Часть 2

      Следующий день для Аддамс становится настоящим адом. Она входит в класс и тут же попадает под пристальный взгляд одноклассников. Они хихикают, перешептываются, показывают на нее пальцами, девочки презрительно кривят рты, мальчики отпускают похабные шутки. Она ничего не понимает. Неужели Тайлер, которого, к слову, сегодня нет в школе, всем рассказал? — Слушай, Чудила! — к ней после третьего урока обращается Лукас. — А за сколько ты мне отсосешь? — Ты вообще охренел, Уокер? — щетинится Уэнсдей. — Пошел вон, пока я тебе ничего не сломала. — Да ладно, чем я хуже Тайлера? — гогочет парень. — Что? — хмурится девушка, впиваясь в одноклассника ледяным ненавидящим взглядом. — Хм, — ухмыляется. — Ты, конечно, бревно, Аддамс, да и обрывается все на самом интересном месте, но видос набрал уже пять кусков просмотров!       Он опускает перед ней на парту свой телефон и на массивном экране гаджета Уэнс созерцает саму себя с задранным до шеи платьем. Не видно, кто стягивает с нее белье, и к счастью, не видно ее собственного лица, но Аддамс ведь знает — это была она, и понимает, кто с ней это сделал. Девушка зависает, не в силах оторвать взгляд от происходящего на экране, хотя тошнота и подходит угрожающе близко к горлу. — Твой любовник скинул это в общий чат класса. Странно, что ты не видела, — рядом с ней за парту плюхается Аякс. — Ну и шлюха же ты, Аддамс! — Это не я, — зачем-то выдавливает из себя девушка осипшим голосом. — Не ври! — зло гогочет Лукас. — У меня есть неоспоримое доказательство! Он отходит чуть от стола, за которым сидит Уэнс, и достает из кармана ее трусы – самые простые, черные, хлопковые, в белый горошек. Аддамс старается сделать вид, что ничего не происходит, но стыдный румянец пятнами покрывает белую кожу. — Господи, что это за бабушкины панталоны? — наигранно ужасается Энид. — Это Чудило у Галпина в кровати потеряла, — и смеется, брезгливо удерживая ткань двумя пальцами. — На, оставь на память. Думаю, секс в твоей жизни был первый и последний раз.       На его реплику все, кто находились в классе, реагируют бурным свистом, смехом и унизительными репликами. Уокер бросает ей на парту белье и показательно вытирает руки носовым платком, который потом выбрасывает в урну возле двери.       В течение следующего урока и перемены ей постоянно поступают непристойные предложения, и Уэнсдей поражается, как много синонимов имеет слово, обозначающее девушку легкого поведения. Она не выдерживает. Смесь отчаянья, злости, горечи, стыда и боли разрывают ее изнутри. Аддамс хватает свой рюкзак и сбегает домой, наплевав на уроки. Ей хочется исчезнуть, испариться, умереть.       До дома она добирается бодрым бегом, поэтому, едва вскочив в подъезд, Уэнсдей оседает на пол, чувствуя, как колотится в горле сердце и немеют ноги, а дыхание со свистом вырывается из груди. Девушка вытирает ладонью пот со лба и запоздало понимает, что плачет. Злые слезы катятся по щекам обжигающим, словно кислота, потоком, щипля нежную кожу и умирая на узком вороте ее водолазки. — Ты че тут двери подпираешь? — с лестницы, улыбаясь на все тридцать два, вальяжно спускается сосед в обнимку с высокой стройной блондинкой. — Эй! — Иди к черту! — огрызается, отворачиваясь. — Что случилось? — его настроение вмиг сменяется тревогой. Он выпускает из объятий свою даму и опускается перед Аддамс на корточки. — Уэнсдей? — Отвали, — хрипит, не в силах унять рвущуюся из нее истерику. Она никогда не плачет, никому не показывает эмоций. Что же это такое? Почему не получается прекратить этот цирк с проливанием слез? — Торп, это еще кто такая? Вообще обалдел? В открытую мне изменяешь? — блондинка дует малиновые губы. — Линдси, иди домой, — бросает на свою девушку короткий взгляд. — Пообедаем в другой раз. Прости, но у меня возникли дела. — Ну ты и кретин, Торп! — фыркает, чмакает пухлыми губами и уходит прочь, стуча высокими каблуками по немытому кафелю, не забыв от души хлопнуть дверью парадной. — Дома есть кто? — спрашивает, аккуратно касаясь ее руки. Девушка дергается в сторону, награждая соседа враждебным взглядом. — Мама, — голос осип. В голове сумбур, а на сердце раздрай. — Пойдем, — парень поднимается сам, а затем, подхватив девчонку под локоть, рывком тянет ее вверх, помогая встать на ноги. — Нет, я… Уходи! — дергает свою руку из крепкой хватки, но все тщетно. Сильные пальцы с ощутимым нажимом впиваются в нежную кожу сквозь ткань одежды. — Пусти, мне нельзя в таком виде домой! — Тогда идем ко мне, — не дожидаясь согласия, тянет в сторону лестницы. — Умоешься и все мне расскажешь…       Ксавье почти силой затаскивает к себе девчонку и усаживает на диван в гостиной. Она сидит, как каменное изваяние, прямая, несгибаемая, деревянная. По щекам размазана черная тушь, челка прилипла ко лбу, ее чуть потряхивает от пережитой истерики. Парень втискивает в дрожащие руки стакан с водой и какое-то время просто молча ждет.       Торп живет в этом доме почти год. Его отец, развивая бизнес, открыл художественную галерею в Джерико и отправил сюда Ксавье в качестве галериста сразу после окончания им университета. Но дела шли вяло, хотя свою собственную коллекцию работ парень пополнил десятком новых картин. Винсент считает, что раз сын выбрал себе творческую профессию, то должен знать всю кухню этого дела.       На самом деле просиживать штаны в унылом городишке осталось недолго. Летом его уже ждет собственная выставка, а еще должность в престижной художественной галерее Нью-Йорка.       Соседи, которые восемь месяцев назад переехали в пустующую квартиру напротив его двери, были весьма странными. Женщина – высокая, с изящным тонким станом и величественной поступью держала на углу небольшой цветочный магазин. Он заскакивал туда пару раз, чтобы купить букет Дане и Кэтти, а теперь уже Линдси. Отец семейства устроился в местное похоронное бюро.       Особого внимания заслуживали дети – мальчик – Пагсли. Он был забитым, испуганным пареньком с лишним весом. Торп в нем видел себя, хотя сейчас, глядя на него, не скажешь, что он когда-то стеснялся собственного отражения. Ксавье иногда учил его рисовать или просто разрешал посмотреть телевизор, видно было, что родителям как-то не до детей. Винсент с Ксавье не спускал узды лет с одиннадцати, постоянно стремясь в нем воспитать того, кем не стал сам.       И Уэнсдей Аддамс. В ней было странно все – от имени до внешности. Пугающий тяжелый ледяной взгляд, колкие фразы, неприязнь ко всему живому. Откуда в ней столько злости и ненависти – он даже не брался предполагать. Но его поражал ее ум, то, какие книги она иногда читала на ступенях лестницы и как тонко чувствовала музыку.       По сути, ему плевать на странную семейку, поселившуюся по соседству. Торп не обладает ни лишней эмпатией, ни состраданием. Из него это выдавил давно родной отец, обучая правилам выживания в жестоком мире. Ты либо сильный, конкурентоспособный, наглый и жесткий – и тогда ты побеждаешь. Либо же ты мямля и тебя сожрут более сильные игроки. Но сегодня что-то екнуло при виде этой ревущей девчонки. Что-то из прошлой жизни, давно забытое… — Так что случилось? — наконец-то решается заговорить с ней парень. — Давай только без приколов всяких. Мне некогда из тебя клещами вытягивать информацию.       Но Аддамс упорно молчит, уставившись в наполовину пустой стакан. — Уэнс, я ведь могу помочь, — решил зайти с другой стороны. — Нет, мне никто не поможет, — она вдруг хрипло выдавливает из себя, а затем, пару минут копается в телефон, вновь всхлипывает и передает ему девайс.       За подобное Ксавье искренне считает нужно не просто бить морду, а сажать в тюрьму. Досмотреть до конца у него не выходит, выключает еще на моменте стягивания нижнего белья с девушки, находящейся точно в полубреду. Торп чувствует, как в груди тяжело перекатывается злость, а в венах закипает кровь, стискиваются челюсти и прямо чешутся кулаки от желания пройтись по гребанной роже ублюдка, что такое с ней сотворил. — Ты идиотка, — отбрасывает ее телефон позади себя на диван. Они сидят рядом, не соприкасаясь, на безопасном расстоянии друг от друга. — Это нельзя так оставлять. Ты должна заявить на этого урода об изнасиловании. — Нет, — жестко и категорично. — Меня никто не насиловал, я даже не упиралась… — Да ты обдолбанная там лежишь! — злость выплескивается криком. — Он тебя накачал какой-то хренью, подмешав в то, что ты пила! — В меня никто не заливал алкоголь, я добровольно туда пришла, добровольно пила, добровольно поднялась с ним в комнату, — в голосе нет ни единой эмоции. — А еще у него отец шериф. И на видео нигде не видно, что это Тайлер и я. — Чертов сукин сын, — выплевывает сквозь зубы. — Но нельзя это так оставлять! Ублюдков надо учить!       Аддамс снова молчит. Она отлично понимает – Ксавье прав, но как проучить Тайлера? В голове гудит, а руки до сих пор мелко подрагивают. А еще ей безумно стыдно. Она не может рассказать матери о том, что случилось, у Мортиши больное сердце. А отцу? Как она сможет объяснить это отцу? Ей вообще оказывается кроме Торпа и рассказать-то некому. Он единственный ей знакомый за пределами школы. Слова слетают с губ прежде, чем она отдает себе в этом отчет... — Помоги мне, — в ее голосе слышна просьба. Девушка поднимает на парня заплаканные глаза, стараясь снова не разреветься. Ей и так неловко – никто не должен видеть, как она плачет. Мама говорит, что слезы – не для посторонних. — Чем я могу? Заявлять на него ты не хочешь. А я что? — Торп встает, разводя руки в стороны. — Могу морду ему набить, но это вряд ли поможет.       Ему нестерпимо хочется курить. Вся эта ситуация такая несправедливая, такая мерзкая и подлая, и просто не верится, что это произошло с ней. — Нет, бить не надо, — говорит четко и внятно. — Я просто хочу отомстить. Хочу им всем отомстить.       Что ж, в этом стремлении он ее хорошо понимает. Лично он своих обидчиков никогда не щадил. Последний, кто попытался ставить ему палки в колеса – Гаретт Гейтс, отныне может рассчитывать, что его картины купят только в дешевые забегаловки быстрого питания, чтоб завешивать ими дыры в стене. — Уэнс, тут не о чем и говорить! — старается успокоиться. — Этот парень совершил преступление и должен понести наказание. Мой тебе совет – заяви на него в полицию. Или хотя бы расскажи родителям. А лучше и то, и другое. Так оставлять это нельзя. — Не поможешь, — скорее констатирует факт, нежели спрашивает. — Я давно не играюсь в такие игры, Уэнсдей, — складывает руки на груди, прижимая ладони подмышками. — Иди домой и выкинь всю дурь из головы.        Громкий хлопок двери как подитог всего разговора. Парень опускается на диван, откидывается на мягкую спинку и закрывает глаза. Нет, ну он же в конце концов не крестная-фея, чтобы из Золушки делать принцессу и поставлять голубей, что разделят горох и рис, решив тем самым ее проблемы.       Но сердце неприятно сжимается при виде этой девчонки. В его школьные годы он сам был свидетелем подобного. Его одноклассница, которую все называли Чучело, выпрыгнула из окна из-за откровенного булинга. Она не выжила, и Торп еще долго презирал сам себя за то, что он тоже глумился над девчонкой. Ксавье резко поднимается с дивана и распахивает входную дверь.       Аддамс сидит на ступенях, подтянув колени к подбородку. — Ты еще тут? — вскидывает брови. Честно, с одной стороны, он хотел бы, чтоб она ушла домой, и его порыв оказался невостребованным. Но нет. Она сидит, сгорбленная, забитая, испуганная и готовая отомстить за это. Что ж, все же кое-что он может сделать. — Заходи, — он отходит от двери, чтоб вновь пропустить ее к себе в квартиру. — Иди умойся, а я пока приготовлю чай. Разговор будет длинным.

***

      На следующий день она в школу не идет. Вернее, мать-то уверена, что дочка отправилась учиться, но Аддамс направляется в квартиру напротив. С первого раза никто не открывает, а потом на пороге появляется сонный Торп, неприветливо оглядывая девчонку. — А, это ты? Пришла все-таки… — почесывает двухдневную щетину.       Отсутствие энтузиазма в голосе Ксавье действуют на Аддамс весьма отрезвляюще. Господи, до чего она докатилась? Мало того, что переспала почти с первым встречным, так теперь просит помощи у незнакомца с сомнительной репутацией. — Проходи, что встала? — кричит уже из глубины квартиры. — Кофе будешь?       Она отказывается. Просто проходит в чужое жилье, опять опускаясь на диван. Кругом легкий беспорядок: тюбики с краской валяются то тут, то там, кисточки, бумажные горы из набросков. Пахнет красками и растворителем, свежесваренным кофе и сигаретами. — Так, времени у меня не много, меня ждут в галерее, — отпивает из чашки горячий напиток и садится в кресло. — Так что давай без прелюдий. Надо нормально посмотреть на тебя, оценить, с чем предстоит работать. — В каком смысле? — тушуется Аддамс под пристальным взглядом зеленых глаз. — Ну ты же хочешь заставить Тайлера грызть локти? — Я хочу, чтоб он захлебнулся своей кровью, — уточняет Уэнс. — Убивать мы никого не будем, — кривится Торп. — Вставай, я хочу тебя рассмотреть.       Ей неловко. Она поднимается с дивана, делает пару шагов вперед и замирает, выровняв спину до ломоты в хребте. — Так, черный лак с ногтей смыть, косы расплести, а лучше вообще подстричь волосы, — скользит взглядом по худощавой фигуре. — Шмотки тоже никуда не годятся.       От каждого его слова Аддамс чувствует, как покрывается пятнами стыда и смущения. Да, она не раз слышала в свою сторону всякие гадости и критику, но то были озлобленные малолетки. И совсем другое дело такое услышать от взрослого парня. — Снимай свитер, — спокойно, даже обыденно произносит Торп без задней мысли или какого-то намека. — Хочу глянуть, насколько все плохо с фигурой. — Зачем? — непонимающе смотрит на него Уэнсдей. — Не я сам предложил тебе помощь, ты ее вчера выпрашивала, — напоминает ей о минутной слабости, за которую она сама себя прокляла раз двести. — Ты же говорила, что готова мстить, но сама трусишь даже еще не на старте.       Девушка исподлобья глядит на парня, медленно хватаясь за края вязанной одежонки. Это унизительно. Сколько еще она должна вытерпеть позора и стыда, чтоб наконец-то ее жизнь изменилась к лучшему. Надеяться на то, что Торп отвернется или выйдет, не приходится. — Так стоп! А это что? — парень во все глаза смотрит на девчонку. — Где? — злится Уэнсдей. Что он увидел? У нее нет хвоста или чешуи. Хотя интонация именно такая, словно он обнаружил у нее наличие чего-то такого, чего нет у большинства нормальных людей. — На тебе! — Белье… — давит сквозь стиснутые зубы. — Нижнее. — Это твой способ самовыражения? — он обхватывает себя руками, а потом один кулак подносит к лицу, закусывая большой палец. — Тебе оно по наследству от бабки досталось? Господи, Уэнсдей, тебе сколько лет? — Семнадцать, — на выдохе. Ей неприятно слышать все это. — А белье, словно тебя вчера из детсада мать забрала. Что это за рейтузы торчат из твоих штанов? Не годится, белье нужно другое. Да и одежда тоже. Ну а так, — чуть склоняет голову вбок. — Фигура ничего. Грудь маловата, но в целом неплохо.        Она не находит, что ответить. Кожа под пристальным взглядом зеленых глаз покрывается мурашками, и ей отчаянно хочется прикрыться. Никакое это не бабушкино белье, просто мама не считает нужным брать ее с собой в такие магазины, а настаивать на обратном Аддамс и в голову не приходило. Ей удобно – это главное. В конце концов, девушке не перед кем щеголять в чем-то более красивом и кружевном. — А вообще-то, Уэнс, ты не должна была раздеваться, — хмурит светлые брови парень, поднимаясь на ноги и делая шаг к ней ближе. Аддамс неосознанно пятиться назад, не зная, что ждать от соседа. Он ведь сам попросил ее раздеться, что она сделала не так? — Есть такое слово «нет» и оно предназначено для таких вот случаев, когда незнакомый парень требует от тебя снять с себя одежду. Ты должна уметь отшивать парней, указывать им их место, не позволять переходить черту. Тебя что, родители этому не учили? — Меня и так никто не трогает, — сглатывает плотный комок слюны. — Я заметил.— Ведет бровью Торп. — Одевайся. Стоя бревном и пялясь, пока тебя разглядывают без спроса, ты не сможешь проучить того урода. Он воспользуется тобой еще раз.       И пока Аддамс дрожащими руками натягивает на себя сброшенный растянутый свитер, Ксавье подводит итоги: — Итак, что мы имеем? Ногти отвратительны, прическа убогая, макияж – еще хуже! Одежда никуда не годится, про белье вообще молчу. Фигура… Ну может быть, — вновь отпивает уже остывший кофе. — Уверенности в себе никакой. Походкой только бродячих собак пугать. И с этим багажом ты хочешь утереть всем нос и проучить едва ли не первого красавчика школы. — Судя по твоему тону шансов нет, — сощуривает глаза. — Такого я не говорил, — ухмыляется. — Как далеко ты готова пойти в своей мести? — Вчера я хотела сжечь школу со всеми там находящимися, — признается Аддамс. — Я хочу, чтоб каждый, кто меня обидел, умылся кровавыми слезами.       Торпу нравится та искра безжалостности и решительности, вспыхнувшая в темных девичьих глазах. — Хорошо, — кивает. — Но предупреждаю сразу – я не фея Динь-динь, и волшебной палочки у меня нет. Нужно будет работать и немало. За один день никто уважать и боятся тебя не начнет. Я могу сейчас за три часа изменить твой внешний вид до неузнаваемости, но это не добавит тебе уверенности в себе. Ты не перестанешь быть Чудилой. Они привыкли издеваться над тобой. И отказываться от этого только потому, что ты там что-то с собой сделала, они не будут. — И как тогда? — она садится рядом с ним на диван, отодвигаясь подальше. Мало ли что ему снова взбредет в голову. — Будем вылавливать их по одному? — Тебе не нужно мстить всем и каждому, Уэнс. Толпа устроена проще, чем ты думаешь. Выбери двух-трех человек, которые сильнее всего тебя достали и уничтожь их репутацию. Тогда все остальные будут бояться тебя по инерции, — поясняет Ксавье, глядя на свое запястье. Ему пора уходить, мэр ждать не будет. — И что мне делать? — чувствует растерянность. — Пока ты побудешь в привычном образе. Конечно, стереть убогий маникюр с макияжем и расплести наконец-то дурацкие косички тебе никто не мешает. Но не более. Сейчас тебе нужно добиться, чтобы над тобой прекратили смеяться. Ну или забыли о тебе, хотя бы на время, — смахивает плавным движением ладони пряди волос, что лезут в глаза. — Не обращай внимания на гадости и подколы. Не реагируй, игнорируй. Не стесняйся брата. Чем больше ты чувствуешь стыд, тем больше им захочется над тобой поиздеваться. Не жди гадостей от других, сделай их первой. Пусть найдут другой объект для насмешек, хотя бы на какой-то момент. Заодно, отомстишь. Вот смотри, чем круче человек, тем смешнее выглядит он в нелепой ситуации. Выбери того, кто является авторитетом. И сделай. — Я не могу, — дергает плечами девушка. — Нет, я умею делать гадости, подлости, я не так безобидна, какой ты меня видишь, Торп. И свитер я сняла исключительно потому, что я тебя знаю и заинтересована в твоей помощи. У матери больное сердце. Если ее будут вызывать в школу из-за меня, она опять попадет в больницу. — Хм, — улыбается одним уголком губ. — Завтра пойдешь к директору и скажешь, что мать сменила номер телефона. Дашь мой, я выкручусь. Но в идеале научись пакостить так, чтоб тебя не замечали. Не просто плюнуть в сок и подставить подножку. Это неинтересно и скучно. Прояви фантазию. — Я подумаю, — кивает утвердительно. — Что еще? — По поводу видео…. Тут просто нужно перетерпеть. Лица там твоего нет, через время об этом забудут, — размышляет Торп. — Но себе сохрани на всякий случай, возможно пригодится, когда захочешь наказать того урода. А кто снимал, ты знаешь? — Нет, — она не врет. Ей до сих пор не верится, что Тайлер был на такое способен. Ладно просто воспользоваться ею, так еще и снять это все, да и выложить на всеобщее обозрение. Она даже не могла разозлиться сильно, ей было слишком стыдно и слишком больно. — Я тебе позвоню, извини, но мне правда нужно бежать, — он легко ерошит ей челку, улыбаясь тому, как недовольно она отшатывается от него, хмуря брови.       До конца дня Аддамс перебирает свой гардероб, чтоб выбрать что-то максимально непримечательное, крутится перед зеркалом, разглядывая себя. Ее никогда мать не ограничивала в выборе, не навязывала свой вкус, вообще никак не акцентировала на внешности. Тиша говорит, что главное – то, что внутри, красивую обложку всегда проще и быстрее сделать, чем написать саму книгу.       Уэнсдей не спит всю ночь. Думает над словами Торпа и с каждой минутой, с каждой новой рождающейся мыслью понимает – он абсолютно прав. Прав во всем. Но как не обращать внимание на этих придурков? Как спокойно находиться рядом с Тайлером, когда от одного только взгляда на него становится так стыдно, что хочется испариться. А еще хочется его прикончить. Как вернуть себе былую уверенность? Черт! Гребанный Джерико за каких-то восемь месяцев убил в ней всякое желание к жизни.       Утро начинается с изнурительного расчесывания длинных волос. Она в итоге оставляет их распущенными, хоть черные, струящиеся пряди и мешают ей, лезут в глаза и рот. Она не красится вообще, ногти смыла еще вчера. Результат не радует, она кажется еще бледнее обычного и какой-то… Напуганной? Нет, она не боится. За ночь девушка набросала с десяток пакостей, первую из которых осуществит еще до начала уроков. Аддамс влезает в привычную одежду, закидывает рюкзак на плечи и отправляется в школу. — Не рановато ли, скорпиончик? — смотрит растеряно на часы мать. — Еще час до начала занятий… — Я хочу потренировать плаванье, — врет девушка. — У нас скоро сдача норматива, а я все равно плаваю, как топор. — Не переживай, это у вас с отцом семейное, — темно-вишневые губы расплываются в улыбке. — Я верю, у тебя все получится.       Аддамс добирается до школы, обходит ее с другой стороны. Ей нужно попасть в раздевалку спортивного бассейна. Сегодня у них там занятие и все девочки после урока будут переодеваться в нижнее белье, которое заблаговременно приносят в школу и оставляют в шкафчике. По крайней мере, так точно делают Бьянка, Энид и Дивина. Другие ее не интересуют.       Уэнсдей возится несколько минут возле запасного выхода, вскрывая замок шпилькой. Раньше к ним домой часто приезжал дядя Фестер, который учил ее угонять машины, взламывать замки, мухлевать в покер и обманывать родителей. А потом его поймали за кражу в особо крупных размерах и усадили за решетку. Выйти он сможет лет через тридцать.       Она тенью скользит по коридору. Открыть пилкой для ногтей хлипкие замки шкафчиков хранения ничего не стоит. На все про все у нее уходит минут двадцать, потом она так же покидает школу через черный ход, выходит за ворота и успевает перед уроками выпить кофе.       Девушка делает так, как велел Торп. До первого урока она идет в кабинет к директору и не краснея врет, что у Мортиши украли телефон и теперь у нее другой номер. А затем идет в класс и смиренно ждет подготовленного ею шоу.       Физкультура стоит последней из шести занятий. За своими мыслями она даже как-то не замечает обидных слов и тычков, она предвкушает свою пакость! Как же давно она ничего такого не делала! В ее родной школе, в Нью-Йорке, ее натурально боялись и обходили стороной. Умная, смелая, решительная, напористая – вот какой она была, пока с ее семьей не случились неприятности. По ней это тоже крепко ударило.       Урок в бассейне проходит привычно, она едва справляется с поставленной задачей, вызывая у класса приступы смеха. Громче всех смеется Аякс, мерзкий подстрекатель. Но ничего, Аддамс выбрала его в качестве разминки. Посмотрим, как он будет смеяться в конце занятия.       Петрополус отпрашивается с урока за десять минут до его окончания. Он так делает всегда. Уэнс думает, что у него какие-то комплексы, поэтому он уходит раньше и переодевается в одиночестве. Она не зря остановилась именно на нем.       Когда девочки входят в свою раздевалку и начинают приводить себя в порядок, первая заходится удивленным возмущением Энид. — Какого черта?! Я вчера лично сюда положила новое белье от Кельвин Кляйн! Оно стоит кучу денег! Кто его украл? — роется в своем шкафу, удерживая полотенце на груди. — Кому твои трусы сдались! — хохочет Бьянка и тут же не находит свое белье. — Какого черта? — И мои трусики кто-то украл! —пищит Дивина. — У нас в школе маньяк! — Эй, народ! — Барклей привлекает внимание одноклассниц. — Никто не видел, заходил ли в нашу раздевалку кто-то?       Все отрицательно машут головой. — Не знаю, может, это совпадение, но Аякс отпросился на десять минут раньше с урока, — равнодушно бросает реплику Аддамс, закрывая свой шкафчик. — Чудила, ты вообще охренела, на моего парня гнать?! — Энид гневно хмурит брови. На Уэнс смотрят все с неприязнью. Будто она чумная, неприкасаемая. Глубоко внутри бьется кипучая больная ненависть. Они заслуживают наказания. Каждый из них. Вспоминаются слова Торпа. Не стоит ждать гадостей, потому что они непременно будут. Лучше сделать первой, и Уэнсдей ни о чем не жалеет. — Погоди, барби! — отталкивает подругу королева школы. — Он правда ушел раньше всех.       Барклей, Дивина, Энид и еще пару девушек направляются в мужскую раздевалку по соседству. Стены тонкие, поэтому все слышно. Как ругаются парни, а Бьянка их затыкает, как она требует Аякса открыть шкафчик, но тот мнется и не соглашается. Еще бы, он точно знает, что они там найдут. Эх, жаль Аддамс не видела его лица, когда он, после занятия, абсолютно ни о чем не подозревая, взял чистое сухое полотенце с верхней полки и обнаружил под ним чужое белье.       Будь Петрополус чуть умнее - ее план мог легко провалиться. Но Уэнсдей знала - времени предпринять что-то у Аякса до прихода других парней слишком мало, а учитывая его тормознутость, вряд ли одноклассник быстро родил бы какую-то идею, что помогла выкрутиться из положения. Он был идеальным кандидатом для этой шалости.       Слышна возня, крик, визг, гомон, оскорбления и через пару минут Энид – красная и злая влетает в раздевалку. За ней медленно входит Бьянка и Дивина. — Я не знала! Я клянусь, я не знала, — Синклер лихорадочно оправдывается, сжимая в руках розовое кружево белья. — Бьянка, ну хочешь, я с ним расстанусь! — Мне плевать! Он гребанный извращенец! Может, и ты такая же! А может, это он для тебя наше белье крал, чтобы ты примеряла?— напирает Барклай. — Да зачем ему мое белье красть? — всхлипывает Энид. — Игры у вас такие? Откуда мне знать?! — презрительно кривит губы. — Он мерзкий ублюдок, а ты девушка мерзкого ублюдка! Забудь, что мы с тобой когда-то общались! И за столик наш не садись. Сидите вдвоем с этим труселевым воришкой! Трусовым, или трусишным… — Клептоман-фетишист. Так называют людей, которые крадут чужое белье, — вставляет свои пять копеек Аддамс. — Точно! Клептоман-фетишист и его подружка! — подхватывает Дивина и хохочет, запрокидывая голову назад. — А ты оказывается, глазастая, — награждает Уэнс внимательным взглядом Барклей. — И не дура.       Ей плевать на похвалу самопровозглашенной королевы. Куда сильнее ее заботит Энид, рыдающая в углу раздевалки. Уэнс не чувствует жалости. Только глубокое удовлетворение и сладость мести. Губы Аддамс изгибаются в едва заметной улыбке, больше похожей на оскал. Начало положено. Очень скоро каждый получит то, что заслужил и больше никогда и никто ее не тронет.