Часть 3

      Торп находит Аддамс на ступеньках в прекрасном настроении. А еще ей однозначно идет отсутствие агрессивного макияжа и распущенные волосы. — Судя по довольному виду — шалость удалась, — он приподнимает уголок губ в ухмылке. — Слушай, пойдем во Флюгер, я есть хочу, а ты мне все расскажешь, идет?       Она не против, ей правда хочется с ним поделиться своей небольшой победой. Аддамс с упоением в деталях пересказывает, как краснела Энид, как прожогом домой помчался Аякс. Как она все провернула и не попалась. — Ты молодец. Я знал, что все у тебя получится, — довольно жуя, кивает парень. — И не жалей их. Они этого не заслужили. Почувствуют твою слабость — растопчут. Может, все-таки что-то закажешь? Я угощаю. В честь такого-то события. — И что тут можно заказать? Зажаренные до корки куриные крылья под соусом из язвы? Или вот эти пирожки с панкреатитом, которых ты съел уже четыре штуки? — она возмущенно сводит брови на переносице и морщит нос. — Нет уж, обойдусь только десертом «диабетическая кома». Ужас, им нужно вместе с меню раздавать флаеры похоронного агентства или купоны в больницу. — Откуда ж ты такая образованная сюда приехала? — он знает, что они откуда-то перебрались сюда не от лучшей жизни. — Из Нью-Йорка. И как только закончу этот школьный гадюшник, уеду обратно, — в голосе сталь и категоричность. — Почему вы переехали? — отпивает чуть остывший кофе. — Отец проиграл все в карты, — неохотно признается, но и не видит смысла что-то придумывать. — Но я хочу поступить в Колумбийский университет на журналистский факультет. И я поступлю. — Это не дешевое удовольствие, Уэнс, — кивает головой. — А за стипендию там сражаются десятки тысяч каждый год. — Откуда ты знаешь? — отодвигает недоеденный кусочек торта. — Я там учился, — ухмыляется. — Я приехал сюда чисто из-за придури отца. И летом благополучно вернусь домой, в небольшую, но свою собственную квартирку на Манхеттене. — По тебе не скажешь, что ты жил на Манхеттене, — дергает бровью под челкой девушка. — По тебе тоже, — кивает. — Это все паршивый городишко с его гнетущей атмосферой безысходности. Они тут все злые, потому как им не светит никуда уехать. И одноклассники твои обозленные, потому что ты точно поступишь, а тот же мудак Тайлер окончит местный колледж, будет работать на трех работах, чтобы содержать семью из ленивой некрасивой жены и троих спиногрызов. Рано или поздно найдется та, кто схватит его за яйца, потому как безнаказанно подобное не проходит. — Так ему и надо, — отворачивается к окну. Ей неприятно даже вспоминать об этом парне.       Следующий день становится для Аддамс началом светлой полосы. Энид и Аякс, хотя теперь он безымянный клептоман-фетишист и она — просто «эй ты». Петрополуса вынуждают освободить его место, и ему приходится сесть в один ряд с Аддамс. Он сопит, хмурит брови, хохлится, желая растворится в воздухе.       Зато саму Уэнсдей никто не трогает. Все обсуждают найденное в шкафчике Аякса девчачье белье. Эта новость разлетается по школе, на него тыкают пальцами. Энид, изгнанная из круга местной знати, рыдает на каждой перемене. Уэнсдей ликует, проглатывая скребущую в душе совесть. Плевать на нее! Если так пойдет и дальше, то возможно, она перестанет быть изгоем. И пусть пока Аддамс продолжала оставаться Чудилой, что-то сдвинулось с мертвой точки.       Следующие две недели с Торпом они видятся урывками, в основном по вечерам. У него какие-то проблемы в галерее — Аддамс старается не навязываться. Парень выглядит уставшим и раздраженным, а еще, по всей видимости, его бросила та длинноногая барби. Последний факт Уэнс не сильно заботит, это не ее дело.       Сегодня Аддамс, вернувшись из школы, привычно делает домашнее задание, отыгрывает положенный час на виолончели и какое-то время проводит у зеркала. Без кричащего макияжа и привычных кос она кажется младше своих лет и какой-то абсолютно бесцветной, блеклой. На носу ненавистные веснушки, которые так хорошо заметны на светлой коже. Ей хочется что-то изменить в своем внешнем виде, и она ничего не придумывает лучше, чем подстричь волосы.       Девушка достает из-под кровати тяжелый металлический ящик, открывает замок ключом, который носит на шее, и достает оттуда старинную шкатулку с чуть облупившимся лаком на темном дереве. Эту вещь ей подарил Фестер, перед тем, как сел в тюрьму. Туда уже довольно долго Аддамс складывает все деньги, которые ей удается сэкономить на школьных обедах или получить в подарок от родственников. Ей известно, что на поступление у родителей, скорее всего, не будет денег, но если ей удастся скопить хотя бы половину, то шансы на исполнение мечты точно возрастают.       Уэнс берет оттуда пару хрустящих купюр, засовывает их в карман брюк и прячет обратно шкатулку. Уже у входной двери она бросает матери простое «Я прогуляюсь» и уходит, набросив на плечи толстовку. Весна в Джерико такая же промозглая и сырая, как и осень. В парикмахерской Уэнс приветствует невысокая женщина средних лет и задает логичный вопрос: «Что ты хочешь?». Но она не знает. Поэтому вместо внятного ответа девушка чуть заметно снизывает плечами и просит ее некоротко подстричь.       Мастер кивает, снова улыбается, и через полчаса на Аддамс с зеркала смотрит она же, но с подстриженными, уложенными в едва заметные крупные локоны волосами. Чуда не произошло.       Уэнсдей вежливо благодарит, расплачивается и идет домой. Торп прав, внешний вид — это здорово, но какой в этом толк, если ее все равно считают какой-то чумной и непривлекательной. Не то чтоб ее это сильно заботило, но вечные тычки и смешки крепко бьют по самооценке.       Девушка садится на ступени лестницы, не желая пока заходить в квартиру. Перемены мало заметны, мама и внимания не обратит, за отца и вовсе не стоит переживать. Она решает дождаться Пагсли с дополнительных занятий по математике. В своем классе он тоже изгой. Отчего их семья так не полюбилась этому городишке — девушка не знает, но очень хочет отсюда уехать.       Она поступит, пойдет работать, накопит денег и перевезет семью обратно в Нью-Йорк. Пагсли вернется в свою школу, мама сможет снова вернуть свой магазин и возобновит курсы флористики для любителей цветочного дела. Отец… О нем она не думает, потому как невероятно зла на него. Как можно было так бездумно себя вести, чтоб в итоге испортить жизнь всей семье?       Уэнс говорила с мамой, почему Тиша не бросила Гомеса. Аддамс уверена, сама бы она, попади в подобную ситуацию, подала на развод в тот же день, когда узнала, что ее муж проиграл все их имущество. Но Мортиша лишь грустно улыбнулась и сказала: «Любовь все стерпит — и трудности, и бедность, и расстояние. На то она и любовь». К черту такую любовь — вот что думает сама Уэсндей.       Девушка слышит позади себя медленные тяжелые шаги и неожиданное тепло рядом. Поворачивает голову — близко к ней на ступеньки присаживается Ксавье. Он зажимает сигарету губами, чиркает спичкой и прикуривает, втягивая в себя дым, прикрывая глаза.       Не то чтоб Аддамс хорошо разбиралась в эмоциях других людей, но ей вдруг становится очевидно — у соседа что-то стряслось. — Все в порядке? — обеспокоенно смотрит на хмурое лицо Торпа. За время их общения он стал для нее другом что ли… И сейчас Уэнс ловит внутри себя искренние переживания. — Уокер хочет прикрыть галерею, — выпускает сизый дым через нос. — Оказывается, помещение, которое арендует отец, приглянулось мэру. А очередная убогая забегаловка с названием «В гостях у отца-основателя» нужнее Джерико, чем какое-то искусство.       Если Ксавье ищет поддержки, то для этого он выбрал самую худшую кандидатуру в лице Аддамс. Она не умеет утешать и совсем не знает, что ей нужно делать и говорить дальше. Девушка молча кладет руку на крепкое плечо собеседника и аккуратно сжимает. Так всегда делает Тиша. — Уэнс, только вот жалости не надо, — довольно грубо роняет парень и убирает чужую хрупкую ладошку со своего плеча. — А что надо? — участливо интересуется, заглядывая в зеленые глаза Ксавье. — Ничего не надо, — убирает волосы за ухо и тушит окурок сигареты о бетонный пол. — Прости, Уэнс, настроение ни к черту. — Я понимаю, — совершенно искренне отвечает девушка. Уж она точно специалист по паршивому настроению. — Ты подстриглась, — грустно улыбается, отчего на щеках появляются ямочки. Он аккуратно пальцем отводит челку ей со лба и касается завитых локонов. Волосы на ощупь мягкие и пахнут дешевым лаком. — Тебе идет. — Спасибо, — смущается, хоть и пытается скрыть это. Какая глупость, принимать слова Торпа на свой счет. Это простая вежливость, ей не должно быть так волнительно и тепло на душе от его комплимента. — В школе заметили? — поворачивается к ней вполоборота, разглядывая изменения в ее внешнем виде. Ей однозначно лучше без яркого макияжа, а легкое смущение окрашивает щеки нежным, едва уловимым румянцем. У нее необычный цвет глаз, не просто карий, а такой глубокий, словно крепкий кофе или горький черный шоколад. Ему пришлось бы потрудиться, чтобы на холсте передать их оттенок и блеск. — Не знаю. Я не общаюсь с ними. Хотя, знаешь, Чудилой меня больше не называют. Меня вообще никак не называют. — А этот… Как его? Который тебя… — ему не приятно вспоминать об этом типе. Желание накостылять уроду все еще присутствует. — Тайлер? — морщится, упоминая его имя. — У него все прекрасно. Он по-прежнему звезда школы, альфа-самец, задвинувший подальше недоразумение в виде меня, когда-то побывавшее в его постели… Как же я его ненавижу. — Он не пытался говорить с тобой? — задает вопрос, внимательно наблюдая за реакцией девчонки. Ему не хочется снова заставлять ее вспоминать свой позор, но Торп должен знать, как себя ведет тот парень. — Нет, — поджимает губы и вздергивает гордо подбородок. — Но я хочу отомстить ему. Унизить. Чтобы ему стало так же погано, как было мне. — Созрела, значит? — недобро усмехается Ксавье. В Аддамс определенно наметился прогресс. Ушла загнанность и усталость, а в чернильных глаза полыхает яркое пламя отмщения. — Да, — твердо отвечает Аддамс. — Не стоит тебе этого говорить, но раз уж на то пошло, — не может сдержать ухмылки Ксавье. Девушка перед ним так юна и наивна, а он ей сейчас поведает простую истину, к которой она бы и сама пришла через пару лет. — Самое больное для каждого парня — задеть его сексуальные способности. Он-то, наверное, считает себя неотразимым? — Не то слово! — щурит зло глаза. — Ну, тогда все в твоих руках, — обхватывает своей ладонью кулак и давит на пальцы, похрустывая суставами. — А вообще, чего мы тут сидим? Идем, выпьем кофе.       Аддамс не возражает. Ей интересно проводить время с соседом. Кто бы мог подумать, но если отбросить флер его самонадеянности и не обращать внимание на нагловатую ухмылку, Ксавье оказывается приятным собеседником. Он рассказывает ей про университет, в котором она мечтает учиться, они обсуждают искусство и картины, говорят о музыке и старых фильмах.       Так, за разговорами на кухне проходит большая часть ночи, Аддамс отвечает матери на звонок и говорит, что она у подруги. Тиша не спрашивает больше ничего. Торпу искренне непонятно, почему родители девчонки совершенно ее не контролируют. — А какие у тебя отношения с родителями? — интересуется невзначай парень, беря с кофейного столика листок бумаги. — Нормальные, — дергает острым плечом Уэнс. — После того, как отец начудил, у нас было много скандалов и разногласий. Психолог посоветовал маме на меня не давить. Не знаю, Тиша не пристает ко мне с расспросами и меня это устраивает. — Повезло, — хмыкает Торп, сгибая бумагу, тем самым занимая руки. — Меня отец умудряется даже сейчас достать своим участием и контролем. Проблема с галереей — не проблема, я сразу говорил Винсенту, что в таком забитом городишке об искусстве люди думают в последнюю очередь. Нужно было открывать бар, тогда вот бизнес пошел бы. — Так почему ты тогда расстроился? — ей правда хочется знать. — Потому что придется выслушать лекцию от отца, он непременно выскажет мне вотум недоверия, будет бухтеть, нудеть, — морщится, прикрывая глаза. — Это не страшно, но неприятно. И еще может отложить мою выставку. Вот это самое грустное. — А какое он имеет к ней отношение? — Оплачивает аренду, помогает со спонсорами, — ему не очень приятно об этом говорить. Желание быть независимым упирается в его неизвестность и неопытность. — Но это только первая выставка. Дальше я все сделаю сам. — А что говорит мама? — без задней мысли спрашивает Уэнс. Она снимает кроссовки и подтягивает к себе ноги. Нужно собираться и идти домой, уже поздно и ее клонит в сон. Но ей так сейчас хорошо и спокойно, что она просто не хочет упускать этот момент. — Мама умерла, когда мне было десять лет, — поджимает губы Торп. — Оу… — тушуется Аддамс. — Прости, я не знала и… — Все нормально, это было очень давно, — грустная улыбка без привычных ямочек трогает его лицо. — Разве у тебя нет сбережений или своего счета, чтоб оплатить аренду? — старается отойти от болезненной темы. — А гранды? Мы как-то с мамой бывали на паре выставок молодых художников, которые все организовали на выигранные деньги. — Есть и счет, и можно заморочиться с грандом, но у отца много связей и есть шанс, что я смогу заполучить влиятельных клиентов, — чуть склоняет голову вбок, с интересом глядя на девчонку. Он пробегается по ней оценивающим, чисто мужским взглядом — сидящая перед ним соседка уже не та забитая и загнанная девочка, что ревела и утирала сопли кулаком на лестнице. Она казалась ему другой, изменившейся, повзрослевшей. — Все с чего-то начинают, — резонно замечает Уэнс. — Но если бы я шла на принцип и решила добиться того, чего хочу, меня бы ни что не остановило. — Это я уже заметил, — тихий смех вырывается сам собой. — Почему именно журналистика? — Ты запомнил, — опускает глаза в пол, чуть смущаясь. — Мне нравится сочинять истории и писать рассказы. Это интересная профессия, которая тоже подарит много нужных знакомств. — Весьма продуманный ход, Уэнс, — хмыкает, поднимаясь с дивана, и кладет на столик сложенного в технике оригами журавля. — Будешь еще кофе? — Нет, я сейчас домой уже пойду, — она возится, опуская ноги вниз, но парень ее останавливает. — Еще десять минут, — в голосе скользит просьба, и Аддамс смущается еще больше. — Я выпью кофе и провожу тебя. — Я живу по-соседству, — смешно приподнимает бровь. — Думаешь, меня похитят прямо из подъезда инопланетяне? — Ну а вдруг, — склоняет голову вбок, растягивая губы в лукавой улыбке. — Ты что, такого допустить я точно не могу.       Аддамс кивает, чувствуя, как жар приливает к щекам и все лицо, словно горит. Она возвращает на место ноги и не знает, куда деть руки. Все эмоции новые, непонятные и она не понимает, почему в груди так быстро колотится сердце, а во рту пересыхает.       Ксавье возится на кухне какое-то время и все силится понять, откуда вдруг в нем такой интерес к соседке. Да, она умна не по годам, симпатичная — через пару лет за ней выстроится целая очередь из желающих позвать ее на свидание. Но это все не то. Просто ему впервые за долгое время приятна компания и его действительно слушают. Не делают вид, не терпят его разговоры, а именно с интересом слушают и слышат. — Уэнс, может, ты все же передумаешь? — возвращается с чашкой дымящейся кофейной жижи и замирает на пороге. Соседка, прислонившись головой к спинке дивана, мирно посапывает, утомленная сегодняшним днем.       Парень опускает на кофейный столик кружку и достает с полки шкафа теплый плед. Он не собирается ее будить. Наоборот, он ловит уже знакомую волну, именуемую вдохновением, от которой ладошки зудят желанием схватиться за карандаш или уголь в сиюминутном порыве сделать набросок. Торп усаживается в кресло напротив спящей, берет планшетку с карандашом и сосредотачивается.       Черный грифель плавно скользит по белоснежной бумаге, оставляя за собой твердые линии и росчерки. Во сне Уэнсдей кажется еще больше беззащитной и слабой, трогательной в своем юном возрасте. Длинные ресницы бросают тени на щеки, крохотная ямка на подбородке, россыпь сероватых веснушек, изгибы бровей, челка, чуть сбившаяся вбок. Все это естественная красота, не тронутая временем и косметологами. Чистая и настоящая, как сама весна, цветущая за окном квартиры.

***

       Аддамс просыпается от того, что у нее затекло все тело. Девушка открывает глаза и не может понять, где она. Ее на минуту захлестывает паника, она садится, оглядывается, протирает сонные глаза. Воспоминания вчерашнего дня догоняют ее смущением и стыдом. Господи, как же неудобно получилось.       Она стягивает с себя плед, которым ее по всей видимости укрыл сосед, обувается и замечает на низком стеклянном столике рядом с фигуркой из бумаги рисунок самой себя. Что ж, это красиво и отчего-то откликается в ней незнакомым трепетом. — Доброе утро, — на пороге стоит Торп, привалившись плечом к косяку двери. В руках у него сигарета и кружка кофе, он лениво улыбается и выглядит так, словно и вовсе не смыкал глаз. — Доброе, — хмурится. Ей неудобно под изучающим взглядом серьезных глаз. —Почему ты меня не разбудил? — А смысл? Сегодня выходной, в школу тебе не нужно, мать уверена, что ты у подруги, — перечисляет доводы Ксавье. — Мне не жалко ни дивана, ни пледа. — Извини, — градус неловкости только возрастает. — Брось, — отмахивается от ее слов. — Какие планы на день? — Хотелось бы почистить зубы и принять душ, — весьма прямолинейно отвечает Аддамс. — Это пока все планы, что есть. — Поехали в Берлингтон, — просто предлагает без лишних преамбул. — Там есть красивый парк, озеро и единственный нормальный торговый центр на всю округу. — Считаешь, я так одичала за восемь месяцев в Джерико, что забыла, как выглядит торговый центр? — вздергивает бровь под лохматой челкой. — Нет, — отпивает из чашки, а затем делает затяжку. — Присмотрим тебе что-то из одежды. — С чего вдруг? — хмурится Уэнсдей. — Черный цвет — это прекрасная классика, но некоторые твои наряды делают тебя бесформенной хмурой тучкой, — без колебаний и раздумий честно отвечает Торп. — Раз уж я обещал помочь, то хотя бы с внешним видом подсоблю разобраться. Все девушки любят шоппинг, разве нет? Да и мне полезно отвлечься. — Я не люблю магазины, — смущенно отводит взгляд. — Но я не против поездки…       Ксавье в ответ улыбается широко и искренне, а Уэнсдей впервые думает, что никогда прежде не видела более красивой улыбки. Они договариваются встретиться через полчаса, и Уэнс ловит волнение, щекочущее грудь. Оно сопровождает ее, пока она моется, подбирает, что надеть, причесывает волосы и усиливается, когда она садится в автомобиль к парню. Это не похоже на переживания перед экзаменом или перед походом к врачу. Оно больше, глобальней, распирает ребра, торопит сердце и напоминает катание на качелях.       Аддамс никогда бы не подумала, что одни только джинсы можно выбирать так долго. Они три часа к ряду бродят по торговому центру, и парень натурально ее истязает — ему все не то! То размер не такой, то фасон, то цвет. Девушка не понимает, что не так — ее устроил еще самый первый вариант. Но Торп неутомим. В очередном магазине он решительно отодвигает плотную штору и входит к ней в примерочную. — Тебе самой нравится? — скептически осматривает ее с головы до ног в большом зеркале. — Да, хорошо сидят, — дергает плечом, желая как можно скорее закончить эту пытку в виде шопинга. — Нет, — резко и категорично. — Что нет? — злится и не скрывает этого. Она поворачивается к парню, голос становится звонче и громче. — Почему? Нормальные джинсы! Черные, как я люблю! Что ты вечно придираешься?! — Придираюсь? — в ответ рявкает Торп. — Что не так? Да сама посмотри! — Ксавье силой разворачивает ее к зеркалу и просовывает ладонь прямо между плотной тканью джинсового пояса и ее телом. — Да они висят на тебе, как на вешалке! Так быть не должно!       Прикосновение обжигает, и она вздрагивает, стискивая зубы, втягивает и так плоский живот. Аддамс резко высовывает чужую руку, отталкивая от себя, и смотрит на Торпа исподлобья тяжело и гневно: — Еще раз так сделаешь — сломаю пальцы, — чеканит довольно жестко и уверенно. — И правильно, — довольно ухмыляется Ксавье, заправляя выбившиеся из собранного на макушке пучка волосы. — Можно даже без предупреждения.       В итоге, джинсы они все же выбирают. Аддамс категорически отказывается принимать помощь парня в оплате покупок. Торп лишь раздраженно закатывает глаза.       Уэнс рассматривает себя в витрине магазина. Несмотря на потраченное время, результатом она довольна. — Нравится? — самодовольная улыбка трогает красивые губы парня. — Чувствуешь теперь разницу? — Да, — кивает, чуть смущаясь. — Товар нужно показывать лицом, — он чуть поворачивает ее вбок. — Задница у тебя, что надо. И джинсы это подчеркивают. Это понятно? — Понятно, — выдыхает Уэнс, не зная, куда деть глаза. Ее отчего-то бросает в жар от одобрительного взгляда Торпа, и внутри словно что-то копошиться, трепещет, и сердце гулко колотится в груди. С каких пор мнение ее соседа стало для нее играть важную роль? Странно, она не успела отследить этот момент.       Они сперва гуляют по берегу озера, а потом обедают в небольшом кафетерии. Время летит слишком быстро — Уэнс под задорную болтовню Торпа напрочь забывает обо всех своих проблемах и переживаниях. Ей легко и впервые за долгое время она действительно ощущает себя прежней. — Вот мы и дома, — Ксавье останавливает машину. — Спасибо за сегодняшний день.       Девушка смущается, но старается не подавать виду. Она кивает, отстегивает ремень безопасности и толкает двери, но те не поддаются. Недобрые мысли тут же врезаются в голову, и она ловит легкую панику, что стискивается тугим комом в солнечном сплетении. — Давай как-нибудь повторим, а? — совершенно искренне предлагает Торп, поворачиваясь к девушке вполоборота. Он замечает промелькнувший испуг в темных глазах и сразу все понимает. — Прости, я… Ты меня боишься?       Нет, но доверие теперь слишком запретное для нее удовольствие. Она так и не вспомнила до конца, все подробности той ночи, когда за свою наивность расплатилась девственностью. Аддамс не думает, что сосед будет к ней приставать, но ощущение загнанности в замкнутом пространстве заставляет ладони противно потеть. — Нет, — старается придать голосу твердости. — Извини еще раз, не хотел тебя пугать, — он разблокирует замки с тихим щелчком и Уэнс автоматически хватается за ручку двери. — Я… Я не против повторить, — быстро проговаривает слова и выскакивает из авто, словно после ее фразы мог произойти как минимум взрыв.       Торп смотрит девчонке вслед и не может сдержать улыбки. Такая она забавная и трогательная в своей наивности. Она пока не в курсе женских уловок и манипуляций, всех этих ужимок и томных взглядов, длинных речей, полных прикрытого или явного флирта. Ее можно читать словно открытую книгу, и в этом однозначно есть какая-то прелесть.

***

       Время, которое она все чаще проводит с Торпом, летит незаметно. Они еще пару раз сходили пообедать в кафе, и целых три раза прогулялись вечером в соседнем парке. Ей нравится, что с ним можно говорить о чем угодно. Он умный, находчивый, смешной и в миллиард раз круче любого Тайлера.       В школе Аддамс по-прежнему сидит за самой последней партой. Ее никто не трогает, до сих пор шпыняют Аякса, который даже как-то похудел за эти несколько недель. Энид выглядит не лучше, она осунулась, из голубых глаз исчез задорный огонек, и девушке пришлось расстаться с Петрополусом, но ситуацию это не изменило. Блондинку все так же игнорируют.       Сегодня в выпускном классе запланирована дополнительная лекция на тему полового воспитания. Для кого это делается — непонятно, ведь большинство старшеклассников не просто знают теорию, а давно все отработали на практике. Возможно, чтобы довести их школьного психолога мисс Кинботт до дергающегося глаза, ведь именно ей поручили объяснить взрослым детям откуда они появились и что делать, чтоб у них самих раньше времени не случилось спиногрызов.       Всех сгоняют в тесную комнату со стульями и проектором, приходится ютиться по несколько человек за одним столом. К Аддамс подсаживают невысокую темнокожую девушку, которая перевелась к ним всего пару недель назад и не успела еще проникнуться духом ненависти к Уэнс.       Энид же сидит вместе с Аяксом, не смотрит на него, а тихо роняет слезы в розовый платок. Он что-то пытается ей шептать на ухо, но она шарахается в сторону, оглядываясь на Бьянку.       Аддамс хочется просто встряхнуть эту белобрысую дуру и попытаться объяснить, что школа навсегда кончится через пару месяцев, а с Аяксом они встречались, как поняла Уэнс, еще со средней школы. У них были планы поступать в один колледж. Почему Энид заботит мнение Барклай и ее прихвостней? Какая к черту разница, если после выпускного, встретившись на улице, они всегда смогут сделать вид, что никогда не виделись прежде. Уэнсдей лично так и планирует делать.       Начинается лекция, гаснет свет и старенький раздолбанный проектор с ощутимым треском отображает на экран какой-то научно-популярный фильм про секс и презервативы. Цифровое оборудование до этой школы, видимо, не дошло. Большая часть класса ржет и хихикает, слышатся пошлые шутки, и Кинботт делает несколько раз замечание самым тронутым гормонами ребятам. Аддамс не понять, в чем сыр-бор всего этого ажиотажа вокруг секса. Она не помнит свой первый раз и не может сказать, понравилось ей это или нет.       Воспоминания того вечера обрывочны и размыты. Но она хорошо помнит свой первый поцелуй. Это было не так, как показывают в любимых романтичных мелодрамах мамы, и не так, как она читала в паре книжек. Ей запомнился слюнявый язык Тайлера, который казалось, пытался прощупать ей гланды и неприятный запах перегара.       Это был украденный наглым образом поцелуй, она не разрешала этого делать и не понятно, почему вела себя, как овощ. Скорее всего, Ксавье прав, ее просто накачали какой-то дрянью. Девушка чувствует, как в груди закипает знакомое чувство из жгучей ненависти и желания отомстить всем и каждому, кто ее обидел.       Фильм о половом акте заканчивается картинкой презерватива и надписью «Не забывайте предохраняться». Мысль шарахает Аддамс по голове, словно стотонная глыба — а что, если этот урод не использовал презерватив? Сперва все внутри нее сковывает оторопь и ледяной ужас, не хватало еще нахвататься от него какой-то заразы! А если беременность? Это же вообще не оберешься позора! Как она объяснит все матери с больным сердцем? — Есть вопросы? — зажигается свет и мисс Кинботт, кажется, выдыхает. Она красная, на светлом пиджаке подмышками видно следы от пота, ей хочется поскорее убраться из тесного помещения, битком набитого половозрелыми подростками с трудностями пубертата.       Уэнсдей вытягивает руку вверх, привлекая к себе внимание не только преподавателя, но и класса. — Да, мисс Аддамс, я вас слушаю, — нехотя отвечает женщина, снова садясь за стол. — Мисс Кинботт, — девушка разворачивается всем корпусом в сторону Тайлера и выразительно на него смотрит. Не заметить этот взгляд невозможно, поэтому все одноклассники замирают в ожидании. — Скажите, а длительность полового акта в тридцать секунд — это нормально? — слышно, как охает толпа и слышаться первые робкие смешки. — Или мало?       Галпин сперва бледнеет, а затем покрывается алыми пятнами стыда. Его в бок толкает Уокер, не сдерживая презрительной усмешки. — Ну… — мнется психолог. — Это индивидуально. У всех разные физические и сексуальные возможности. — Так мало или нет? — выкрикивает вдруг кто-то из класса. — Эмм… Вообще, средняя продолжительность по статистическим данным у лиц мужского пола, составляет три-шесть минут.       Звенит звонок. Мисс Кинботт показательно захлопывает папку, лежащую на столе, давая понять, что лекция окончена. Она торопливо выходит из помещения, в котором едва дверь за преподавателем закрывается, раздается оглушительный гогот. Ржут все, даже насупленный Аякс. Только Энид вылетает из класса вслед за психологом.       В Тайлера наперебой летят смешные и унизительные слова «торопыга», «скорострел», «вжик», предлагают называть его просто «Тайги», потому как Тайлер Галпин — слишком долго. Парень пытается что-то сказать о том, что он тут не причем, мало ли с кем Чудило еще спала, и вообще кому они верят, но его никто не слушает.       Толпа набрасывается на слабого, как стая гиен, желая урвать свой кусок эмоций. Уэнс молча собирает сумку, ни на кого не глядя. У выхода ее ловит Дивина. — Ну, Уэнсдей, от тебя такого я не ожидала, — кокетливо поправляет челку и улыбается широкой белозубой улыбкой. — Давно так не ржали. А ты прикольная!       Уэнсдей? Ее назвали по имени? Удивительно, что кто-то его вообще помнит. Даже учителя называют ее по фамилии. Аддамс просто кивает на реплику одноклассницы и выходит в коридор. Ей нужно в уборную, хочется смыть с себя жар, которым охвачены щеки.       Странно, как устроена толпа. Получается, чтобы ее заметили, она должна была кого-то подставить и унизить. Нельзя сказать, что она испытывает угрызения совести по данному поводу, все это они заслужили. Но просто сам момент подчинения бестолковой серой массе неприятно скребется в горле и немым упреком звенит в ушах. Разве она такая же, как они? Это и есть способ выделиться? От сделанных выводов становится тошно и противно. Но жалости все равно нет, особенно к Тайлеру. Ни капли. Как там говорил Торп? Ублюдков надо учить. Он получил по заслугам. Галпин перехватывает ее на пороге школы, больно впиваясь пальцами в острый локоть. — Аддамс, какая же ты дрянь! — шипит ей в лицо, щуря карие глаза. — Думаешь, отомстила, да? — Убери руки, не то я сломаю не только твою репутацию сексуального гиганта, но еще и нос, — в ее голосе нет ни страха, ни нерешительности. Она действительно сломает. Ее этому научил дядя Фастер. Достаточно сильно ударить ребром ладони по переносице, чтоб как минимум сдвинуть носовую перегородку. Это больно, будет много крови. — Ты завтра же скажешь, что все придумала! — хрипит Галпин, понимая, что собеседница его не боится. — Иначе… — Иначе что? Всем расскажешь, как напоил меня, затащил к себе в комнату и изнасиловал? — смотрит прямо ему в лицо, чуть приподняв подбородок. — Вперед. Мне нет восемнадцати, в отличии от тебя. Да, я достигла возраста согласия, но согласия я не давала. — Слушай, ну мне жаль… — меняет тактику. — Тебе жаль? — Аддамс слегка прищуривается. — Правда? — Да, я обещаю, что больше такого не повторится, — в голосе разливается медовая патока. Он разжимает пальцы и переносит свою руку девушке на плечо. — Скажи им, что ты не меня имела в виду, хорошо? — Я ничего никому говорить не буду, — сбрасывает чужую ладонь и отстраняется от нежеланного прикосновения. — Ты понял? И не смей подходить ко мне больше. И я тебе советую удалить то видео со следами своего подвига. Не обманывай людей. А то они думали, что там не все сняли, а на самом деле просто все быстро кончилось.       Она уходит, быстро спускаясь по ступеням. Ее трясет и руки мелко дрожат. От злости, обиды, от собственной слабости. Уэнс ничем не лучше тупоголовых придурков из ее класса. Прошло достаточно времени, и боль от поступка Галпина слегка притупилась. Вернее ее вытеснили другие воспоминания и мысли. Место в сердце, выделенное для обиды на Тайлера, занял другой человек, помогая позабыть о том позорном происшествии.       Да, она отомстила. Радость от этого мероприятия была короткой и с примесью желчи во рту. Приятно, однако быть не похожей на стадо лучше. И сейчас, идя домой, в ней нет чувства удовлетворения. Нет радости. Только какая-то усталость. И желание увидеть Торпа. Услышать от него, что она все сделала правильно, что так и надо было поступить. Только он один может успокоить ее.