Часть 4

      Уэнс запыханно взбегает на нужный этаж и торопливо колотит в чужие двери. Машина Торпа стоит внизу, значит он точно дома. Однако отпирает ей совсем другой человек – на пороге квартиры Ксавье стоит Линдси в весьма откровенном наряде. На ней короткий сарафан на тонких бретелях, подчеркивающий красивую женскую фигуру. — Чего тебе? — пренебрежительно бросает девушка, и Уэнсдей окатывает с ног до головы неприятной волной разочарования. — Ксавье занят.       Это ее «занят» звучит веско и жестко, словно девица пометила территорию, дернув в ухмылке уголком густо напомаженных губ. — Кто там? — Ксавье появляется следом. Он в одних штанах, с влажных прядей волос скапывает вода, прозрачными бусинками скатываясь по крепкому подтянутому телу. — Уэнс… Я…       Его замешательство, внешний вид, взъерошенные волосы блондинки, ее раздраженное самодовольное выражение лица быстро наводит Аддамс на нужные мысли. Похоже, она не вовремя. В груди, в обход здравому смыслу, вскипает обида и разочарование. Все это накладывается на недавние события в школе, и ее просто захлестывает эмоциями. — Извини, что помешала, — выдавливает, игнорируя ком в горле. Отчего ее так поразило присутствие Линдси, она сказать не может. Аддамс разворачивается на каблуках и быстро скрывается за дверью своей квартиры, оставляя окрик соседа без внимания.       В конце концов, ей никто ни в чем не клялся и ничего не обещал, они всего-то пару раз прогулялись, несколько раз пообедали, а это ничего не значит. Как ей вообще могла прийти мысль, что такой, как Ксавье, обратит на нее внимание? Он просто ее жалел, не больше. От этого осознания, кажется, сердце дробится на мелкие осколки, причиняя почти физическую боль.       Она запирается в ванной и не выходит до тех пор, пока Тиша не начинает тревожно стучать в двери. Уэнсдей противно от самой себя за то, что она скатилась к первобытному уровню интеллекта, как у своих одноклассников, обидно, что допустила даже мысль, что может быть кому-то интересна. Девушка пытается отвлечься, но ни музыка, ни писательство не идут, лишь раздражают всколышенное эмоциями сознание. — Тучка, с тобой все хорошо? — в комнату входит мать. Она смотрит внимательно, чуть улыбаясь, словно пытается прочесть, что в уме у ее дочери. — Нормально, я немного занята, — кивает на книжку в руках, которую стянула с тумбы, едва в ее дверь постучали. — Читаю. — Вверх ногами? — чуть склоняет голову вбок. — Уэнсдей, если что-то случилось, ты всегда можешь рассказать мне. — Я знаю, мам, но все хорошо, — кивает, хмуря брови. Где-то на заднем плане в квартире слышен стук в двери, и Аддамс внутренне сжимается. Потом до нее доносятся бурчание отца, скрип дивана, торопливые тучные шаги и громкий басистый окрик: «Скорпиончик, тут тебя спрашивает сосед!».       Видеть Торпа она совершенно не хочет. Видимо, вся палитра чувств отражается у нее на лице, потому как Тиша удивленно вскидывает брови. Но матери хватает такта никак не комментировать происходящее. — Скажи, что я в душе, — нет ни просьбы в голосе, ни мольбы. Равнодушие и скука. — Я обещала ему вернуть книгу, но еще не дочитала, — врет увереннее, чем дышит. — Хорошо, — Мортиша окидывает дочку каким-то странным загадочным взглядом и уходит, закрыв за собой двери в комнату.       Уэнс знает: вечно прятаться не выйдет, но ей нужно разобраться в том, что творится у нее в голове и сердце. Каким-то непостижимым образом и абсолютно для нее незаметно, Ксавье занял слишком много места в ее мыслях и чувствах. А теперь реальность снова диктует свои правила – он взрослый парень, у него своя жизнь, а она всего лишь заплаканная глупая малолетка, которую он пожалел. Все, и с этим стоит смириться.       Но сказать проще, чем сделать. До самого утра девушка вертится в постели, не находя себе места. Внутри нее очень много всяких эмоций, которые она не может переварить и, кажется, именно от этого на утро ее слегка подташнивает – от интоксикации собственными переживаниями и мыслями.       Аддамс привычно уходит в школу, перед этим выждав минут пять перед дверью, прислушиваясь. Видеть соседа совсем не хочется и объяснить себе причину такого нежелания она не может. Девушка понятия не имеет, что ей делать дальше: вчерашняя ситуация с Галпиным показала, что месть – не так уж и сладка, как ей казалось. По сути, ей осталось доучиться две недели, потом экзамены и выпускной. С той позорной вечеринки у Тайлера прошло почти полтора месяца, а она, увлекшись Торпом, даже и не заметила, как пролетело время.       Ей хочется стукнуть себя по лбу за свою идиотскую наивность. Девушка пытается призвать рациональное мышление, но сердце, ноющее обидой, отнимает на себя все внимание. Да, ей, черт возьми, обидно за все и сразу. И за то, что она вместо нормальной школы прозябает в этой шараге с некомпетентными учителями и окрысившимися подростками; за то, что не может прямо сейчас все бросить и уехать из захудалого городишка; что отец так с ними поступил и за то, что позволила самой себе даже на крохотную секунду думать, что Торпу на нее не все равно. Вот это особенно раздражает.       День тянется бесконечно медленно. Энид по прежнему ноет на задней парте, хотя кажется, за эти пару недель она должна была уже выплакать все слезы на десять лет вперед. Аякс наоборот смотрит на всех враждебно и зло, словно готовый в любой момент вцепиться в глотку каждому, кто к нему полезет. Тайлера опять нет в школе – видно порция вчерашнего унижения здорово задела его мужское достоинство. И поделом.       На последнем уроке мисс Торнхилл просит Энид раздать результаты прошлого теста. Аддамс внимательно следит взглядом за сгорбленной фигурой одноклассницы, прижимающей к груди стопку бумаги, и с ужасом узнает в ней себя. Буквально пару месяцев назад она так же брела вдоль парт, ожидая тычка от каждого в этом помещении.       Вот Синклер направляется в сторону Уэнс, не поднимая головы, кто-то ей ставит подножку, однако девчонке удается не упасть, но листки все равно выпадают из дрогнувших рук. Стадо гогочет, хихикает, бросается обидными словами, а Энид молча приседает и начинает все это собирать. У нее дрожит губа, и она снова готова разреветься. Аддамс чувствует кипучую смесь эмоций в груди и, отодвинув стул, поднимается со своего места, желая помочь однокласснице невзирая ни на что. — Аддамс, не приближайся к ней, а то она и твои трусы стырит вместе со своим дружком! — противно хихикает Дивина. — Да ей не привыкать – терять трусы, — подключается Уокер, и это становится последней каплей. Уэнс поднимается в полный рост, выравнивая спину до ломоты в хребте. Ей хочется плюнуть в лицо каждому в классе, включая молчащую учительницу, которая должна бы прекратить этот балаган. — Повтори, — голос Аддамс звучит громко и угрожающе. В нем смешивается холод, решительность и желание поставить придурка на место. Лукас разворачивается к ней полубоком, мерзко кривя губы в усмешке. Внезапно возникает тишина в классе. Никто не ждал от нее открытой конфронтации в сторону главного авторитета школы. — Так, вообще-то у нас урок, — мисс Торнхилл словно вспоминает, что она старшая в классе, и обрывает нарастающий конфликт. — Энид, ты долго будешь копаться? — Да, Энид, там нечего красть, — поддевает снова Дивина и это, видимо, окончательно перебирает предел терпения блондинки. Она бросает листки на пол и срывается с места, не говоря ни слова. Вслед ей летит окрик преподавателя, но это последнее, на что она желает обращать внимание.       Как бы Уэнсдей не отгораживалась, ее задевает эта ситуация. Она пытается убедить себя, что мелкая сплетница заслужила все эти унижения и оскорбления, что это расплата за то, сколько она сама вылила грязи на Аддамс. Но увещевания не работают. Ей мерзко от самой себя и от того, что она причастна к этому цирку уродцев. — Аддамс, раз ты стоишь уже, подними ваши тесты и раздай классу. Всех остальных прошу обратить внимание на задание внизу параграфа. Их я задам вам на дом, поэтому хорошенько вчитайтесь, вдруг у кого-то возникнут вопросы, — поправляет округлые очки учительница, поджимая густо накрашенные алым губы. — Есть желающие прочесть свое домашнее эссе вслух?       Естественно таких нет и видимо только поэтому Аддамс, раздающую остаток листков, никто не трогает. Все пытаются слиться с окружающей средой, чтоб не пришлось позориться, так как любое публичное выступление в этой школе отчего-то ассоциируется с каким-то стыдным унижением. — О, мисс Барклай, — все обращают внимание на ее поднятую вверх руку. — Готовы выступить перед классом? — Нет, можно выйти? — ухмыляется, и весь класс тихонько стонет. В этот раз королева школы успела использовать самую действенную отговорку.       Мисс Торнхилл возмущенно приподнимает брови, но отпускает ученицу. Не проходит и пяти минут, как Бьянка влетает в класс с круглыми от ужаса глазами. От ее привычной надменности и собранности не остается и следа. — Мисс Торнхилл, — выдавливает из себя истерично и испуганно, — там… Там Энид…       Дальше события начинают раскручиваться слишком стремительно, едва ли Аддамс может полноценно оценить всю трагичность ситуации. Она предчувствует – случилось что-то плохое, и не вылетает с остальными из класса, а медленно выходит уже из пустого кабинета на одеревенелых ногах. Уэнс видит суету вокруг, бледную директрису, которая ведет по коридору нескольких медицинских работников к школьному туалету, замечает истерику надрывно кричащего Аякса:«Это вы, вы все виноваты! Не крал я чертовы трусы! А Энид вообще ничего не делала! Это все из-за вас!».       А потом на носилках выкатывают затихшую, будто уснувшую Синклер, небрежно укрытую голубым пледом. Ее щеки белые, словно лист бумаги. Тонкая рука безвольно соскальзывает вниз и висит, как плеть, колышась в такт быстрым шагам медиков. На запястье поблескивает серебряный браслет, а острые ногти выкрашены в разные цвета. Картинка впечатывается в сознание Уэнсдей с болезненным скрипом. — Бедная девочка, что же заставило ее наглотаться таблеток прямо в школе? — громкий шепот учителя физкультуры, адресованный кому-то из преподавателей, долетает до Аддамс сквозь шум в ушах. — Видимо, дома проблемы…       Уэнсдей знает, что тому причина, и часть вины за инцидент и состояние одноклассницы валится на нее стотонной бетонной плитой. Она замирает на выдохе, разворачивается и уходит прочь, двигаясь, как в бреду. Лишь когда легкие воспламеняются огнем, а кислород застревает в глотке, она понимает, что все это время бежала.       Слезы застилают глаза, она не чувствует ни ветра, ни весенней прохлады. Ей сложно вычленить какие-то отдельные эмоции. Водоворот из страха, злости, отвращения к самой себе и беспомощности кружит ее, как чертова карусель, с которой не слезть.       Она взлетает по знакомой лестнице вверх, мечтая скорее спрятаться ото всего мира за хлипкой дверью своей комнаты. Аддамс не хотела, чтоб так все вышло. Она никому не желала зла по-настоящему…       Внутри все выворачивается наизнанку. Зубы стучат, а тело бьет дрожь, но убежать от самой себя и оглушающего чувства стыда у нее не выходит. Она дергает двери, но родителей нет дома, и ей приходится судорожно искать ключи. Руки не слушаются, а истерика набирает оглушительные обороты. Девушка едва успевает с пятой попытки попасть в замочную скважину и провернуть, как ее окрикивают: — Уэнсдей, — знакомый голос звучит взволнованно, а на плечо опускается теплая ладонь. — Слушай… — Уйди, — хрипит, стараясь взять себя в руки. Она не хочет никому показывать, какая она слабая, безвольная и трусливая на самом деле. Ей бы ликовать – одна из обидчиц справедливо наказана. Но нет радости, есть только целое море сожаления. — Эй, эй… — Торп решительно разворачивает ее к себе, пытаясь поймать затравленный взгляд. — Что случилось? Уэнс… — Не трогай меня, — щетинится, пытаясь выдернуть свою руку из цепких пальцев. — Не смей! — Господи, да что стряслось? — Ксавье действительно начинает переживать. Он честно попытался вчера найти способ все ей объяснить, но у него ничего не вышло. Парень дважды к ней приходил домой, тем самым инициируя неловкую беседу с ее родителями, затем с десяток раз позвонил, но так и не получил ответа. И вот сегодня он тупо караулил ее у двери.       Чертова Линдси пришла так не вовремя. Он едва вышел из душа и отчаянно опаздывал на встречу. Обиженная, что Торп не звонил ей целую вечность, девушка сперва попыталась выяснить отношения, но на это у Ксавье не было ни времени, ни желания. К тому же, он еще при знакомстве ее предупредил – ждать от него чего-то серьезного не стоит, и Линдси согласилась. Поэтому какого черта она от него хотела сейчас?       И пока он пытался привести в порядок свою шевелюру, пришла Уэнсдей и все не так поняла. Но зато Ксавье окончательно порвал с блондинкой, даже до сих пор не понимая, откуда в нем тогда взялось столько злости и раздражения. Она не должна была открывать двери в его квартиру, не должна была так нагло отвечать его соседке.       Когда горячечность и пыл спали, Ксавье вдруг осознал, что на самом деле он вполне себе может не оправдываться перед Уэнсдей. Да, с недавних пор они проводили вместе много времени, ему это нравится, и нравится сама Аддамс, пускай он и не спешит признаваться в этом ей самой. Но здравомыслие подсказывает, что это никому из них не нужно. Он старше ее, у него уже намечены планы на жизнь и меньше всего ему следовало бы впутываться в отношения с еще пока школьницей.       Но вместе с тем глупо отрицать – девушка сумела каким-то образом, не прилагая никаких усилий, привлечь его внимание настолько, что внутри него родилась какая-то больная и странная потребность оправдаться за присутствие у него в квартире Линдси. Это глупо и нелепо, а еще, глядя на истерику соседки, точно не вовремя.       Девчонка напротив него захлебывается собственными эмоциями, а Ксавье даже не может понять, что произошло, и его это пугает. — Я не хочу так больше! — кричит Аддамс, с силой толкая парня в грудь. — Я не хочу быть такой, как они! Лучше я буду Чудилой, но больше не буду слушать твои дурацкие советы! Я не стану такой, как они!       Ее душат слезы и с каждым словом она задыхается все больше и больше. Зачем она слушала? Почему просто не подождала выпускного? Неужели это все стоит человеческой жизни? Ее или чьей-нибудь еще? Аддамс всего лишь хотела показать им, что она не пустое место, а вышло, что она стала такой же, как они – жалкой, трусливой и подлой… — Я ничего не понимаю, — Ксавье обхватывает руками ее плечи, чуть встряхивая. — Кто тебя обидел? Это опять тот урод? Он трогал тебя? — Я не... — дергается, словно напуганный зверек, загнанный в угол. — Я… Это я во всем виновата! Это из-за меня Энид сейчас в больнице! Все из-за меня!       Торп притягивает девушку к себе, крепче сжимая хрупкое тело в объятиях, стараясь успокоить. Пока она в истерике, вряд ли от нее можно что-то добиться. Ему отчего-то невыносимо больно видеть ее такой, и по-настоящему за нее страшно. — Перестань, ты ни в чем не виновата, — шепчет в темную макушку. — Успокойся… Успокойся, не надо так...       Но Аддамс и не думает успокаиваться. Она упирается ладонями в твердую мужскую грудь, силясь вырваться и убежать. Ее колотит всю, тело кажется ей не принадлежащим, слезы катятся беспрерывным потоком по бледным щекам, и она вообще не понимает, как унять все те чувства, что разрывают ее изнутри. — Ты не понимаешь! — рычит Уэнсдей, не бросая отчаянных попыток освободиться из сильных рук. — Ненавижу! – протяжный хриплый полувсхлип-полустон срывается с искусанных губ.       Ксавье не знает, что сказать, и кому конкретно адресовано ее последнее слово. Ему просто хочется успокоить ее, пожалеть, только чтобы это все, наконец, закончилось. Она не заслуживает всего того, что с ней происходит, она не должна проходить это все в одиночку. Если тот урод опять ее тронул – Торп-таки набьет ему морду, а затем сдаст в полицию. И пускай папаша-шериф этого ублюдка только попробует отвертеться. — Успокойся, прошу тебя, — шепчет, горячим воздухом обдавая кожу возле уха. — Мы со всем разберемся. Слышишь? Ты не одна!       Она замирает. Слова доходят туго, горящий в агонии истерики мозг плохо воспринимает информацию. Она чувствует на себе горячие руки, слышит ухом, как надрывно колотится сердце у парня в груди, как он сам пытается отдышаться и придать голосу силу, а словам — вес.       Торп ощущает, что девушка больше не сопротивляется. Он чуть расслабляет напряженные мышцы, и объятия из крепких, становятся бережными. Ксавье легко отстраняет от себя зареванную соседку и пытается поймать ее взгляд. — Что бы ни произошло, все решаемо, — говорит спокойно и тихо. Она надрывно всхлипывает, и парень вновь стискивает челюсть от бессилия. — Что случилось?       Его пальцы касаются мокрого от слез лица, стирая с щек влажные дорожки. Он смотрит так проникновенно и искренне, широкая ладонь поглаживает спину мягко, ненавязчиво. Ей нужно его оттолкнуть, но вскользь подаренная утешительная ласка затапливает ее всю совсем другими чувствами. Мысли, перепутанные в голове, и вовсе исчезают оттуда, едва длинные пальцы обхватывают ее подбородок, приподнимая голову вверх.       Аддамс сглатывает соленую от слез слюну и натурально тонет в его глазах, ясных и лучистых, в которых объединилось множество оттенков, от крапивы – до зеленой яшмы. Но больше всего ее поражает тепло и беспокойство, которое она находит в пронзительном взгляде парня.       Торп сам не понял, в какой момент его накрыло. Это чувствуется сродни электрическому импульсу, прошибающему насквозь. Вот минуту назад перед ним стояла его непутевая соседка со своими совсем не детскими проблемами, а в следующий миг он видит девушку, которую заприметил в ней еще в тот раз, когда она уснула у него на диване. Или в парке, когда Уэнс заливисто хохотала над его самой глупой в мире шуткой. Или на верхней ступени выщербленной лестницы в их пропахшем сигаретным дымом подъезде, когда они прощались, и Аддамс невероятно мило краснела, не зная, куда деть свои руки.       Ее отчаянно хочется уберечь от всех жизненных перипетий. Показать ей, что мир не заканчивается порогом ублюдской школы и убогого городишки, что впереди у нее целая жизнь! И ничто в этом мире не стоит ее слез!       Он порывисто наклоняется к ней, сокращая между их лицами расстояние, и не оставляя себе и минуты на сомнения, аккуратно касается ее искусанных соленых губ своими. Грудной клеткой ширится трепет, сладкий и волнующий. Его сердце пропускает удар, а затем начинает биться с удвоенной силой, гулом отдавая в виски.       Аддамс замирает, вытаращив глаза и затаив дыхание. Она не ожидала от него ничего подобного, и пару мгновений просто не знает, как на это реагировать. Она слышит на своих губах его дыхание, ощущает мягкость и неспешность касаний, собственное заполошно бьющееся сердце в груди осаждает все другие эмоции внутри нее, кроме трепета и предвкушения.       От Торпа пахнет краской, сигаретами, ненавязчивыми духами с нотой бергамота и апельсиновым тик-таком. Его поцелуй медленный, осторожный, неторопливый. Он терпеливо ждет ответ и получает его, едва девушка, судорожно вздохнув, закрывает глаза. Земля быстро уходит у нее из-под ног, дыхание перехватывает и, кажется, внутри лопается невидимая струна, что удерживала в смирении сосуд с ее эмоциями, а теперь банка перевернулась, и по телу разошлось миллион кипучих, искрящихся импульсов, бросая в жар тело и заставляя пульс терроризировать вены.       Ксавье не углубляет поцелуй, наслаждаясь робким, неумелым ответом девчонки. Она кажется невинной и чистой, как утренний рассвет или первый снег, выпавший зимой. Его затапливает не страсть или желание обладать, нет. Это ощущение полета над пропастью, когда ты зависаешь в свободном падении, готовясь неизбежно приземлиться о земную твердь. И это таки происходит, выбивая из головы разом все прекрасные лирические фантазии. Он осознает происходящее, запоздало понимая, что этот вот его порыв сейчас усложнил все просто по максимуму.       Парень медленно обрывает, пожалуй, самый целомудренный поцелуй в своей жизни, убирает от девушки руки и, пряча их неловко в карманы, отходит на шаг назад. — Оу… — выдыхает, хмурясь, и между светлыми бровями появляется неглубокая складка. Он нелепо чешет затылок, отчаянно пытаясь подобрать слова. Вся его взрослость, выдержанность и серьезность разбиваются об удивление и отголосок неясной ему надежды, вспыхивающий крохотными искрами фейерверка в ее темных глазах. — Я… Прости, я не должен был этого делать.       Аддамс смаргивает наваждение, и его слова отзываются в ней кипучей обидой. Конечно он не должен был. Кто она такая? Чудила? Вся зареванная и странная? Зачем ему это, если буквально вчера у него в квартире ночевала длинноногая красотка, которая может дать ему все, что он пожелает. А что может дать ему Уэнсдей? У нее всего-то была девственность, и ту она подарила какому-то уроду, даже не запомнив момента, когда с ней распрощалась. — Ты… — ее голос дрожит, а в распахнутых глазах, размером с блюдца, плещется так много всего, что даже приложив максимум усилий, Ксавье никогда бы не распознал и половины. — Что, еще не наигрался? — Что? — Торп от ее холодного тона и пронзительного взгляда впадает в ступор. — В смысле? — Я может и не красавица, но зато не тупая. Ты сам заявлял, что я не соответствую твоим параметрам, взглядам на мир и планам, — чеканит слова, вкладывая в каждое как можно больше злости, которой в ней сейчас хоть отбавляй. — Но какой бы непривлекательной наружности я не была, внутри меня нет гнили. Я не хочу унижать людей. Я не хочу быть такой, как ты.       Ксавье нужно больше времени, чтоб переварить услышанное. Он шокировано смотрит на девчонку и не может понять, что переменилось в ней. Его задели ее слова и сейчас в нем сражаются два желания – хорошенько встряхнуть нахалку и высказать ей все, как она не права. — Аддамс, ты что несешь? — хмурится, прищуривая зеленые глаза. — Проблемы со слухом? — шипит, взглядом прибивая его к грязному полу подъезда. – Мне не нужна твоя жалость. Пусть я буду всю жизнь Чудилой и… — Ты не Чудило. Ты просто дура,— горько выдыхает и опускает голову вниз, обхватывая себя руками. — И идиотка. Самая настоящая идиотка.       Ему не верится, что она приняла его отношение к ней за жалость. Да, на первых порах так и было, но потом это переросло в… заботу? Внимание? Желание помочь? Симпатию? Да во что угодно, но только не в жалость!       Аддамс не ждет больше от него слов, ей и так все ясно. Она рывком распахивает двери и ныряет в спасительную тишину квартиры. Прижимаясь к ней спиной, больно вдавливая позвоночник в дерево. Ее опять душит подступающая истерика, а губы горят отголосками поцелуя.       Проходит пара минут, а затем раздается настойчивый стук. — Аддамс, открой двери, — голос звучит глухо и нетерпеливо. — Немедленно! Нам надо поговорить! Ты все не так поняла!       Что можно было понять не так? Он взрослый парень, который явно пользуется популярностью у девушек, просто сжалился над ней убогой. И вся его помощь – это мерзкая жалость. А возможно, он таким образом тешил свое чертово самолюбие, насмехаясь над ней. Такие размышления снова разжигают злость, и это дает силы отодвинуться от двери, в которую все еще продолжает колотить ее сосед, и дойти до своей комнаты.       Она не станет рыдать у порога, как это делают в сопливых мелодрамах, которые обожает смотреть ее мать. Лежа на кровати и тупо глядя в потолок, она пытается абстрагироваться от возни в подъезде. Если Ксавье не остановится, он грозится выбить двери и вряд ли у Аддамс будет внятное объяснение для родителей, почему это случилось.       Уэнс честно пытается осмыслить все, что произошло с ней за последнее время. Но мысли разбегаются, как испуганные мыши. От громкого стука в дверь начинает болеть голова.       Ксавье Торп. Ее сосед. По сути, посторонний ей парень. Почему она именно его попросила о помощи? Ясно, родителям девушка не могла сказать, но ведь Аддамс могла просто опять прожевать ситуацию и ничего не делать. Может, она интуитивно почувствовала, что он такой… другой? Ей хотелось этого? Черт знает, чего ей хотелось. Наверное, того, чтобы над ней прекратили издеваться. Любой ценой. Только вот цена оказалась ей не по зубам. Не может она из гадкого утенка переродиться в прекрасного лебедя. Так бывает только в книгах, жизнь – это совсем другое. И ей отчаянно не хочется быть безликой оголтелой частью бесформенной серой массы. А Ксавье…       При мысли о нем загораются огнем щеки. Все было так… Иначе. Волнующе. Совсем не так, как тогда с Тайлером. Это было так… Да она себе и представить не могла, даже не предполагала, что Ксавье такой… У нее позорно не хватает слов, как будущему журналисту, и она злится опять, что позволила ему себя поцеловать. Уэнс зажмуривается и трясет головой, пытаясь вытряхнуть оттуда воспоминания.       Какая же она дура. В свои семнадцать позорно быть такой наивной. Вернее даже она дважды дура. И идиотка. Торп прав. Сперва повелась на Тайлера, который просто использовал ее, как какую-то потаскуху. И второй раз вот с Торпом, снова поверив, что она может кому-то нравиться. Возможно, будь Ксавье наглее, а она еще тупее, то ее опять бы поимели.       Неужели она может поверить, что правда нужна ему? Да он на такую, как она, и не посмотрел бы никогда. Тогда зачем? Хотел унизить? Преподать урок, чтоб хорошо запомнила? Получилось… Она запомнила. Вот только ненавидеть его все равно не получается. Почему? Потому что. — Открой, пожалуйста, двери, Аддамс, ну черт тебя возьми! — стучит еще раз в твердое дерево, ощущая в кулаке неприятную, но отрезвляющую боль. — Э-э-э-э, Ксавье… А что происходит? — чуть ниже на ступеньках стоит Пагсли, сжимая пухлыми пальцами лямку кожаного рюкзака.       Торп закрывает глаза, прикидывая, насколько странно он сейчас выглядел, и расскажет ли об увиденном брат Уэнсдей своим родителям. В прошлый раз Гомес смотрел на него с недобрым прищуром, с силой зажимая между желтых зубов спичку. И Ксавье не хотелось бы что-либо ему объяснять. Например, выбитые двери, или в целом ситуацию, где он пытается докричаться до его дочери. — Ничего, Пагсли, я тут… — заминается, стараясь придумать оправдание получше. — Мне… — А, ты видимо за книгой, да? — улыбается мальчик. В углу его рта присохли шоколадные крошки, что еще больше выдают в нем ребенка. — Я слышал, что ты дал ее Уэнни, а она все никак ее не дочитает. Хочешь, я вынесу книжку, и мы могли бы вместе посмотреть телевизор… — Нет, прости, приятель, но у меня дела, — врет, чувствуя горечь на языке. Сегодня он сорвал комбо и огорчил сразу обоих соседей. — В другой раз. — Ага, в другой раз, — сникает мальчик, и Ксавье больше ничего не говорит, просто двумя размашистыми шагами преодолевает расстояние между квартирой Аддамсов и своей, трусливо прячась за дверью. С минуту он просто стоит, пытаясь хоть как-то собрать себя в кучу, а затем запирает двери.       В нем нет злости, только грусть, разочарование и обида. Он отключает телефон, достает из верхнего ящика на кухне бутылку бренди и валится на диван, желая предаться самобичеванию вперемешку с пьяным анализом ситуации. Ксавье делает глоток алкоголя, а затем прикуривает сигарету.       Какого хрена на него сегодня нашло? Зачем он полез к Аддамс? Ему казалось, что отец наглухо вытравил в нем умение сострадать и жалеть. Но, видимо, что-то в душе осталось живого после воспитания Винсента.       Возможно, все дело в ее слезах. Когда девушки плачут – это невозможно терпеть. Отец всегда говорит: «В споре между мужчиной и женщиной побеждают женские слезы». Что ж, Винсент тут снова прав. Ксавье было сложно видеть соседку в слезах, что в первый раз, что сегодня. Особенно сегодня. Кажется, в нем самом что-то сломалось.       Он помнит, как ему не хотелось выпускать ее из своих рук, как возникло желание спрятать ее от мира и увезти из этого жалкого городишки. Да, мозги явно вылезли куда-то набекрень, раз из всего многообразия дам, ему приглянулась самая закомплексованная, зажатая, обиженная на весь мир, со сложным характером и моральными травмами девчонка, еще и на добрых пять лет его самого младше. Да она школьница, черт подери! Куда он лезет!?       И вообще – зачем он взялся помогать? Видимо, просто пожалел. Ну да, пожалел. Именно поэтому давал ей советы. А зачем он с ней гулял? Зачем поджидал на лестничной клетке и приглашал во Флюгер? Зачем поцеловал? Тоже из жалости? Нет, к сожалению, совсем не из-за нее.       Все запуталось, и плотный узел на клубке из сложившейся ситуации, что все усугубил и усложнил, уже не найти. Он снова делает глоток противного алкоголя и затягивается едким дымом. В горле першит от никотина и невысказанных слов. Ксавье – придурок, которому не стоило вообще лезть к девчонке. Единственное, что он мог – это заставить ее все рассказать родителям. Хотя эти люди весьма странные и не факт, что это бы тоже ей как-то помогло.       Не удивительно, что вкус мести и ее последствий не понравился Уэнсдей. Там, где расплата – всегда горечь во рту, и руки измазаны чем-то скользким, противным – либо кровью, либо грязью. Нужно было просто пройти мимо, сделав вид, что ему все равно. Он неоднократно так делал, почему же в этот раз поступил иначе?       Мысли из пустого в порожнее лишь сильнее его запутали. Возможно, стоило-таки выловить того морального урода и объяснить ему, как себя не нужно вести с девушками, и не париться, не лезть к Уэнсдей со своими советами. Не для нее это оказалось. И хорошо. Пусть так. Надо выспаться и забыть обо всем. О всяких Чудилах, проблемах, и прочей ерунде.       Торп сидит так, куря и выпивая почти до рассвета, пока сознание не туманится алкогольной дымкой, и его просто не вырубает тревожный, обрывистый сон. А проснувшись к обеду, понимает, что ничего не поменялось, и он по-прежнему чувствует скребущую внутренности вину и потребность поговорить с Аддамс. Голова трещит, во рту мерзкий привкус перегара, горло саднит от выкуренной за вечер пачки сигарет. Не думая ни о чем, одевается, приводит себя в более менее сносный вид и едет в школу к Уэнсдей.