгонять в Хогсмид на выходных. — Погуляем где? Малфой кивнул, словно главным было ее согласие, а отвечать необязательно, и, крепко взяв ее за руку, дернул в щель между лавкой и рукодельным магазином. Она успела лишь сдавленно мяукнуть, прежде чем ее завертело в воронке аппарации, и спустя мгновение они очутились в веселом многоцветном аду. Гермиона не могла определить, где именно они оказались. Вокруг оглушительно рвались петарды, сверкали фейерверки; горела факелами толпа разряженных людей. Она инстинктивно прижалась к Малфою, и его рука обвила ее талию, удерживая на ногах. Гермиона оглушенно озиралась по сторонам, пока взгляд не выхватил всполохи огромного костра в сотне ярдов от них: огонь пожирал человека в шляпе, привязанного к маленькому помосту. От ужаса она потеряла дар речи, но тут же сообразила, что это чучело. Господи, как она могла забыть, что маглы празднуют ночь Гая Фокса[1]?.. Гермионой овладел истерический приступ, и она согнулась пополам, давясь смехом. Малфой встряхнул ее, пытаясь понять, в чем дело, и она расхохоталась ему в лицо. Немного узнав его за минувшие недели, Гермиона понимала, что стоит ждать пощечин, рывков и синяков на запястьях от его пальцев, но не могла остановиться. Однако он удивил. Пристально всмотревшись в ее лицо, Малфой вдруг улыбнулся, развернул спиной к себе и заключил в кольцо своих рук, терпеливо ожидая, пока она успокоится. Поглазев на догорающее чучело, они взялись за руки и побрели, выбираясь из толпы. Гермиона пребывала в каком-то дурмане от нереальности происходящего. Оба молчали, не зная, о чем говорить. Слишком много впечатлений за короткий срок. Слишком шумно, слишком далеко от дома, слишком странно — по крайней мере, так чувствовала она. Но от Малфоя, казалось, исходили волны того же напряжения, и она жадно ловила их, глотая и впитывая, собираясь с силами. А еще внутри вертелось и кружилось сумасшедшее ощущение внезапного праздника, которое будоражило и заставляло сердце замирать от предчувствия чего-то — сладкое, но уже отравленное ядовитой, смертельной горечью. Костер пылал посреди какой-то площади, а по периметру ее обрамляли ярмарочные шатры. Зазывалы громко расхваливали свои аттракционы и дергали за рукава, заманивая к себе. Гермиона непроизвольно притормозила у палатки с потертой вывеской: «Цыганское гадание». Сердце екнуло, побуждая зайти, хотя ей не хотелось. Она не доверяла цыганам. В голове, как выцветшая фотография, всплыли отцовские предостережения. Он не любил цыган и категорически не верил в предсказания. Гермиона грустно усмехнулась про себя: у нее, в отличие от папы, прорицания входили в школьную программу… — Хочешь зайти? — Малфой взглянул на нее без улыбки, но глаза насмешливо блестели. — Хочу, — с легким вызовом ответила она. Теперь точно стоило заглянуть в этот неуловимо мрачный, хоть и разряженный шатер. Никогда она не велась на подначки так легко, как с Малфоем. Но эту мысль она отбросила, это теперь получалось у нее довольно легко. — Тогда идем, — он потянул ее за руку, и она шагнула за бархатный полог. — Ты выйди, — старая цыганка с суровым смуглым лицом безапелляционно указала Малфою на выход. Тот поднял брови, собираясь возразить, но она прищурила глаза, и Малфой, стушевавшись, отступил. Гермиона подавила улыбку, наблюдая, как легко гадалка расправилась с его самоуверенностью. Та проводила Малфоя мрачным взглядом и повернулась к ней. Ее глаза были чернее ночи, совсем как у профессора Снейпа, и Гермиона, внезапно оробев, протянула ей раскрытую ладонь, но цыганка шлепнула по ней, и она отдернула руку. Взглянула на засаленную колоду Таро, лежавшую рядом, однако гадалка неуловимым движением спрятала карты куда-то в складки своих юбок. — Не нужна мне твоя рука, и карты не нужны, — буркнула она, сверля Гермиону своими чернущими глазами. — Ведьма ты, светишься. И так все про тебя вижу. И красавец твой, — она мотнула головой в сторону выхода, — ведьмак. Гермиона обалдело таращилась на цыганку. «Светишься»?.. Она понимает, что ли, что они волшебники? — Не могу я тебе имен никаких назвать, хоть и вижу твою беду, и злодеев с тобой рядом вижу, но не скажу. Нельзя нам про вас говорить, вот так-то. Скажу, что могу. Думаешь ты, злодей он, — цыганка снова кивнула на полог шатра, — а он не злодей, он душа заблудшая. Как ты. Связь меж вами, ниточка тянется-тянется, издалека тянется, из прошлого. Он там глупость сотворил, ты знаешь какую, кабы не глупость та, вы бы ниточку эту связали и развязали, и были бы свободны, а так нет, настигла расплата, вас обоих, но не он виноват сейчас, не он, — цыганка монотонно забормотала, качаясь из стороны в сторону: — Раненое сердце, приоткрыта дверца, больно тебе делает, что творит, не ведает… Лучше бы ты цыганам доверяла, — она остро зыркнула на Гермиону блестящим, как у птицы, глазом, — чем всякой швали. Змею на груди пригрела ты, ведьма, и знать не знаешь, что она змея. Гермиона внимала странным речам цыганки, как завороженная, боясь пошевелиться. Та замолчала, словно прикидывая, что еще может сказать безнаказанно. — Рыжего опасайся, — неохотно добавила гадалка, — рыжий беду принесет. По глупости своей да вашей, зато змеюку вычислишь по нему. Иди, ведьма. Иди. Ничего не скажу больше. Гермиона отчаянно стиснула ненужные гадалке руки на груди, безотчетно моля глазами: еще, еще! Уловив в скрипучем голосе отзвук сочувствия, она жаждала еще хоть слова, чтобы понять; ведь близка разгадка, она чувствовала, что близка, только руку протяни, но пока мозаика не складывается, не хватает, не хватает кусочка… — Иди, сказала! — цыганка выкинула пальцы вилкой в жесте, отгоняющем злых духов. — Иди вон! Гермиона поднялась и, спотыкаясь, пошла прочь из шатра. Ей вдруг перестало хватать воздуха. Где-то там, за пологом, ждет ее Малфой. Ждет ли?.. — Ждет. — Она вздрогнула и обернулась. Цыганка смотрела на нее по-прежнему сурово, но где-то в глубине глаз снова отсвечивало сочувствие. — Ждет тебя. Иди и лови, что вам осталось. — Ну что? — Малфой старался казаться безразличным, но не был старой цыганкой, чтобы как следует владеть своими чувствами: горящие глаза выдавали его с головой. И да, он действительно ее ждал. Гермиона пожала плечами, подбирая слова. — Ничего особенного. Оказывается, они, цыгане, почти ничего не видят про нас, волшебников. Ты знал? — Еще не хватало, — фыркнул он презрительно. — Какие-то бродяги-шарлатаны, с чего бы мне знать о них? — Ну, насчет Ночи костров ты почему-то в курсе, — она пристально всмотрелась в его лицо. Заблудшая душа… Малфой дернул подбородком, не желая развивать тему. Нет, она не будет терпеть это больше. Не сегодня. — Малфой, — Гермиона взяла его за руку, и он не отнял ее. — Зачем ты пришел за мной? Зелье еще не готово. Что тебе понадобилось у моей лавки? Он одарил ее раздраженным взглядом и скривил губы, борясь с собой. — Пойдем отсюда, мне здесь неуютно, у этого чертова шатра. — Хорошо, — согласилась она, — мне тоже. Вернемся в город, посидим где-нибудь? Она поверить не могла, что говорит это — Драко Малфою, чокнутому ублюдку, который постоянно причиняет ей боль; говорит так, будто они парочка влюбленных. Будто в их извращенных отношениях есть что-то нормальное. — Да, давай. Уберемся отсюда побыстрее. Иди ко мне. Он протянул ей руки, чтобы аппарировать. Она говорит, и он отвечает. Будто они сожгли написанный черновик и начали с чистого листа. «Иди ко мне»… И она пошла. — Да, я знаю про ночь Гая Фокса, — Драко поболтал ложечкой в кофе без сахара и отложил в сторону. — Я тогда просто помешался на тебе. Дошел до того, что стащил в библиотеке учебник по магловедению и тайком изучал его, пытаясь выискать что-нибудь этакое… Сам не знаю, что именно. Но учебник про маглов как-то приближал меня к тебе. Как-то так. Гермиона смотрела на него во все глаза, боясь поверить, что он это говорит. Что это вообще он, Малфой. — Ты очень странный… Драко, — выговорила она, замирая от его имени, озвученного собственным голосом. — Ты сегодня непохож на себя. — Я знаю, — он нервно схватил ложку и снова принялся мешать кофе. — Знаю, — повторил он, поднимая на нее глаза. — Знаю, что непохож, но не знаю, что с этим делать. — Может, просто покончим с этим? — каждое слово далось ей с таким трудом, будто в шее торчал нож, а она сидела прямо и пыталась говорить. С ножом в горле. Малфой посмотрел на нее, как голодный пес, у которого отбирают кость, и он собирается биться за нее не на жизнь, а насмерть. — Видишь ли, Грейнджер, я не могу покончить с тобой. Это преступление, за которое я как минимум сгину в Азкабане, как максимум — поцелуюсь с дементором. — О чем ты?! — О тебе. Я не могу отказаться от тебя, пока ты жива. Покончить «с этим» означает покончить с тобой. Иначе никак. Я просто не могу. Ты мне нужна, — растолковал он по слогам, как ребенку. — Необходима как воздух. И я сам себе не верю, что сижу здесь и несу всю эту херню, — Малфой отпил остывшего кофе и поморщился. Как, будь трижды проклят, он умудряется говорить такие вещи с таким невозмутимым видом? Нет, ему не всегда это удается, она уже знает, видела. Но иногда удается слишком хорошо — вот как сейчас. — Почему ты это делаешь, Малфой? — Делаю что? — Иди к черту, — она со злостью скомкала салфетку и отшвырнула в сторону. — Хватит изображать ледяную глыбу. Ты вообще слышишь, что ты говоришь? Ты видишь — кому?! Почему ты сидишь как истукан и строишь из себя сфинкса, ты говоришь о чувствах, Драко! То, что происходит между нами, это чувства. Боль, злость, страсть — понимаешь или нет? Почему бы не перестать корчить из себя памятник? Ведешь себя, как шизофреник, Малфой, раздвоение личности налицо! Малфой слушал ее молча и ошарашенно, порозовевшие щеки и сверкающие глаза спорили с напускным безразличием. Здесь, в уютном магловском кафе на окраине Лондона Гермиона не боялась, что он ее ударит, или швырнет, или выкрутит ей руки. Вокруг было полно людей, и привлекать внимание осторожный Малфой не станет. Это придавало ей упоительного бесстрашия. Как давно хотелось бросить ему все это в лицо — откровенно, без чертовых двусмысленных шпилек, которые он так любит. Она ждала от него резкости и яда; под его оскорблениями у нее уже начала нарастать драконья шкура, и со временем, наверное, она смогла бы стать почти неуязвимой. Но Малфой перегнулся через маленький столик и поцеловал ее — так, как целовал в Хогвартсе, в Выручай-комнате, тысячу лет назад. Без прокушенных губ и лязга зубов. По-осеннему сладко и горько сразу, ласково и обреченно; а ее рука грелась в его ладони; а ложка тихонько вращалась в полупустой чашке от напряжения магии между ними двоими. И Гермиона почти поверила, что все закончится хорошо. Бог его знает, как, но как-нибудь… Главное, хорошо. Потому что когда он целует ее так, иначе и быть не может… — Какого дьявола здесь происходит? Гермиона дернулась, и чашка полетела на пол, разбившись вдребезги. — К счастью, — резюмировал Джордж, подмигнув ей, и, если бы не его смертельная бледность, она почти поверила в его спокойствие. — Репаро. Водрузив чашку перед Гермионой, он повернулся к Малфою, тоже вскочившему на ноги. Они почти одного роста, Джордж чуть выше, ни к селу ни к городу отметила она, переводя глаза с одного на другого и судорожно соображая, что сказать. — Джордж, это… это мистер Бриони… — Что ты несешь, — бросил он сквозь зубы, взглянув на нее с презрительным сожалением, от которого Гермиону передернуло. — Считаешь, я не в своем уме? Неспособен узнать Малфоя лишь потому, что того каким-то гребаным ветром занесло в магловское кафе? Она похолодела. Малфой застыл как громом пораженный, кажется, одновременно с ней сознавая: он не наложил чары. Он забыл. Он не подготовился к уроку. Но она уже не может ему помочь, хоть и помнит заклинание. А глаза Джорджа черны как ночь, и волосы едва не потрескивают от ярости. Может, это из-за него вращалась ложечка?.. Господи боже, какая, к черту, ложечка. Что ей делать? Что с ними будет? Вопросы пронеслись в ее голове и бесследно исчезли, потому что в следующую секунду кулак Джорджа, описав короткую дугу, влетел в лицо Малфоя, и раздался грохот падающей мебели и бьющейся посуды. Два дня. Два долгих дня он подозревал и осмысливал, а потом просто пришел. Опасайся рыжего, рыжий принесет беду… __________________________________ [1] Ночь Гая Фокса (англ. Guy Fawkes Night), также известная как Ночь костров (англ. Bonfire Night) и Ночь фейерверков (англ. Fireworks Night) — традиционное для Великобритании ежегодное празднование (но не государственный праздник) в ночь на 5 ноября.