Часть 5

      Аддамс усаживается на свое привычное место и утыкается в нераскрытый конспект. Она все обдумала за ночь и решилась. Ей хватит смелости – она не рохля и ей не стать частью этого прогнившего общества, что, несомненно, к лучшему. Плевать, что они называли ее Чудилой и гнобили полгода – осталось всего ничего, и она уедет из Джерико навсегда. Пусть сами варятся в своем болоте. Она не хочет потерять саму себя.       Случай совершить задуманное выпадает удачно и весьма неожиданно. Миссис Девидсон, учительница английского, как раз дает им задание, когда в аудиторию входит секретарь директора и безотлагательно просит учительницу проследовать за ней. Преподаватель недовольно хмурится, приказывает всем сидеть тихо и уходит, оставив ученикам короткую самостоятельную работу.       Естественно, никто ничего не делает, в классе быстро нарастает гул и разговоры. — Говорят, Энид вроде в себя пришла. — Аддамс слышит чужой разговор, долетающий до нее обрывками из-за гула собственного сердца, что тарабанит во всем теле и отдает звоном в ушах. — Хорошо, что хоть не вены вскрыла…       Как во сне, Уэнсдей поднимается на ноги, громко прочищает горло, чем обращает на себя внимание, прекращая разговоры. — Аякс ничего ни у кого не крал, — ей незнаком свой хриплый голос. — Он не брал белье девчонок.       В помещении повисает тишина. На нее всем смотрят с недоумением. Аддамс сжимает кулаки, ожидая реакции. — А кто тогда запихнул ему в шкаф мои трусы? — Бьянка первая подает голос. — Я, — сквозь стиснутые зубы. — Это я сама сделала. Так что Петрополус ни в чем не виноват. Хватит его травить. И Энид перестаньте игнорировать. Она вообще не причем. — Эм… — округляет глаза королева школы. — Ну ты и психичка… — И дура! — неожиданно хмыкает Дивина. — Зачем призналась? Совсем тупая, да? — Думайте, что хотите, — дергает плечом и садится на свое место. Этот ее порыв отнял у нее, кажется, все силы. Но странным образом ей вдруг стало легче. Словно все это время ее легкие были втиснуты в какой-то ящик, а теперь его раскрыли, и ей стало в разы легче дышать. — Нет, я знала, что ты чокнутая, но не до такой же степени, — пораженно выдыхает Барклай.       Возможно, кто-то бы еще что-то сказал, но возвращается миссис Девидсон, и все делают вид, что усердно трудятся над ее заданием.       Вопреки ожиданиям Аддамс до самого конца занятий никто больше не трогает, даже стараются не смотреть в ее сторону, хоть и тихий шепоток за спиной не затихает даже на уроках. И никто не зовет Чудилой. Словно стали ее бояться по-настоящему…       После урока, пока Уэнс копошится в своем шкафчике, рядом с ней, славно невзначай, останавливается Дивина. — Знаешь, не ожидала от тебя такого. Ты действительно Чудила, — меряет ее с головы до пят любопытным взглядом. — Сама до такого додумалась или кто помог? — Не трогай ее, — позади них слышится голос Бьянки. — У нее с головой проблемы, хочешь, чтоб она и тебя подставила? Мало ли что ей в следующий раз в голову взбредет. — Да я… — Может, она вообще маньячка… — подхватывает под локоть подругу и оттаскивает ее подальше от Аддамс. Что ж, все оказалось куда проще, чем она вообще могла подумать. И пусть девушка так и осталась непонятой психопаткой – плевать, не сильно то и хотелось ей с кем-то из них дружить. Культурная пропасть между ними не оставляет шанса даже на экспериментальный симбиоз.

***

      Торп сидит на скамейке в школьном дворе. Образовательное учреждение выглядит так же убого, как и весь остальной город. Он силится понять, какого черта тут делает? Голова трещит от похмелья, и парень чувствует себя идиотом, но уходить не собирается. Он должен дождаться Аддамс. Поговорить с ней, успокоить, объяснить. Хотя, что именно Ксавье собрался объяснять, и сам толком не решил. — Фу, жиробасина! Не подходи ко мне! — звонко кричит какая-то девочка лет восьми в розовой юбке, заставляя Торпа обернуться. Группа из пяти детей стоит недалеко от него и хихикает, указывая пальцами на толстого мальчика в смешной кепке. Ребенок нерешительно топчется на месте, словно не решаясь приблизиться к обидчицам. — Отдайте мой портфель, — хмуро выдавливает пацаненок и звучно шмыгает носом. — Отдайте, а то я маме расскажу! — Ой, посмотрите, да ты еще и мамочкин сынок! — бойкая девчонка, самая высокая из их компании выхватывает чужой портфель у своей подружки и бежит прочь, роняя на ходу: «А ты попробуй отбери жиртрест!»       Мальчик старается ее догнать, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу, и пыхит от натуги. Свидетели этой картины глумливо смеются, подначивая, бросая обидные реплики и оскорбления.       Ксавье убирает от лица мешающие пряди, неотрывно следя за происходящим. Когда из милых пухлощеких карапузов дети превращаются в гиен? Злобных, обозленных, ненавидящих все живое троллей, готовых зубами разорвать слабого? Ведь наверняка у каждого из них есть любящие родители, дом, забота и ласка. Откуда берется эта жестокость?       Ему становится не по себе. Повинуясь минутному порыву, он поднимается со скамейки, в три шага нагоняет шуструю девчонку с милыми косичками и резко хватается за красный рюкзак, болтающийся у нее между лопаток. Девочка сперва пугается, а затем недовольно хмурит светлые брови, с опаской глядя на незнакомца, и запыханно дышит. — Отдай портфель, — говорит строго, ниже наклоняясь к девочке.       Малявка хлопает длинными ресницами и протягивает ему чужую вещь. Торп кивает в сторону паренька: — Ему отдай, не мне. И подумай на будущее, к выпускному он может похудеть, а тебя разнесет. И тогда ты станешь жирдяйкой. Каждый раз, когда захочешь унизить кого-то – подумай, что завтра это может быть и с тобой.       Ксавье отпускает девочку, дожидается, когда она, раздраженно фыркнув, бросит к ногам мальчика портфель. Господи, откуда в ней столько стервозности? Что не так с этой школой? Тут прямо с порога раздают какие-то наркотики, подогревающие в детях желание уничтожать себе подобных?       Настроение окончательно портится. Он возвращается на скамейку под разлогое дерево и усилием воли подавляет желание закурить.       Наконец, слышится приглушенная трель звонка, и через какое-то время пестрая шумная толпа учеников покидает стены школы. Ксавье пытается высмотреть темную макушку соседки, но это кажется нереальным. А потом на пороге появляется она.       Аддамс останавливается возле массивной колонны, с прищуром глянув на яркое, ослепительное солнце. Морщит конопатый нос, поправляет лямки рюкзака. Ксавье едва успевает подняться на ноги, но замирает на месте. К Уэнсдей подходит высокий парень в дурацкой шапке, надвинутой на лоб. Он разворачивается к Торпу спиной, опираясь плечом на колонну, и что-то говорит ей. Аддамс сперва хмурится, а затем смущается, растягивая в улыбке губы и заправляя за ухо прядь волос.       На ней те самые джинсы, которые они выбирали вместе, и обычная черная футболка. Челка лезет в глаза, и девушка дергает головой, смахивая ее, выгибая губы в знакомой ему ухмылке.       В груди у Ксавье вскипает очень неприятное и совершенно не позволительное относительно его соседки чувство. Он сглатывает, пару раз двигает челюстью, убирает волосы от лица. Ему не следовало сюда приходить. Кто он ей такой? Сосед? Может, друг? Из него вышел плохой советчик, да и товарищ так себе. Он разве что добавил ей новых проблем к уже имеющимся. К черту все. Пусть живет, как хочет, делает, что хочет. Он ей не нянька. Все, что мог – Торп сделал. И лучшее, что он может – это оставить ее в покое. Парень поднимается, засовывает руки в карманы брюк и торопливо уходит со школьного двора. Ему тут не место.

***

       Аддамс выходит со школы по привычке чуть погодя, когда основная толпа покинет учебное заведение. Ей прямо в глаза бьет яркий солнечный свет, и она щурится, жалея, что не прихватила солнцезащитные очки. Петрополус оказывается возле нее довольно неожиданно, и она на миг сжимается внутри, не зная, что от него ожидать. — Это… — приваливается к колонне, надвигая свой неизменный аксессуар сильнее на лоб. — Спасибо, что рассказала правду. Я не в обиде, что ты меня подставила, я на самом деле это заслужил. — Никто не заслуживает быть изгоем, — чуть улыбается, заправляя за ухо прядь волос скорее от волнения, нежели от надобности. — Как Энид? — Нормально. Я думаю, она обрадуется, что теперь все закончилось, — кивает парень, не зная, куда деть руки. — Это да, — девушка дергает головой, пытаясь смахнуть челку, и ухмыляется, не понимая, что говорить дальше. — Ну, ты это… — мнется на месте. — Не думай, мы не друзья. И я это… Ну, чисто из-за Энид. Так-то ты крыса и поступила, как… Как… — Как и вы поступали со мной, — кивает, чувствуя, что челюсть напрягается. Она снова напяливает на себя привычную маску безразличия. — И поверь, мне с вами дружить хочется еще меньше. — Я понял, — хмыкает Аякс, отходя от колонны. — И это… Короче, это я снимал вас с Тайлером и… — Не нужно, — обрывает резко и зло. — Мы квиты.       Петрополус силится еще что-то сказать, но девушке меньше всего хочется напоминать себе о том позоре. Сегодня она может собой гордиться.       Аддамс быстро спускается вниз, крепче цепляясь пальцами в лямки рюкзака. Ей не хочется домой, там ее никто не ждет. Единственное, чего бы ей хотелось – это опять увидеть Ксавье и таки нормально с ним поговорить. О чем? Да не важно, лишь бы опять ощутить то тепло и знать, что хоть кому-то в этом мире на нее не плевать.       Она переосмыслила вчерашний поцелуй и вообще все их общение, и пришла к выводу, что, видимо, для Торпа она тоже стала другом. О большем ей даже думать боязно и стыдно. Просто… Ладно, советы Ксавье мог давать из жалости, но те их прогулки по вечерам, длинные разговоры, поездка в город… Ей отчаянно хочется думать, что он хотя бы на какой-то мизерный процент делал все это от чистого сердца, а не с целью позабавиться. И чтоб знать это наверняка, Уэнсдей с ним обязательно поговорит.       По пути домой она заходит к матери в цветочный магазин на пересечении двух улиц. Мортиша просила помощи, и Уэнс не смогла отказать. Она пересчитывает длинные стебли кроваво-красных роз, когда мать обращается к ней с разговором: — Ты вернула книгу соседу? — ее голос тихий и певучий. Женщина поправляет белоснежные бутоны хризантем и выглядит абсолютно непринужденно. — Какую книгу? — хмурится и тут же прикусывает себе язык. Точно, она же сказала, что Торп тогда за книгой к ней приходил. — Уэнни, — голос матери становится вкрадчивым. — Если тебе нужен какой-то совет… — По поводу? — супит брови, напуская на лицо скучающий вид. — По поводу мальчиков, — на бледных щеках жены Гомеса расцветает едва заметный румянец. — У тебя сейчас такой возраст…       Аддамс чувствует, как начинает пылать лицо и жар распространяется на шею. Она желает в эту же секунду раствориться в воздухе и готова скорее воткнуть себе в глаз стебель этой розы, чем говорить с мамой о чем-то настолько личном. — Мне это ни к чему, — старается придать голосу как можно больше равнодушия. — Я все пересчитала и записала в книгу учета. Еще чем-то помочь? — Ты просто помни, что я тоже когда-то была школьницей твоего возраста и знаю, как иногда трудно признаться в чувствах даже самой себе, — без нажима и нравоучения говорит Мортиша. — Ксавье… — Мам, это лишнее, — обрывает на полуслове, сглатывая ком в горле. — Я могу идти? — Да-да, конечно, — грустно кивает женщина, убирая со стола остатки зелени, оборванной со стеблей растений. — Увидимся дома…       Уэнсдей чувствует волнение, которое поселила у нее в душе мама. Она честно пытается не строить лишних иллюзий по поводу Ксавье, хоть глупое сердце лишь при одном упоминании его имени трепещет в груди.       Она пробовала злиться на него, но что толку себя обманывать? Так, как этот парень, к ней никто давно не относился. В последнее время никому и дела не было до ее проблем, никто особо не пытался помочь. А он помог. Так, как умел. И это уже было ее дело – слушать его советы или нет. У нее есть своя голова на плечах, и Торп совсем не виноват в ее проблемах. Жаль только, что, видимо, делал он это из жалости, и Аддамс ему в целом не нужна. Как девушка – так точно. Просто пожалел. И от этого больно.       А еще ей противно от самой себя, вспоминая, как она заглядывала в рот Тайлеру, пытаясь отыскать в нем поддержку. Глупая. По нему же видно, что он трус и самовлюбленный подлец.       Аддамс поднимается по лестнице, раздумывая над тем, стоит ли инициировать беседу с Ксавье или лучше оставить все, как есть? С одной стороны – она наговорила ему кучу гадостей ни за что, и неплохо было бы извиниться. С другой – а не все ли равно ему? Не поднимет ли он ее на смех? За своими мыслями она едва не налетает на соседа. У него в руках что-то большое и прямоугольное, перемотанное бежевой жатой бумагой.       Ксавье опускает сверток, Аддамс успевает предположить, что это картина, а потом у нее из легких пропадает кислород. Грудную клетку таранит сердце, в горле пересыхает и, кажется, она сейчас упадет в обморок. Какой ужас! — Ну, привет, Уэнсдей, — выдыхает и сверлит ее напряженным взглядом зеленых глаз. Его челюсти плотно сжаты, брови нахмурены и в целом он выглядит несколько раздраженным. — Привет, — сама не узнает свой голос.       Двери ее квартиры неожиданно раскрываются, и на пороге возникает тучное тело главы семьи Аддамс в твидовом пиджаке, едва сходящимся на выпирающем пузе. Он оглядывает сперва свою дочку, а затем и их соседа нечитаемым взглядом. — Ты хоть бы жениха своего домой позвала, сколько можно по подъездам тискаться? — выдает Гомес, вынимая изо рта спичку.       Повисает очень неловкая пауза. Аддамс кажется, у нее краснеют даже волосы. У Торпа светлые брови вылезают куда-то на лоб. — Пап, ты с ума сошел? Какой жених? Надень очки, это наш сосед. — Степень ее возмущения не знает границ. Внутри стыд борется с волнением, ее бросает в жар и хочется в этот миг провалиться сквозь землю. — А чем сосед не жених? — кажется, Гомес откровенно не понимает ступора двоих молодых людей. — Перестань, — шипит Уэнсдей на отца. — Никакой он не жених! — А что так? Лицом не вышел? — прищуривается вдруг Ксавье. — Или просто место жениха уже занято?       Аддамс не желает верить, что все это происходит с ней. Она таращится на Торпа глазами, размером с блюдца, и не понимает, это шутит он так коряво или просто издевается. — Ну это вы уже без меня тут выясняйте, кто и что занял. Я на работу. Придет Пагсли – пусть не забудет записать мне матч, — поправляет жесткой ладонью уложенные с помощью щедрой порции геля волосы. — И это, там если что, к чаю еще остался грушевый пирог.       И, протиснувшись между картиной Торпа и дочерью, медленно спускается вниз, насвистывая какую-то незатейливую мелодию.       Господи, такого стыда Уэнсдей не испытывала даже когда вся школа пялилась на ее оголившийся с помощью Тайлера лобок. Позорище. Видимо, ее личная жизнь стала отныне семейным достоянием, и мать с отцом догадались, что совсем не за книжкой тогда приходил Торп. Не случайно Мортиша сегодня заговорила о Ксавье, а отец проявил чудеса непрошенного гостеприимства. Это два связанных события, и Уэнс становится еще больше стыдно и неловко. — Ты не ответила на мой вопрос, — хмурит брови Торп. — Забудь все, что тут налепил мой отец. У него фляга свистит еще с того момента, как он объявил себя банкротом, — поправляет лямку рюкзака, отчаянно не зная, куда деть руки, взгляд, да и саму себя в целом. — Погоди, — не дает ей пройти, загораживая дорогу картиной. — То есть выходит, ты сперва мне – помоги, научи, а теперь что, отваливай? Так? Больше я тебе не нужен, и ты нового себе защитника нашла? — Чего? — теперь пришла очередь ее бровям ползти куда-то под челку. — Какого защитника? — Того, в шапке придурковатой, — прищуривается парень. Он дерганным движением руки убирает пряди с лица, потом бросает взгляд на свои ноги и снова смотрит выжидающе на соседку. — Это мой одноклассник, у которого, во-первых, есть девушка, во-вторых – он снимал мой позор на камеру, пока Тайлер снимал с меня трусы, и в-третьих – не твое вообще-то дело! — под конец ее гневной речи Аддамс чувствует, как дрожит от злости голос. — И что ты делал у меня в школе? — Хотел поговорить, — вскидывает подбородок вверх, напуская на лицо равнодушный вид. — Но теперь вижу, что тебе это не нужно. Постарайся больше никуда не вляпаться!       Он практически выплевывает эти слова сквозь стиснутые зубы, подхватывает картину и уходит, не обернувшись, чуть задев ее плечо своим. Аддамс пялится ему вслед какое-то время, вообще не понимая, что это сейчас было.       До вечера девушка думает над случившимся и не может поверить в то, что Ксавье приезжал к ней в школу, чтобы поговорить. О чем? И почему тогда не дождался? Причем тут вообще Аякс и что ей со всем этим делать? А потом приходит Мортиша, и Уэнс переключается на проведение профилактической беседы о личных границах. Отказ от ужина, громкий хлопок двери и полтора часа игры самой заунывной мелодии на виолончели, по мнению Аддамс, должны были показать маме крайнюю степень ее раздражения. Пусть сперва со своей жизнью разберутся, а уже потом лезут налаживать чужую.

***

      Ксавье отвозит обещанную картину в антикварную лавку «Uriah’s Heap». Хозяйка магазина – чудаковатая Конни часто захаживала к нему в галерею и вела странные разговоры, неоднократно приглашая его к себе в лавку. Однажды он все же заглянул в этот рай барахольщиков и был поражен, какой дичью торгует эта женщина. Она попыталась толкнуть ему по скидке пару чучел, пугающих его до жути, но он вежливо отказался. Тогда Конни попросила его нарисовать портрет по фотографии, и он взялся. Все равно работы у него как таковой не было, а рисовать пятнадцатый закат над озером ему самому надоело.       Конни нравится результат, она вручает ему оговоренную сумму, предлагает напоить его самодельной чагой и неустанно интересуется, отчего такой красивый парень мрачнее тучи. Он и сам не знает, почему в груди все кипит и жжется. Идиотизм. Ему давно не шестнадцать, и он не играет во всякие дурацкие игры с малолетками.       Решение приходит на удивление быстро, пускай от него и горчит во рту. Ему нужно уезжать. Не морочить голову ни себе, ни девчонке. Он не подарок, с ним тоже бывает сложно, а утягивать ее за собой на дно психологических проблем и цинизма, где он сам давно обитает, парень не хочет. В ней еще так много света, искренности, простоты и открытости этому миру несмотря на то, что она уже успела пережить.       Все происходит, как в полусне. Ксавье еще в машине звонит хозяйке квартиры, миссис Ленгтон, говорит, что съезжает, но только вещи пока забрать не может. Женщина огорчается, напоминает, что квартира арендована до конца июня и задаток она возвращать не собирается. Но и жильцов новых обещает не впускать до того момента, пока Ксавье не заберет свое барахло.       До ночи он разгребает свои картины, пакуя их и готовя к транспортировке, затем собирает в чемодан самое необходимое и под конец решает чуток прибраться, потому что в квартире после его судорожных сборов словно пронесся ураган.       Складывая в коробку разбросанные тюбики, краски и листы с рисунками, он находит набросок, который сделал, когда Аддамс случайно у него заночевала. Внутри неприятно что-то скребется и хочется снова курить. Что на него нашло сегодня в подъезде? Это что было? Ревность? Нет! Это была глупость! И теперь что? Он уедет, даже не сказав ей ни слова?       Ксавье ненавидит неопределенность и незавершенность. Он знает, хмурая девчонка с двумя косичками, пусть она их уже и не носит, все равно еще не раз вспомнится ему, всколыхнув давно спрятанные на самое дно души чувства. И расставаться с ней на такой ноте очень не хочется.       Вырвав из блокнота чистый листок, он сгибает его несколько раз выверенными точными движениями, складывая фигурку журавля. Этому его научила мама. Бытует легенда – если сделать и раздать тысячу журавлей, то исполнится любая мечта. Когда мать заболела, он смастерил их значительно больше тысячи, но чуда не случилось. Так он понял, что есть вещи, которые неизбежны, неотвратимы, а еще, что мечты не всегда сбываются. Но Уэнсдей пока это знать абсолютно необязательно.       Внизу под ее портретом он пишет пару строк, которые приходят в голову, сгибает его пополам, кладет туда фигурку оригами и пишет короткое «Для Уэнсдей Аддамс». Завтра он подумает, как передать ей свое скромное послание, и будет надеется, что она не станет держать на него обиду.       Уборка отнимает еще какое-то время, а потом он, вымученный своими мыслями, укладывается спать, не заводя будильник. Ему спешить некуда. Свой отъезд он хочет сделать тайной, а для этого нужно, чтоб соседи из квартиры напротив разошлись по своим делам.       Когда полуденное солнце нового дня щедро заливает золотом кухню съемной квартиры, Торп покидает свое временное жилье, тяжело хлопнув дверью. Письмо для Аддамс Ксавье сгибает пополам и просто всовывает в щель между откосом и дверью ее квартиры. Там нет ничего сверхличного, да и какая уже разница, если он все равно уедет. Засунув руки в карманы джинсов, парень торопливо выходит из подъезда. Ну, вот и все.       Телефон не дает погрузиться в тягостную атмосферу дум и самобичевания, трезвоня на всю улицу. Ксавье смотрит на незнакомый номер и снимает трубку. Вежливый женский голос сообщает, что миссис Аддамс в срочном порядке вызывает в школу директор Лариса Уимс в связи с чрезвычайным происшествием, к которому причастна ее дочь Уэнсдей Аддамс.       Он сперва тупит и не может понять, с какого перепугу ему звонят, а затем вспоминает, что сам же и предложил Аддамс эту авантюру с подменой номеров. Черт, ну куда опять она влезла?! Торп представляется помощником миссис Аддамс и обещает сейчас же передать ей сообщение руководства школы.       Естественно, ничего матери Уэнсдей говорить он не собирается. Ксавье садится в машину и направляется по уже знакомому адресу. Он просто узнает, все ли с Уэнс хорошо, и поможет ей в последний раз. А потом уедет – так уговаривает себя Торп, сворачивая к школе.

***

      Аддамс выходит из раздевалки спортзала, поправляя на плече сползающую лямку рюкзака и прикидывая в голове, какие книги ей стоит добрать в библиотеке перед экзаменами. Она уверена в себе и своих силах, но лишняя подготовка ведь никому не помешает.       После того скомканного признания к ней больше никто не лезет. Даже Лукас смотрит как-то с опаской. Никто не хочет быть посмешищем, как Галпин, или побывать в рядах изгоев класса, пускай и временно. «Мало ли что у этой психички в голове» – теперь о ней говорят только так.       За своими мыслями она не сразу реагирует на движение рядом, а затем ее кто-то неожиданно больно хватает за локоть и обратно вталкивает в душное помещение раздевалки. Одноклассницы уже ушли, Аддамс осталась последняя, по привычке отставая от толпы. Едва девушка успевает осознать, что произошло, к ней обращаются: — Ну, привет, врушка, — Тайлер нависает над ней, упирается ладонями в стену по обе стороны от ее головы, не давая возможность выскользнуть и сбежать. — Чего тебе? — голос звучит не так уверенно, как она себе представляла. Сердце отчего-то начинает биться в груди быстрее, и она испытывает холодную волну паники, обдающую льдом затылок. — Я последний раз прошу тебя – скажи всем, что ты солгала. — По поводу чего? — храбрится девчонка. — Не тупи, Аддамс, — прищуривает все те же глаза цвета гречишного меда, которые раньше ей так нравились. Сейчас там больше не живет солнечный свет, в них злость и раздражение. — Признайся, что сочинила все про тридцать секунд и на самом деле тогда не меня имела в виду. — Тайлер, отвали от меня по-хорошему, — призывает себе на помощь всю выдержку, чтобы сохранить деланную невозмутимость. — Я предупреждала, что если опять ко мне полезешь – сломаю тебе нос. — Сука, — давит сквозь зубы оскорбление и наклоняется чуть ниже к ее лицу. Щеки обдает жаром дыхания и запахом мяты. — Может, ты просто забыла и хочешь повторить? — Только попробуй, — сглатывает вязкую слюну. — Одно мое слово Уокеру и тебя трахнет полшколы, ясно тебе? — кривит тонкие губы в злой усмешке. — Пустят по кругу, как последнюю шлюху…       Парень резко хватает ее за шею и Аддамс дергается, тонко пискнув. — Так и скажи, что тебе понравилось, и ты намеренно меня дразнишь... — Крепкие пальцы приносят боль, и она не успевает даже ничего понять толком, лишь ощущает на губах слюнявый нежеланный рот и чужую ладонь у себя на груди.       И пока мозг паникует, захлебываясь страхом и растерянностью, тело реагирует само по себе. Уэнс с силой смыкает челюсть, прикусывая нижнюю губу парня, и резко дергает ногой вверх, попадая коленом по самому ценному органу Галпина. Прием запрещенный, но действенный – так когда-то ее учил дядя Фестер. — Сука! — Тайлер шипит, хватка его ослабевает, глаза округляются, на лице отражается гримаса боли, но это ее совсем не трогает.       Она пользуется замешательством обидчика и прытко бросается к двери. — А ну стоять, — хрипит Тайлер и Аддамс, сдернув с плеча рюкзак с парочкой увесистых книг, с разворота бьет парня своей ношей куда придется. Одноклассник, пытаясь устоять на ногах, хватается за рядом стоящую коробку с какими-то инвентарем, все валится, раздается грохот, он таки падает, прикрывая руками лицо. — Ах ты ж тварь! — Что тут происходит? — дверь в раздевалку открывается решительно быстро. Учитель, и по совместительству тренер школьной футбольной команды, переводит взгляд с бледной Аддамс, прижимающей к себе свой рюкзак и валяющегося на полу Тайлера. — Тренер, тренер! Она чокнутая, — внезапно Тайлер начинает вопить. — Она заманила меня сюда, она… Я ничего не делал, клянусь! Она напала на меня! Она сломала мне нос! Как я буду играть в четверг?! Ай, как же больно, как же больно…       Аддамс ошарашено пялится на театральное выступление Галпина, откровенно не понимая, как себя вести. — Галпин, тебе нужно в медпункт. А вы, мисс, пройдите со мной, — поджимает губы тренер. — В этом всем будет разбираться директор.       У Тайлера такое страдальческое выражение лица, что девушке кажется, парень разревется. И вот этому она отдала свою девственность. Позорище…       Уэнсдей хмурится. Раз узнает директор, скорее всего, вызовут Мортишу в школу. Черт, меньше всего ей хочется посвящать в эту ситуацию свою мать. Ее все еще колотит от смеси страха, злости, какой-то животной паники и обиды. Учитель физкультуры приводит ее в приемную перед кабинетом директора и жестом указывает на лавку. Тренер заходит в кабинет к Уимс, что-то коротко ей говорит, они оба смотрят на нее в прозрачное стекло, как на аквариумную рыбку, и Ларисса берется за телефонную трубку. — Я пойду, гляну на Тайлера, а ты иди в кабинет, директор тебя ждет, — коротко дает распоряжение тренер. — И молись, чтоб у парня не было перелома. А то я тебя выгоню на поле в качестве нападающего.       Уэнсдей подавляет тяжелый вздох. Нет, все же она ненавидит это место, и желание сжечь все дотла резко вскипает внутри, обдавая жаром щеки. Какой же Тайлер все-таки моральный урод. Она была права, что не написала заявление в полицию. Если он перед тренером закатил такое показательное шоу, то что было бы в присутствии его отца-шерифа? Девушка уверена, Тайлер бы все выкрутил так, что это она его сама изнасиловала.       Ларисса гневно сверлит ее взглядом, пытается добиться правды, но Аддамс молчит. Заставить ее говорить женщина не может. В итоге злая и раздраженная, она отправляет Уэнс в комнату для отбывания наказаний, ждать, пока за ней не приедет Мортиша.       В классе жарко, пахнет потом и грязными носками. Пять из десяти парт заняты самыми отбитыми ребятами школы. Одна девушка красит ногти, два парня играют в карты, кто-то просто спит, растянувшись на парте, и еще один парень острием циркуля карябает на столешнице явно что-то неприличное. Компания – что надо, одним словом.       Девушка едва успевает достать учебники из многострадального рюкзака, как за ней приходит секретарь Уимс и просит проследовать в кабинет директора. Аддамс собирает книжки, рвано выдыхает воздух, втягивая его обратно через нос с каким-то надрывным усилием, и идет за женщиной. Она не станет ничего говорить, чтоб не расстраивать мать еще больше. Однако сюрпризы этого дня не заканчиваются. На месте, отведенном для родителей, сидит совсем не Мортиша, и даже не Гомес, а ее сосед, обезоруживающе улыбаясь Лариссе Уимс.

***

      Ложь слетает с губ Ксавье упоительно легко и складно. И о том, что миссис Аддамс срочно отлучилась по делам в Берлингтон – даже трубку поднять не могла, собирала нужные документы для поездки, и что мистер Аддамс помогает кому-то с похоронами, ведь, как известно, смерть не ждет, и что он – Ксавье Торп – не чужой человек для этой семьи. Он не только помощник Мортиши в ее цветочном магазине, но и частенько приглядывает по дружбе за их детьми. А то была бы воля Пагсли, паренек питался бы одними чипсами!       Потом он вскользь упоминает, что умеет рисовать и, снабдив свою речь комплиментами, заливает в уши женщине о красоте ее глаз и необычном цвете волос, о том, что с точки зрения живописи ее красота – это находка для художника. Этого достаточно, чтоб она перестала хмуриться, расслабилась, смутилась и изложила суть проблемы.       Кулаки у парня сжимаются до скрипа костей еще на имени пострадавшего и с каждым словом директрисы он все больше жалеет, что таки не начистил уроду пятак. Он уверен, Аддамс Тайлера не трогала первой, и то, что у «мальчика, возможно, сломан нос» говорит о ее попытке дать отпор. Что ж, если этот самый нос Уэнсдей не сломала, то его теперь точно сломает ему Торп.       А затем в кабинет входит сама виновница данной ситуации и, судя по ее выражению лица, она забыла, чей номер отдала директору вместо номера матери. — Поймите, Ксавье, мы бы не стали трогать родителей, но нападение… Я надеюсь, вы передадите матери Уэнсдей этот разговор, — поднимается со своего места Ларисса, и Торп автоматически тоже встает. — Мисс Аддамс, возможно вы передумали и хотите рассказать, как все было с ваших глаз?       Девушка отрицательно машет головой. Жест дерганный и выдающий растерянность. — Тогда вы не оставляете мне выбора, — поджимает накрашенные красной помадой губы. — Вы отстранены на один день от уроков. Еще вас ждет четыре часа отработки в библиотеке и лекция у мисс Кинботт об управлении агрессией. Не смею задерживать. — Всего доброго, мисс Уимс, — снова одаривает ее улыбкой парень. Он подхватывает под локоть Аддамс у двери и тянет ее, одеревенелую и оторопелую за собой.       Уэнсдей вяло перебирает ногами, абсолютно не понимая, что происходит. Откуда тут взялся Ксавье? Точно! Она же сама дала его номер телефона директрисе еще пару месяцев назад. Девушку вдруг окатывает волной стыда, раздражения и неловкости. Почему он приехал? Мог ведь проигнорировать звонок.       И как же не вовремя у своего шкафчика в полупустынном коридоре появляется Галпин, прижимающий к лицу салфетку, местами пропитанную кровью. Он глядит на нее насмешливо и с толикой презрения, а затем пробегается оценивающим взглядом по Торпу. — Это он? — довольно громко интересуется Ксавье, обращаясь к девушке. В ответ он не получает ни звука, Уэнс лишь хлопает длинными ресницами и поспешно отводит глаза. Этого оказывается достаточно.       Все происходит слишком быстро. Теплые пальцы отпускают ее локоть, а в следующую секунду раздается металлический грохот, издаваемый телом Тайлера, рывком прижатым к его собственному локеру . — Эй! — хрипит Галпин, пытаясь оттолкнуть незнакомца. — Ты кто вообще… — Еще раз ее тронешь – я вырву тебе кадык, — навалившись, рычит Торп, прижимаясь предплечьем к горлу Тайлера. — И только попробуй что-то вякнуть своему папаше или пустить какие-то грязные слухи. В тот же день весь отдел полиции узнает, что сын шерифа Галпина насилует несовершеннолетних. — Отвали, — Тайлер ошалело пялится на Торпа, видимо удивленный тем, что незнакомый ему парень настолько в курсе всех событий. — Лучше тебе быть повежливее, — шипит ему прямо в лицо, теряя остатки самообладания. Свободная рука сама сжимается в кулак, и как же ему хочется сейчас выплеснуть на этой сволочи все свое раздражение. — Нет! Не нужно! — Аддамс наконец-то выходит из катанического ступора и цепляется в локоть Торпа, стараясь оттянуть его от перепуганного Тайлера. — Он того не стоит!       В гулкой тишине слышно тяжелое дыхание всех троих, а затем раздается звонок с урока. Ксавье брезгливо убирает от Тайлера свою руку, отходя от него на шаг. — Считай, что сегодня тебе просто повезло, ушлепок, — бросает жестко и хрипло, окидывая презрительным взглядом Галпина, потирающего свое горло. — Это было последнее предупреждение.       Из классов в коридор вываливается шумная толпа школьников. Торп берет за руку Аддамс и тянет к выходу, не желая больше находиться в этом гадюшнике ни минуты. Окажись они один на один с этим любителем приставать к девушкам, Ксавье выбил бы из него все дерьмо. Злость полыхает в груди обжигающим пламенем и его внутри немного потряхивает.       Уэнсдей послушно идет за парнем, понимая, что новых слухов не избежать. Вряд ли Тайлер оставит без внимания угрозы со стороны Ксавье. А еще, судя по тому, как оборачиваются им вслед девушки, многим будет интересно, кем Аддамс приходится высокий красавчик в кожаной крутке, явно старше нее самой. — Садись в машину, — в голосе все еще звенит металл, и ей бы возмутиться, но события дня так ее вымотали, что она даже рада, если домой не придется тащиться пешком или ждать старый автобус.       Какое-то время они едут в полной тишине, Аддамс прокручивает в голове все, что случилось. И не только сегодня. Да, она планировала поговорить с Торпом, но сидя сейчас от него на расстоянии вытянутой руки, вдыхая знакомый запах его духов вперемешку с отголосками сигаретного дыма, все слова встают в горле комом. Ну что она может ему сказать? Что он ей нравится? Ну и зачем ему это знание? — Что он опять сделал? — нарушает тишину парень. Его пальцы с силой впиваются в кожаную оплетку руля, скулы заострены, а челюсти плотно сжаты. — Он к тебе приставал?       Чутье подсказывает Аддамс: ей не стоит вдаваться в подробности, рассказывая о случившемся. Она рвано выдыхает, пытаясь понять, как попала в такую странную и волнительную ситуацию. Собраться с мыслями не выходит, и девушка просто молча отворачивается, так и не найдя слов. — Ну и? — зло бросает Торп. — Я жду! — Не кричи на меня, — огрызается. — Прости, — выдыхает, остановив машину возле их дома. Ксавье глубоко втягивает носом воздух, пытаясь вернуть себе самообладание. — Но я должен знать, какого черта между вами произошло. Если эта мразь опять протягивала к тебе свои грязные ручонки… — Нет, он просто хотел, чтоб я и о нем сказала, что соврала, — перебивает, не давая новой волне гнева разлиться в его душе. — Ну, что он не тридцать секунд продержался, а дольше… Он… Он угрожал, что скажет Уокеру и меня… Ну… Не важно. Я врезала ему по яйцам и двинула со всей силы рюкзаком. Видимо, его нос не готов был встретиться с книгами по физике и математике.       Торп хмыкает, давя улыбку. Ну, вот и как он может сейчас уехать? А если все опять повториться? Господи, впереди же чертов выпускной! А это ли не лучшая прелюдия для подросткового секса? Добавленный втихую алкоголь в пунш, потные тела после танцев, эйфория от ощущения свободы… Он знает, о чем говорит, у него был выпускной, и в его постели наутро оказалась одна из самых скромных одноклассниц.       Невыразимо причудливо все запуталось, что давно привыкший принимать правильные выверенные решения Торп, понятия не имеет, как ему стоит поступить сейчас. — Хорошо, что в этот раз ты смогла за себя постоять, — бросает на девчонку теплый взгляд. — Но плохо, что ситуация с этим уродом продолжает длиться. Возможно, мне все же стоит еще раз поговорить с ним перед отъездом. Нужно было сразу переломать ему пару костей… — Ты уезжаешь? — пропускает мимо ушей все нравоучения. Кажется, она только сейчас заметила упакованные картины на заднем сидении машины. — Эм-м… — Торп тушуется. — Да, да. Я думаю, так будет лучше. — Ясно, — выдыхает девушка, поджимая губы. — Уэнсдей… — Нет, не нужно, — где-то внутри нее лопается туго натянутая струна и кажется, сердце неизбежно покрывается трещинками. Ее переполняют эмоции, но она не позволит себе их высказать. — Спасибо, что помог мне сегодня. И вообще за все спасибо.       Она резко к нему поворачивает голову, впиваясь темными глазами в знакомый образ. Больше она никогда его не увидит, и осознание этого куда болезненнее, чем она могла бы себе вообразить.       Аддамс чувствует, как у нее отнимается дыхание и дрожат руки. Влюбляться больно. А влюбляться безответно в разы больнее. Понимание, что какая-то неведомая сила привязала тебя к другому человеку, а его к тебе, почему-то забыла, и не знаешь, как с этим справиться.       Странная мысль находит на нее забористой волной – а что, если урвать еще хоть одно воспоминание с ним? Попросить остаться хотя бы до вечера? Навязаться на пару часов до заката солнца, а дальше, гори оно все огнем!       Наверное, ему нужно что-то сказать в ответ, но подходящих слов нет, а те, что есть, кажутся несусветной глупостью. Неловкость ширится салоном авто, вытягивая кислород и испариной оседая на шее. — Уэнсдей… — молчать глупо. — Послушай… — Извини, мне пора, — девушка резко отворачивается и дергает двери, выскакивая из салона, словно ошпаренная. Если он сейчас скажет что-то типа «Ты хорошая, но нам не по пути», что и так для нее очевидно, она просто не выдержит и разревется.       Аддамс перескакивает через несколько ступеней, пока спешит по лестнице вверх и останавливается только у двери квартиры, тяжело и загнанно дыша. Минута уходит на созерцание вставленного между дверью и косяком листа бумаги. Дрогнувшей рукой она вытаскивает записку, разворачивает и забывает вздохнуть. Строчки убористого ровного почерка плывут перед глазами от выступивших слез:       Я бы хотел забрать этот рисунок на память, но мне кажется, ты должна знать, насколько ты красива. А еще я восхищен тобой: оставаться собой в мире, который постоянно пытается тебя сделать чем-то другим – это величайшее искусство. Береги это в себе.       Говорят, если сложить тысячу таких фигурок, раздать их людям и получить в ответ тысячу улыбок, то сбудутся все желания. Но парадокс в том, что мне не нужна тысяча других улыбок, достаточно одной твоей. Улыбайся чаще, Уэнсдей, и будь собой.       К.Т.       Ей тоже не нужна тысяча чужих улыбок. И если для того, чтобы Ксавье остался, ей нужно будет сложить две тысячи дурацких бумажных журавликов, то она непременно их сложит. Она закрывает глаза, слыша звук шагов, сглатывает соленый от слез комок, чувствует собственное сердце, с тяжелым стуком рубанувшее по ребрам. Дальше случается самая романтичная сцена в ее жизни, которой наверняка бы позавидовали все режиссеры Голливуда: неспешный разворот, взгляд в зеленые глаза, сбитое дыхание и предвкушение. Уэнсдей не нужно слов, сейчас стало ясно одно – она хочет, чтоб он остался.       Ксавье кажется, он собрал комбо по сопливым романтичным клише: подъезд, его прощальная записка едва ли не с прямым признанием, слезы в больших карих глазах девчонки и его собственная нерешительность, от которой тошно. Однако глупо было бы отрицать, что момент выдается до поразительного живым и искренним, которых у него за всю жизнь наберется совсем не много.       Как бы парень не отнекивался, как бы ни пытался прибегнуть к рационализму и цинизму, слабому ростку чувств, пробивающемуся к свету сквозь руины его несбывшихся надежд и ожиданий от мира, плевать на условности и предубеждения. Девчонка перед ним первая за столько лет увидела в нем не перспективный мешок с деньгами, не возможность уехать в лучшую жизнь или способ выбиться в люди – нет. Она увидела в нем его. И не испугалась. С ней не надо было изображать из себя кого-то. Все эти пару месяцев он был собой.       Они шагают друг к другу одновременно и замирают в нерешительности. Сердце по ощущениям Аддамс колотится где-то на уровне гланд, в ушах шумит и собственные ноги кажутся деревянными. Но ее душевный порыв несет ее вперед, и она цепляется в парня, крепко обхватив его за талию. Ухо сквозь гул собственного пульса выхватывает торопливый стук чужого сердца, и когда тяжелые мужские руки обнимают ее в ответ, она рвано выдыхает и плачет.        Сейчас она кажется еще меньше, чем есть на самом деле. Такая хрупкая, беззащитная, без своих колючек и напускной дерзости. Торп прислоняется щекой к ее макушке и аккуратно гладит спину, пытаясь успокоить всхлипывающую девчонку. Его накрывает какое-то дежавю, но только теперь все происходит без яростного надрыва и отчаянья, а с нежностью, затапливающей каждый уголок сознания. — Не уезжай, — бубнит ему в куда-то в ключицы.       Парень прикрывает глаза, закусывает губу и медленно выдыхает горячий воздух. Затем Торп аккуратно отстраняет от себя Уэнс, пальцами приподнимает ее подбородок и заглядывает в глаза. В глубоких влажных от слез черных омутах плещется так много чувств, которые захлестывают и самого Ксавье. — Знаешь, может ведь ничего и не получится, — его голос в тишине подъезда звучит хрипло, отдавая приглушенным эхом. — Ну, из нас…       Это короткое местоимение «нас» выбивает у нее из-под ног почву. И все вдруг кажется реальным – солнце, пробивающееся сквозь пыльное окно в стене, запах пыли и сигарет, терпкая нота бергамота в его парфюме, сильные руки у нее на талии и тепло чужого тела под ее собственными ладонями. — Сложно судить, не попробовав, — тихо и с толикой отчаянной надежды. Ксавье ничего не говорит, просто смотрит на нее, чуть склонив голову. Он убирает пальцами взлохмаченную, чуть влажную челку с ее лба, очерчивает касанием линию скул, трогает уголок рта.       Аддамс успевает хватнуть воздух, прежде чем ее губы накрывают теплые мягкие губы парня. В этот раз он целует более решительно, но все так же без нажима, терпеливо ожидая ответа. И конечно же она отвечает – робко и неумело, но похоже этого достаточно.       Его трогает ее податливость, неискушенность и робость. Он прихватывает ее нижнюю губу, лаская и чуть стискивая пальцами тонкую талию. Торп не стремится углубить поцелуй, это лишнее. Ему хватает того, что есть, его собственное напуганное всплеском чувств сердце стучит в груди, позволяя прочувствовать момент. Парень обрывает ласку коротким невинным чмоком и снова внимательно смотрит в затуманенные глаза своей соседки: — Почему каждый раз, когда я тебя целую, ты плачешь? — утирает большим пальцем тонкий соленый влажный след со щеки.       В ответ Аддамс снизывает плечами и прячет лицо у него на груди. Она смущена, обескуражена, преисполнена каких-то головокружительных ожиданий и понятия не имеет, что делать со всем этим дальше. — Идем, у меня хоть и нет грушевого пирога, но зато есть кофе, — находит и мягко стискивает ее ладонь. — Остатки пирога сожрал Пагсли, — серьезно заявляет девушка. — И я думала, тебе теперь негде жить. — Ну, в этом городишке очень алчные люди и миссис Ленгдон не исключение, — копошится в кармане, пытаясь найти ключи. — Никто мне задаток не вернул, а значит, это все еще моя квартира. — Справедливо, — ухмыляется Уэнсдей, окончательно успокаиваясь. Она чувствует уверенность, исходящую от парня, и это вселяет в нее спокойствие. — У меня есть печенье. С шоколадной крошкой. — Обожаю шоколадную крошку, — пропускает ее вперед, а затем входит и сам, закрывая за ними двери. — Я знаю, — ее улыбка очень робкая и едва заметная. Она не была здесь всего пару дней, а кажется, с тех последних посиделок прошла вечность. О, и как же много накопилось того, чем ей хочется с ним поделиться. Девушка снимает рюкзак с плеча и, прежде чем достать пачку печенья, засовывает между книжками порядком измятое послание. Дома она непременно прочтет написанное и не раз и получше разглядит рисунок самой себя.        Ксавье возится с джезвой, руки чуть дрожат, и он рассыпает кофе на стол. За последние пару дней Торп чувствовал слишком много: больше, чем за пару лет своей жизни. И он не должен так нервничать, волноваться, осознавать, что у него на губах вполне себе идиотская улыбка. Но это невозможно контролировать. И ему от этого даже смешно. И в конце концов, Аддамс права. Как он может судить, не попробовав? Большинство людей отказывают себе в чем-то новом из-за страха ошибиться. Но почему-то в данный момент парню совсем не страшно. И что бы там дальше не уготовила судьба, он даст сам себе шанс хотя бы попробовать снова открыть кому-то свое сердце. Даже если ничего не выйдет – у него останутся воспоминания. Светлые и чистые, о самой необыкновенной девчонке на свете.