Я не успел...

All the sanity I've ever owned... gone But I'm still breathing Through the thunder, and the fire, and the madness Just to let you shoot me down again But I'm still breathing! I feel it in my veins, skin, bones that I'm losing You, me, you're confusing Every reason that I've left to live Alex Hepburn «Under»

А она что здесь делает?.. Не в силах смотреть на поверженного Малфоя и разъяренного Джорджа, Гермиона огляделась по сторонам и увидела ее. Астория Малфой сидела через пару столиков, вертя в руках незажженную сигарету, и не сводила глаз с Джорджа и Драко. Накатила злость: она словно не видела ее, Гермиону. Не брала в расчет. Будто услышав, Астория повернула голову и впилась в нее взглядом. Гермиону обдало холодом слизеринских подземелий, горло сдавило змеиным кольцом. Она рефлекторно сглотнула и взялась рукой за спинку стула. Внезапной легилиментной вспышкой пришло осознание: ненависть в глазах Астории — не из-за Драко... не столько из-за него. Морщась от боли в голове, Гермиона отвернулась от Астории и посмотрела на Джорджа. — Ты... — А ты?! — Но как... — Просто! — И это... — И это — все. Невидимая точка с шипением прожгла в груди дыру. Малфой, пользуясь неподвижностью Джорджа, рывком поднялся на ноги, вытер кровь с губ, осторожно ощупал челюсть. И замер, тоже увидев свою жену. Гермиона перехватила его взгляд, и ее снова объял холод. Будто ненависть Астории впиталась в кожу и заполыхала в груди — ее, Гермионы, собственной ненавистью. В глазах Драко смешались ярость и... восхищение? Да, именно. Он любовался Асторией, любовался собственной женой, шлюхой и лживой стервой. И та выпрямилась, с вызовом вздернула подбородок, начисто игнорируя Джорджа. Словно пришла сюда одна. Словно они вообще незнакомы. Гермиону замутило, перед глазами поплыли круги. Как они похожи, как стоят друг друга и подходят один другому. Господи боже, что делает здесь она?.. За что ей это — боль, стыд, острое чувство собственной никчемности — раз за разом, удар за ударом? В кого она превратилась? «Ненавижу», — произнесла она одними губами. Кому — Драко? Себе? Астории? Джорджу? Враги стали любовниками, друзья врагами, мир рухнул. Еще недавно у нее было все и не было Малфоя. Он вломился в ее жизнь, но все время лишь забирал, ничего не давая взамен, и теперь все летело в пропасть. Обрывки мыслей проносились в голове со скоростью гринготтской тележки. Может, позволить Джорджу избить Малфоя до полусмерти? Хватит крохотного повода, чтобы спустить курок, а маглам все равно. Кто-то позаботился о чарах Разнаваждения, Джордж или Астория — какая, к дьяволу, разница. Гермиона не сомневалась в превосходстве Уизли в этом поединке. К черту магию, к черту палочки. Посмотреть, как Драко будет истекать кровью, увидеть синяки на его — а не ее — коже. Посмотреть на Асторию: что будет делать она? Или уйти первой — хоть раз, в порядке исключения. Не удостоив и взглядом никого из Малфоев. Да, она могла бы уйти первой, но не успела. Драко обогнул столик, держась подальше от Джорджа, — при этом умудрился сделать вид, что Уизли здесь как бы и вовсе нет, — и направился к Астории. Та поднялась ему навстречу, вцепившись в сумочку и по-прежнему вызывающе задирая подбородок. Малфой что-то прошипел ей в лицо, она оскалилась и бросила что-то резкое в ответ. Малфой порылся в кармане, вытащил голубоватую бумажку, швырнул на стол и, крепко взяв жену за локоть, потащил к выходу. Астория покорно последовала за ним, и спустя мгновение Малфои покинули кафе — вместе с чарами. Маглы начали с любопытством коситься на застывших Гермиону и Джорджа, на разбитую чашку и сдвинутые стулья. — Пора бы убираться отсюда, — сказал Джордж, и Гермиона сжалась от безнадежности в его голосе, знакомом и чужом одновременно. Джордж не должен так звучать, только не он. — Куда же мы пойдем? — спросила она так же мертво. Словно не услышав, он вытащил из кармана купюру и бросил на стол, повторив жест Малфоя. Он закрыл их с Драко счет, а тот чуть раньше — счет Джорджа и Астории. Чистокровные волшебники и магловские деньги. Это просто символы, чертовы знамена путаницы, в которую превратились их жизни. Джордж молча взял ее за руку и потащил к дверям, как Малфой Асторию. Взял крепко и выше кисти — как если бы опасался касаться ее кожи. Будто она прокаженная. «Такая и есть», — в отчаянии подумала Гермиона, стараясь не спотыкаться. Но острая обида, пронзившая грудь, никуда не делась. Это ведь все еще она, что бы ни сотворила, все еще... На улице они свернули за угол, нырнули в переулок, потом еще один, и еще — Гермиона не разбирала дороги. В какой-то подворотне Джордж, наконец, остановился, и она догадалась: отсюда они аппарируют. Он повернулся к ней и отчаянно прижал к себе — так сильно, что она задохнулась. Его глаза у самого ее лица казались огромными и были такими же черными, какими стали при виде Малфоя. Ее и Малфоя. Целующихся. Гермиона зажмурилась, всем сердцем желая оказаться подальше отсюда, от Джорджа, от всех и всего, просто исчезнуть, развеяться прахом, превратиться в дождь. Он встряхнул ее, заставляя вернуться к реальности. — Посмотри на меня. Какого черта. Ей не хватало воздуха, сердце заходилось. — Посмотри на меня! Его губы почти касались ее лица. Теперь он не брезгует ею?.. Она посмотрела — и вздрогнула: слишком много боли. Боль стояла в глазах непролитыми слезами, дрожала в ресницах. Слишком много боли. Слишком много безнадежности. — Дьявол... — он отшатнулся и крепко взял ее за плечи. — Держись. И мир снова завертелся, потеряв Гермиону где-то в жерле вулкана. Казалось странным, что в Безымянном саду ветер по-прежнему шевелил кроны деревьев, безмятежно плавали утки, еле различимые в темноте. Здешний покой до физической боли диссонировал с бурей в душе у Гермионы, и было трудно дышать. Джордж перенес их прямо на берег пруда, минуя Косой переулок и проржавевшие ворота, и отпустил ее, едва коснувшись ногами земли. Она почти упала, но удержалась на ногах — удержалась на обиде и злости, все так же терзавших измученное сердце. Рон. Элен. Драко. Гадалка. Астория. Джордж. Слишком много для нее, слишком, черт возьми, много — как это выдержать?.. Не осознавая прежде, как дорожит Джорджем, Гермиона лишь сейчас понимала, как боится его потерять. Тем больнее было видеть его профиль на фоне подсвеченного полной луной неба — словно вытесанный из камня, и такой же холодный. — Почему ты ничего не сказал? — в отчаянии Гермиона сорвалась на крик. — Почему, Джордж? Мы бы справились с этим... вместе... — Нет, Гермиона, — жестко отрезал он, — вместе мы бы не справились. — Но так нельзя! — По ее лицу потекли слезы. — Можно, — пожал плечами Джордж. — Можно. Только так и можно. Ты не моя и моей не будешь, точка. К чему все это сейчас? Этот разговор, он не нужен. Просто забудь. Сквозь слезы Гермиона смотрела, как он поигрывает палочкой, пристально глядя перед собой. Когда Джорджу было плохо, он всегда вертел что-нибудь в пальцах, они говорили за него — когда молчали глаза и улыбались губы. Было ли это всегда, или он научился? — Как же я забуду, — прошептала она хрипло, — как забуду, если ты всегда рядом? — Я могу уйти. Он спрятал палочку в карман и заложил руки за спину. Одна. Совсем одна. — Посмотри на меня, — попросила она, — пожалуйста... Посмотри. Джордж повернулся к ней, и по коже побежали мурашки от его горящих и холодных одновременно глаз. — Не надо уходить. Ты нужен мне... очень нужен. — Гермиона, прекрати. — Не надо... — она всхлипнула и опустилась на землю, не в силах больше держаться на ногах, — не надо так со мной. Я даже себе... даже себе не могу объяснить, как это... с-случилось. Джордж не шевелился — ей не нужно было смотреть, чтобы знать. Ветер трогал бахрому на концах его щегольского шарфа, который так ей нравился. Друг. Советчик. Брат. — Я хочу умереть, — прошептала она, уронив голову на грудь и вцепляясь в растрепанные волосы. — Хочу умереть. Чтобы все закончилось, просто ничего не было, не было... — Проклятье! — Джордж вдруг оказался рядом с ней, на коленях, на подмерзшей траве. — Что ты несешь? Что ты творишь? Гермиона... Ч-черт, — он схватил ее за плечи и сильно встряхнул. — Хватит меня трясти! — она заорала, сорвавшись на визг. — ХВАТИТ МЕНЯ ТРЯСТИ! Хватать! Тащить! Ломать мне руки, рвать мои волосы, хватит! Я не кукла, мать вашу, не кукла, я живая! Я — еще — живая! Джордж побледнел как стена, ловя ее руки, пытаясь унять истерику. Гермиона не находила сил встать — она не знала, как вообще еще дышит, — но попыталась отползти. — Я не хочу больше видеть ни его, ни тебя! Я не могу больше, я просто больше не могу! Ненавижу! Ненавижу! Нена... — она захлебнулась рыданием и закашлялась, тяжело и надсадно, как древняя старуха. Джордж наконец поймал и стиснул ее запястья — своими длинными, беспокойными, неповторимыми пальцами. — Что случилось, Джордж? — она, кажется, сорвала голос, и теперь он звучал хриплым и чужим. — Что с тобой, ты больше не брезгуешь касаться меня? А вдруг заразишься и больше не будешь в белом, а станешь уродом, как и я? Не боишься, что и с тобой будет покончено? Джордж осторожно взял в ладони ее залитое слезами лицо и вгляделся. Его собственное лицо укрыла тень, и Гермиона не видела его глаз, и не хотела видеть. Она сказала ему, что не хочет больше видеть, какого черта он все еще здесь? — Дура, — прошептал он потрясенно, — маленькая сумасшедшая дура. Ты будешь жить, пока я дышу. Я никуда не уйду, Гермиона, я буду рядом. Ты ни черта не понимаешь. Она слушала, покорно обмякнув в его руках, жалея, что не может сидеть так вечно. Никуда не идти и ничего не решать. Она устала так, словно прожила сотни лет, сотни лет каторжного труда, не видя белого света. Что за смертельная усталость?.. А Джордж все говорил и говорил — тихо и непрерывно, будто, все-таки начав, уже не мог остановиться. И его слова против ее воли оставляли на сердце кровоточащие порезы, заставляя снова чувствовать, возвращая к жизни. Возвращая к боли. — Я всегда видел тебя: в толпе, на квиддичных трибунах, в Большом зале, на лестницах, в темноте. Всегда различал твое лицо среди прочих. Я чуял тебя спиной, если ты подходила сзади. Я всегда угадывал, где ты будешь, куда бы ты ни делась. Любая девчонка в школе могла быть моей, когда я хотел, и лишь с тобой... — он судорожно втянул воздух и продолжил, не сводя с нее глаз, которых она по-прежнему не различала, не смея пошевелиться. — Лишь с тобой я пасовал. Черт знает, почему. Но даже Фред не шутил на эту тему. Он как-то попробовал, — Джордж запнулся, но совладал с дрогнувшим голосом. — И мы подрались. Тебе было четырнадцать, а мы дрались из-за тебя, Гермиона. Он помолчал, словно не веря, что произносит это вслух. Она задерживала дыхание — оно казалось ей слишком шумным. — Я ждал тебя. Ждал, пока ты повзрослеешь, чтобы было прилично, наконец, позвать тебя на свидание. Но, — Джордж развел руками, и ее мокрым щекам сразу стало холодно без них, — я не успел. Я не успел, — повторил он медленно, опять не веря и удивляясь. — До сих пор мне кажется, что сплю. Утром проснусь — и все как надо. Школа... Фред со своими шутками. Единственный на земле такой. Ты. И ничего непоправимого. Гермиона открыла было рот, но закрыла, беззвучно подавившись слезами. В горле стоял ком размером с планету. — Он же никогда не был особенно шустрым, братишка, Ронни-Рон, — задумчиво произнес Джордж, словно сам себе, глядя в землю. — А поди ж ты... Сумел разглядеть главное. Тогда еще нельзя было угадать, в какую красавицу ты вырастешь, — он мельком взглянул на нее, усмехнувшись, и снова уставился под ноги. — Но что-то в тебе было, и кто видел, тем ты могла бы легко управлять, если бы знала. Если бы тебе это было нужно. Дулась, сердилась, смеялась — маленький лягушонок. Смешная, нескладная. Как новорожденный жеребенок — толком не знала, как обращаться с этими длинными ногами и когда уместно заржать, а когда лучше не высовываться. Гермиона попыталась нахмуриться, но не сдержала печальной улыбки. — Эти твои забавные зубы, волосы во все стороны, — Джордж протянул руку и пропустил между пальцами прядь ее волос. — Это сейчас ты научилась с ними управляться. И с зубами давно разобралась. Ты быстро училась решать, все увереннее стояла на ногах. А я пропустил, когда птенчик оперился и встал на крыло. Он вздохнул и потер руками лицо. Впервые она видела Джорджа таким обреченным и разобранным. Словно он тоже нес на себе всю тяжесть мира, и наконец сдался. Она понимала его — как никто другой. Но он ее не поймет. Никогда. — Мне трудно даже жить с тобой под одной крышей. Знать, что за стенкой ты — не со мной. И так будет всегда. Я люблю Рона, видит бог, люблю. И вы, ребята, реально можете быть счастливы до конца дней. Я никогда не позволял себе ни шага за черту, Гермиона, никогда. Ты знаешь, правда? Она знала. Джордж был абсолютно, стопроцентно, непрошибаемо прав. И эта правота прибавила еще пару бетонных блоков на ее плечи. — Почему — он? Какого дьявола? Когда я увидел вас сегодня... — его голос снова прервался, и она бы поспорила, от ярости или боли. А может быть, поровну. — Клянусь, я шел убить. Вас обоих. Гермиона, я намеренно не искал тебя в других, я знал: бесполезно. Ты слишком... непостижима. И мне плевать, говорят так или нет, — отрезал он, угадав ее непроизвольный порыв поправить. Он действительно чувствовал ее. — Больше того, я специально выбирал красивых пустышек, маленьких бездушных шлюшек: чтобы раз за разом убеждаться в этом. Скажи, что я мазохист. Я даже спорить не буду, и на это мне плевать тоже. Я смирился, что ты с Роном. Но ни с кем другим. И я не знаю, — он вздохнул так измученно, что защемило сердце, — я не знаю, что делать, когда выйду за ворота. Уехать, бежать, вычеркнуть тебя из жизни и вырвать из сердца. Не выйдет, нет. И не только потому, что я чертов слабак, просто ты пустила корни так глубоко, что уничтожить мою связь с тобой значит уничтожить себя самое. «Я не могу отказаться от тебя, пока ты жива. Покончить «с этим» означает покончить с тобой. Иначе никак». Эхо, эхо и отражение, кривые зеркала. Только Малфой скорее покончил бы с ней, а Джордж — с собой. Ее точно кто-то проклял. Гермиона чувствовала, что за эту ночь постарела на сотню лет — настолько все изменилось. И Джордж потерян, потерян навсегда — как друг и брат. Многие знания — многие печали, кто же это сказал?.. — Тебя сдали, ты знаешь? — неожиданно сказал он, и у нее перехватило дыхание. Да неужели же Саша?.. Но как узнали? И за что? Она подумала о Роне, и стало совсем худо. А что, если прямо сейчас он тоже все знает? Все минувшие дни в дьявольском мороке меркли рядом с мыслью, что Рон узнает. Он не заслужил. Это... Этому нельзя случиться, нельзя, невозможно. Гермиона собралась с силами и поднялась на ноги. Джордж снова ее опередил, оказавшись рядом. Она благодарно оперлась на его руку и подняла голову, чтобы сказать — что? Что все уладится? Что они научатся, преодолеют, смогут и бла-бла-бла?.. Никто из них, наверное, не сумел бы объяснить, как это произошло. Но его губы скользнули по ее щеке и коснулись уголка рта... Всю нежность, годами согреваемую пламенем безответно перегорающей страсти, Джордж вложил в один поцелуй. Все отчаяние и покаяние, непомерным грузом грозившие сломать ей хребет, переплавились в ее ответный. И Земля на мгновение остановила свой ход. Колесо судьбы, не теряя времени, развернулось в одному богу ведомую сторону. И уже слыша тихие шаги, Гермиона поняла: вот и конец. Всему сразу. Руки Джорджа все еще лежали на ее спине, когда они обреченно повернулись на шум. Как можно быть готовым к такому? Как бы ни трепала ее жизнь, она не была готова увидеть Рона — сейчас. Она словно унеслась вперед во времени и вернулась, убедившись в очевидном: объясниться она не сможет. Она сама бы себе не поверила. Словно кто-то разыграл этот день по нотам, и не только этот день. Кто-то. По нотам. А она что здесь делает?..