Акт II

Когда прочли мы, что его любимой Был так отраден поцелуев миг, Он, от меня досель неотделимый, Затрепетав, к устам моим приник.

Данте, "Ад", песнь V

В апатии чадящих свечей его серое лицо походило на череп, с которого содрали кожу. Жесткие желтые железные клыки оттенили чахлую желчь из последних сил трепыхающегося огонька. Аманда, прислонившись плечом к массивной чёрной спинке кровати, только слегка, точно умирающий мотылёк, качнула головой. — Опять мимо проходил? — Скорее вовремя остановился. Думаешь, вопли маленькой принцессы могут заглушить тонкие перегородки этой жалкой рухляди? — Значит плохой ты управляющий, раз под твоим зорким оком в труху крошатся стены, а ты и в ус не дуешь. Шаги тихие, вкрадчивые плыли надрывным скрипом надвигающейся близости, в эпицентре которой ей суждено было рассыпаться на осколки эмоций. Едва ли бы их набралось с десяток. Аманда ощутила его коготь на щеке, вес на прогнувшемся сыром матраце. Вздох дрожал, но срываться с губ не спешил. — Не дую, потому что усов у меня нет, — сбоку горят опасностью продолжения ночи глаза; она хотела бы зарыться в его бок лицом и застыть в не наступающем сне, если бы только не знала, чем грозит такая вольность; так устрашает коготь, замерший на нижней губе; вздох всё же вырвался на свободу. — И не было… никогда… Аластор застыл всем своим естеством, когда жар её послесмертия рассыпался фейерверком ощущений на его пальце. Одно прикосновение, и то неладное, а он уже задыхается от нехватки возможности разодрать в клочья её спокойствие, наряд, насмешливость… Почему она не льнет к нему сама</i>? Почему?...</i> — Даже при жизни земной? — Аманда обхватила его коготь паучьими пальчиками и вежливо оттянула его ладонь от своего лица. — Тем более тогда. Я брился каждый день, к сведению, — Аластор нагло поддался вперёд, подминая её угрожающе высоким силуэтом. — Позволь мне сделать вид, что я тебе поверила, — её шёпот лёг на жадную линию губ, ненасытных, готовых впитывать, поглощать поцелуи, как утроба Харибды корабли. — И также, позволь осведомиться, с чего ты решил, апеллируя к твоему определению «Хазбина» как жалкой рухляди, перенести моё обиталище сюда? — шёлк её кожи прильнул к железной твёрдости когтей, когда Аманда, в жалкой попытке выразить своё удовлетворение его компанией, обхватила их ладонью. — Чем хибара лучше вшивого вертепа? — О Чарли, Чарли! Запомнила мои слова?! Яд его самодовольства Аманда могла пить губами. Миг соприкосновения. Уже не её белые пальцы, но его чёрная звериная лапа решают, каким будет переплетение их рук. Грубым, как ржавые оковы. — Рад, что ещё не позабыл, как услаждать слух филигранными пассажами… Каждое слово прорывалось сквозь поцелуй на фарфоровом лице. Кисть, расписывающая жалкий, но сохраняющий былую красоту черепок некогда величественной вазы. Аманда любила его нежность. Её тело питало покой, который даровал холодный смрад льющегося по щекам дыхания. Она закрыла глаза. Аластор отнял её у спинки кровати. Придавил к груди, держа за её спиной свою трость. — … Как ты, холодная, желанна мне! Поверь, – Неумалимая, как беспощадный зверь! В её груди запело сопрано тепло в ответ на звучание родного языка, расцвеченного экзотическим акцентом Луизианы. Каждый звук мелодичных слов хотелось ловить языком, на котором они растают, точно лимонные леденцы, кислой сладостью воспоминаний о своей милой Франции… Но Аманда слишком устала — искалеченная душа долго парить уже была не в силах. — Бодлером меня не отвлечешь… — Я поощрил тебя, а не отвлекал, mi amor, это — разные плоскости, — Аластор надавил, вжимая, втискивая в себя сильнее: точно гончая, вцепившаяся в шею подстреленной, еще живой утки. — Касательно отеля — это дыра, и это объективный факт. Делай, что хочешь, но он не изменится. С другой стороны, та, в которой ты обитаешь, — это зловонная, мерзкая клоака для отребья общества. Аманда задыхалась в тлении болотных миазмов, пропитавших его сорочку. Она постаралась двинуться, но когти угрожающе сомкнулись на талии, — её любовник впал в горячечность страсти. «Ладно. Мне же неплохо. Я сама жажду прильнуть к нему, как Нарцисс к своему отражению в воде», — ей хотелось потеряться в чьих-то руках, пусть и тех, что не знали сострадания… Невольно вспомнилась воздушная забота Чарли. — «То тепло, та предупредительность, та заботливость… должны найти достойных быть ими обогретыми». «Среди счастливчиков нет меня», — её мысли оборвал испорченный шумами радио-голос. — Поэтому я решил, что, раз у меня появился шанс, обходя стороною подозрения, извлечь тебя из этой червивой ямы, то я сделал это незамедлительно. — Аластор, успокаиваясь, мгновение за мгновением ослаблял тиски. Аманда, изможденная воспоминаниями и пустым спором с принцессой, лежала в его руках. Словно опущенные крылья свисали вдоль клетчатой юбки её руки. — А, теперь, позволь уже мне узнать, на кой черт, который бы побрал тебя, ты вспоминала?! «Опять вести споры? Сил нет», — её мысль спала с губ усталостью с придыханием. — Забудем… прошло, и хорошо. — Ты называешь «хорошим» своё измученное состояние? Тебе едва сил хватает, чтобы сидеть! — Аластор резко отнял её от груди, вновь начавшей вздыматься нервно и часто под неукротимым влиянием страстей. Аманда, пошевелив плечами, постаралась скинуть его когтистые лапы, как саванн апатичного наваждения, в котором беседа с Чарли похоронила остатки её рутинной безмятежности. Его улыбка поблекла в ухмылку и исчезла вовсе. Аластор, вскочив, принялся расхиживать по комнате, пугая вековую тишину громкими шагами, неизменные тени — живым мраком его магии. Грешница, в свою очередь, подобралась к отсыревшим подушкам и упала на них боком, позаботившись лишь о том, чтобы скинуть туфли. Неряшливо, те стукнулись о скрипучие доски и покрылись серебром опустившегося облака пыли. — Я перетащил тебя из того скопища уродов и интеллектуальных калек не для того, чтобы ты убивала свой разум в этой развалюхе — убогой, да, но хотя бы менее порочной, чем этот вшивый квартал на отшибе круга, — Аластор остановился у канапе, за которым начиналось стрельчатое окно. Его надменный профиль на фоне черной крови неба перед бурей вызвал в Аманде желание запечатлеть его грифелем в альбоме. Совсем, как в былые дни… Желудок свело острой болью, в горле образовалось море тошноты, и она почла за лучшее зарыть голову в топкое сырое месиво подушки. Послышался скрежет тихого ругательства. Но, даже сквозь толщу сладкой дурноты, провались слова: — Прошу, будь любезен… — Аманде казалось кощунственным применять в его отношении «добр»: Аластор мог и оскорбиться столь несправедливой оценке своей личности. — … объяснить, зачем тебе убивать время в столь безотрадном месте? Каждое упоминание отеля сопровождается ядом колкости… Зачем? — За весельем, mi amor, — голос доносится издали, как рокот только-только проснувшегося цунами, которому еще предстояло совершить набег на обреченный берег. — Разве много в Аду таких дурачков, да ещё скопившихся в одном месте, как гады у разлагающегося трупа? Хочется посмотреть и на то, и на то. — «Хазбин» –труп? — С самого основания, читай, идеи. Волны его слов приближались всё более быстро, оставляя надежду на спасение всё более безвозвратно утерянной мечтой. Аманда лишь плотнее прижалась лицом к влажным перьям, зашитым в просыревшую ткань. Её живой смертью обездвижело безразличие. — Грешники не могут измениться, разве нет? — Аластор лёг рядом, обводя контуры её фигуры своим худым, сухощавым телом. Кровать, предназначенная для одного, едва вещала их двоих, слившихся в объятии без рук, как половины Инь и Ян в акте творения. Только эти две части сочились чернотой и потому они не могли породить ничего. — Мы с тобой тому пример. Долгожители, по местным меркам для грешников, которые на своем веку не встретили ни одного, даже самого незначительного примера, попытки бренной души переосмыслить свои деяния. Аманда впитывала каждое сказанное им слово, как Британик поданный Нероном яд. Он растворял, убивал, рассыпал невзрачным прахом несбыточных надежд наивные слова Чарли. Он напоминал о реальности, из которой не вырваться даже после смерти. Страшный приговор Фемиды. — Люди не могут измениться и при жизни. Почему же после смерти должно прийти осознание? — Аластор продолжал вливать ей в уши тлетворный напиток и вонь убитой жизни его жертв. — Тем более, когда хуже наказания уже не придумать? Здесь, на круге, неуправляемом дражайшим отцом Чарли, каждый творит, что заблагорассудится. Никто не отказывает себе в удовольствиях, и не начнет, потому что принцесса изобрела теорию, которую даже подтверить и самым сомнительным доказательством не в силах. «Почему жестокость — это всегда истина? Почему?...» Непонимание осело горьким дымом и кислой-сладостью увядающей розы на его подбородке. Аманда, повернув к нему лицо, смотрела в его полуприкрытые глаза, на его непритворную улыбку — сведенные в полосу тончайшего презрения губы. Клетка юбки слилась с черными полосами на его штанах. — Пусть и нет в её утверждении и доли правды, но я рада, что хотя бы кто-то в этой Геенне способен мечтать. — Пустая трата времени! — Даже напрасная, но нужная для того, чтобы не погибнуть морально, — Аманда обессиленно потянулась к его волосам, — не пасть духовно до уровня тех уродцев, которых мне пришлось проучить в парке. В Аду, кроме как на мечты, нет более ни на что надежды. Снежная белизна пальцев растаяла в пламени его огненных волос. — Поэтому мы её и лишены, Аластор. — Она нам и не к чему. Лишний соблазн, всегда имеющий вкус плохо прожаренного мяса, — его веки опустились, но лишь так, чтобы он все ещё мог следить за малейшим изменением её лица. — Ты тогда прекрасно их убила. Без лишней крови. Филигранно. — Я не хотела пачкать новое платье, — Аманда наслаждалась сухостью гладких, но жестких, как истертая губка, прядей. — Более того, те недостойные, убежав от меня, вернулись бы, дабы ограбить и изнасиловать другую, менее сильную грешницу или беса. Я действовала по обстоятельствам. — Как и я, решивший, что знающая толк в элегантности и убийствах женщина достойна моего внимания, — Аластор положил руку на изгиб её талии. Кончики когтей сжали тонкие складки блузки. — Девять кругов, я так доволен, что встретил хоть кого-то, с кем можно говорить, а не пинать воздух пустыми, пышными словами. — Ты понял это после нашей беседы о непостижимом коварстве судов над ведьмами? — её брови слегка приподнялись, как и его ладонь, уже облюбовавшая спину. — Как только ты её начала, понял… Аманда тонула во взгляде, отражающем черную кровь адских небес, и, забывшись, погрузилась на следующие полчаса в неспешность беседы и воспоминаний об их встрече…

***

Днем, когда она вышла на обед в бар Хаска, перед ней неожиданно нарисовалась Чарли, и не одна, а с Вэгги, которая смотрела на грешницу с явно изменившимся отношением. «Я знала, что достоянием общественного мнения станет имя мое», — она замерла, не дойдя до крутящегося высокого стула каких-нибудь двух шагов. Хаск, протирая старой тряпкой идеально чистую расцарапанную поверхность стойки, обращал больше внимания на растекающуюся по дереву воду, чем на них. Остального, и без того скромного состава постояльцев, в просторном фойе не наблюдалось. — Аманда! Я, то есть, мы так рады тебя видеть! — жизнерадостное восклицание поддержал быстрый кивок. Но голос стих под гнётом уже въевшегося в сострадательное сердце сочувствия. — Как ты… Она поспешила вмешаться, чтобы избавить не заслуживающую того от неловких попыток сложить в предложение неподатливые слова сочувствия. — Со мной всё в порядке, Чарли. С документацией отеля тоже. — Быстро ты разгребла тот срач, — Вэгги, скрестив тонкие руки на груди, присвистнула. — Скорее легкий беспорядок с элементами хаоса. — Ты всегда знаешь, как подбодрить, Ама! А это, между прочим, то, чему бы нам надо всем поучиться! Взгляд принцессы словно бы невзначай скользнул в сторону сумрачного бармена, который поспешил отмахнуться от опостылевшего внимания. — Если ты намекаешь на меня, то даже не пытайся — срать я хотел с Эмпайр-стейт-билдинг на вашу демократичность. — Не знаю, что значит этот его «билдинг», но, думаю, это какое-то… высокое сооружение. Нервный хохоток Чарли Аманда поддержала легким пожатием плеч. «Может, это нечто на подобии стеклянных башен, вроде офиса «Вокстека»? Люди на удивление изобретательны, когда дело касается возведения строений. Причем во все времена», — её мысли сопровождались настойчивым желанием подкрепиться даже хотя бы сколько-нибудь дрянной закусочкой. Однако совсем иными побуждениями руководствовалась Чарли, которая, подтянув за собой Вэгги, вновь нарушила и без того стертые личные границы Аманды. — Мы подошли вовсе не для того, чтобы говорить о работе… Мы хотим помочь тебе… Начавшее раздуваться в груди напряжение лопнул резкий комментарий Вэгги. — … переехать! Переехать! Тебе же нужно там вещи какие-нибудь перетащить? «Миновала буря», — её саднящие от поцелуев губы сдержали неприличный случаю, облегченный выдох. — Я благодарю вас за предусмотрительность, но я бы не хотела причинять вам неудобства. — Глупости! — Чарли начала активно мотать головой, словно лошадь, отгоняющая назойливых оводов, которые, в её случае, могли бы быть сомнениями. — Разве возможно, чтобы нам причинила беспокойства пара-тройка… — она хихикнула, когда бровь Аманды слегка приподнялась не с издевательской, но снисходительно-мягкой насмешливостью. — … десятков чемоданов! К тому же Сэр Пентиус... экхм… любезно согласился поделиться с тобой своими яичными приспешниками! Вот в это поверить было действительно нелегко. «Но и лгать ведь мне не станут… неужели этот забавный грешник пошел на подобный шаг по доброй воле?» — Аманда с сомнением глянула за прижатые друг к дружке плечи девушек, там, в скромном отдалении, вежливо ожидал своей очереди заговорить змееподобный мужчина в старомодном цилиндре, в середине которого приглушенно-красным сиял глаз. — Правда ведь, а, Сэр Пентиус? — Вэгги глянула на него, как генерал на провинившегося адъютанта. — Исключительнейшая! — его хвост, изгибаясь в волнистых зигзагах, нес верхнюю часть антропоморфного торса, напоминающего мужской профиль начала двадцатых из-за полосатого пиджака с объемными плечами и черной бабочки, крайне похожей на ту, что носил Аластор. «Он всё пытается взять над ним реванш, но никак не может. Благо, что понял, пока не поздно, насколько пагубен для жизни такой сизифов труд», — Аманда поприветствовала демона кивком. Позицию тайного любовника относительно личности изобретателя она не разделяла. — Я бы правда… э-э-э… очень хотел бы помочь даме в беде! — нервным движением длинной руки он поправил головной убор за поля. Раздвоенный язык, вырывающийся из промежутков между острыми клыками, явно демонстрировал, что ему нелегко дается роль «благородного рыцаря». И, видя эти весьма необычные, для грешника уж точно, потуги быть любезным, Аманда закопала на кладбище невысказанных слов ответ на её характеристику как «дамы в беде». — Я премного признательна вам за вашу любезность, Сэр Пентиус, — лёгкий кивок закрепил сказанное. — Отлично, Сэр Пентиус, ты справляешься! — Чарли захлопала в ладоши с радостью режиссера, у которого актёры наконец-то стали играть согласно его видению. — Видишь, как просто и легко прийти кому-то на помощь! — И затра-а-а-атно… — его ворчливое шипение позабавило Аманду, впрочем, посмеявшуюся лишь, как обычно, про себя. А, тем временем, змееподобный демон повернулся к своим приспешникам — маленьким говорящим белым яйцам в крохотных костюмчиках в желтую полоску и в малюсеньких цилиндриках, их лица казались нарисованными наспех: черные кляксы там, где желтизной светятся глаза, и дрожащая нервная полоса рта, рассекающая вдоль скорлупу на две части. «Каким образом они были порождены, я боюсь спросить, учитывая, что змеи откладывают яйца… У него есть жена? Это его дети? Либо просто злые духи низшего порядка, облаченные в форму… яиц», — Аманда с искренним любопытством поглядывала на ораву у хвоста демона и, с не менее искренним недоумением, представляла, как бы приспособить таких помощников к делу, чтобы они не разбились от напряжения. — «Аластор подавится от смеха, когда увидит меня в их компании». Произошло так, как она и предрекла. Настигнув её у самого выхода, демон-повелитель покосился на всю честную компанию с высоты своего двухметрового роста и пренебрежения. — Как я понимаю, на обед у тебя сегодня омлет! — закадровый смех, который исходил из его посоха, поставил точку в этом фарсе. — Я не собираюсь есть приспешников Сэра Пентиуса. Аманда заприметила облегчение на яичных лицах. Точно маленькие бесята, они попрятались за ней от прожорливого взгляда Аластора. Он заградил собою двустворчатую дверь. Его тело, тонкое, как жердь, разделило красное яблоко на витраже пополам. — Зря-зря-зря, моя дорогая, эти создания могут быть полезные как рабы и еда одновременно, — зрачки сузились в угрожающем безумии. Голова начала медленно клониться к левому плечу, а рога расти пропорционально тьме за его спиной. — Убеждаться в этом я не намерена, — холод огладил пальцы знакомым прикосновением страха. «Он ничего не сделает отелю и постояльцам. Несчастные души и старинное здание — всё нужно ему для своих целей», — она шагнула вперёд, навстречу разверзнувшему желтозубую пасть мраку. Беспощадный инстинкт самосохранения выдирал из груди клоками смелость. — «Иначе принес бы он горя всем давным давно». — Позволь… мне нужно пройти… Необходимо перенести некоторые вещи в мою новую комнату. Её дыхание прошлось по косой вдоль груди, — выше она не доставала, — но и этого ничтожного мгновения было достаточно ему для того, чтобы пожалеть о невозможном, пожелать большего. — Ох-хо, ты быстро оценила мою идею, Аманда! — Аластор шагнул в сторону. Он дал ей пройти, но не сбежать от его пристального внимания. Оно резало её черты наждачкой, точно счищая с кожи налёт ревнивых подозрений. — Зря только не попросила меня о помощи. Лишь только она могла расслышать среди брожения радиопомех холодок ненасмешливой, непритворной жестокости. — Мои вуду справились бы с пустяковой задачей лучше, чем обед на ножках. «Скольких ревность неразумная погубила!» — Амандра, жестом приказав яичным приспешникам бежать на улицу, застыла, придерживая одной рукой дверь, а во второй сжимая сумочку. — «Сэра Пентиуса, и без того настрадавшегося от этого Отелло, я не хочу подвергать опасности». — Чарли и Вэгги пытаются помочь Сэру Пентиусу исправиться, демонстрируя ему, насколько важно быть… кхм, великодушным к нужде ближнего своего, — изумруд её глаз источал слабый свет безмолвной просьбы, заключенной в три слова: «Будь более благоразумен». — Так, эти забавные духи попали ко мне. Я знаю, что ты хочешь помочь… и не хочешь исправляться. Пожалуй, в таком случае, нужно дать шанс тому, у кого это желание есть. — Люблю наблюдать за жалкими попытками ужа крутиться на раскаленной сковородке… — морозность ревности заледенела жестокой желтой улыбкой. — Однако, ладно! Не буду задерживать нашего очаровательного секретаря, иначе документы опять придут в негодность! Это выражение растаяло на его лице, но ничто, даже непрерывная болтовня живых яиц, не смогла собрать капли испарившегося образа. Безудержного ревнивца… «Он не выказывал признаков недуга в самом начале… Тогда всё было просто, поэтично даже… Однако трагичность вмешивается в любое искусство — не только стихосложения, но и любви», — размышляя, она брела по разбитым очередной заварушкой улицам. Дома из бурого кирпича сменялись серыми зданиями из блоков. Много где не хватало целых окон, части дверей или даже стен. Воспоминание о них строительным мусором ваялось под ногами безразличных прохожих, либо обходивших беспорядок, либо осыпавших его ругательствами. Как будто они могли смести всю стеклянную и каменную крошку с дороги. Сухой хруст послышался издали, и мгновением позднее раздался жалобный вой беса, придавленного балкой. Помогать ему, разумеется, никто не собирался. Ватага местных ребятишек лишь глумилась над злосчастным усатым чертом, то показывая ему язык, то тягая его за рога. Аманда грозным видом огненных змей быстро согнала мальцов и приподняла одной рукой балку, чтобы жертва качественного строительства смогла выкарабкаться. — Охренеть это…. — только и смог пробурчать бес, стряхивая сор с синего рабочего комбинезона. — Не за что, — такой был краткий, но ёмкий ответ грешницы. Она продолжила свой путь, который всё более углублялся в самые неприглядные закоулки Пентаграмм сити. Дорожка, ещё достаточно чистая, постепенно переходила в ту часть, где камни встречались сначала через одну, позднее через две рытвины, а после и вовсе через три. Уцелевшая её часть собрала на себе неизбежные, но не лучшие отходы жизнедеятельности местных обитателей: запах мочи был здесь нормой, а размазанный у обочины или выставленный на всеобщее обозрение кал — обычным зрелищем, не вызывающим даже удивления. Аманда с безразличием обходила застывшие желто-зеленые рвотные лужи, переступала через смердящие коричневые горки, держалась в стороне от очередного пьяницы, справляющегося с призывами организма прямо перед всеми жителями этого захолустья. Её взгляд был устремлён вверх, а не вниз. Отмеченное бурей, почерневшее кровавое небо растекалось грозным куполом над покосившимися домишками и пятиэтажками, взиравшими на косые, смрадные, до убожества жалкие, улочки пустотой чёрных оконных проёмов. «Скоро пойдет кислотный дождь. Стоит поскорее уйти в укрытие», — Аманда по привычке крепко сжимала тонкие металлические лямки ридикюля. Однако противно вот уже сто лет как неизменному способу возвращения домой, она оглянулась на непривычную деталь обыденного пазла — горстку спутников. Живые яйца, переваливаясь из стороны в сторону, как неваляшки, не отставали от ни шагом, ни с вопросами. — Мадам, а это ваш настоящий цвет волос?! — Мадам, а что это вы несете в руке? Оно взрывается?! — Мадам, а куда вы прячете огненных змей?! — Мадам, а вы правда не любите омлеты?! Их слова сыпались на голову, как камни, — череп уже растаскивали по кускам усталость и боль. «Но срываться на низших духах — это позор для демона», — она миновала лишенный лампочки фонарь, у которого сношалась парочка бесов. Её ответ на последний вопрос утонул в стонах наслаждения и лихом свисте компании, надвигающейся на её отрядец. Их лица были искажены самыми примитивными, оттого без слов понятными намерениями. Аманда тут же остановилась. Яичные приспешники врезались в её ноги. Парочка милующихся прерывать своё наслаждение из-за очередных разборок отнюдь не собиралась. Пятеро местных разбойников — хотя так можно характеризовать всё население района — представляли из себя смешанную группу из бесов и грешников. Каждый держал какое-нибудь оружие: обломок трубы, дерева, запятнанную кровью и ошметками чьих-то мозгов биту, ржавые цепи и просто разбитую бутылку из-под рома. Их глаза горели жадностью, полыхали похотью и жаждой крови. Неутолимой после первой пролитой, опробованной на вкус капли. — Хей, бэйба, это чё за лохи с тобой ошиваются?! — низкий, скрюченный, как саксофон, грешник указал на её лицо обломком шипастой ветки. Её ответом послужила изогнутая в презрительном пренебрежении бровь и невысказанная мысль: «Имбецил — не праведник, не вымрет. Что это создание сказало? Ни слова не понимаю из этой тарабанщины». — Ты глянь, делАвая шлюха, а! — бурый бес с короткими черными рожками демонстративно поиграл трубой в проворных, как лапки таракана, ручонках. — Бровями играется! — Тык это, может, она того, хочет, чтоб ты её того… — высокий, круглый, как колесо телеги, демон почесал окровавленной дубиной плешивую макушку, отливающую трупно-фиолетовым под багряным гнетом адского солнца. — Хочет или нет, спрашивать не будем! — самый маленький из них едва доставал круглому товарищу до бедра. Однако этот черт с всколоченными клоками волос, похожими на шерсть плешивого больного кота, смотрел на Аманду особенно злобно. Его крохотные глазки слезились гноем, а зубов явно не доставало до полного набора. Цепи звякнули в обломанных в уличных боях когтях. — Вывернем кошелек и пизду! — Ты как всегда такое скажешь, босс… — обросший бородавками и жиром грешник потряс бутылкой, как пьяный дирижер вилкой в баре, представляя, что находится перед своим оркестром. Разорванная рубаха демонстрировала всем темно-синие заросли волос. — Вот оно как, когда умный… «Видимо обладание зародышем мозга, отвечающего за связанную речь, здесь считается высшей мерой образованности», — злость не разгорелась в ней — это был давно мертвый огонь среди льдов души, в которой уже погибли все поддерживавшие его когда-то эмоции. Лишь слегка колыхала спокойствие эта вынужденная невозможность попасть домой сейчас же. — Уходите, пока можете передвигать конечностями, — стальное спокойствие в миг рассекло их смех надвое, как меч рыцаря нерадивого шута, слишком дерзко сострившего. Маленький злобный чёрт резко, словно из табакерки, выскочил вперед, позвякивая цепью. Он замахнулся для удара по ногам, но Аманда внезапно подскочила на манер делающей антраша балерины. Её юбка взметнулась, как и рука, высвободившая волосы из клетки заколки. Бросок — острые шпильки идеально точно вошли в глазницы маленького злобного противника. Послышался взрыв смрадных ругательств, вопль страшной боли. Грешник с бородавками бросился ловить босса, точно кавалер потерявшую сознание возлюбленную. Лоск пещерной дерзости смыли кровь и гной, истекающие смешанными струями из пустых глазниц, откуда торчали две золотые заколки. Третью Аманда подкинула в руке и изящно поймала, указав острием на колесообразного демона. — Я сказала, уйдите прочь. Делаю последнее предупреждение, которое оставит ваши внутренности при вас. «Слово «утроба» слишком непонятное для заурядных представителей этого сорта местного навоза», — она презирала подобных больше всего — они были вытесанным из гнилой плоти и намерений воплощением тех, чьи головы Аластор бросил к её ногам как доказательно своего безумия. Если угодно, любви. Это были те, кто воспользуется беззащитностью существа самым зверским образом без малейшего зазрения совести. — «Я обещала себе не убивать. Но из каждого правила…» Аманда, обхватив огненной змеей дубину колесообразного демона, подожгла её, пока две другие в одночасье обратили в прах его одежду, а четвертая укусила язык пламенными клыками. Легкое усиление темной энергии — и трупно-фиолетовая плешь макушки срывается пеплом полыхающих волос, возносится вонью копченной плоти в могильный мрак небес. «… всегда есть одно или два исключения, ибо аксиому жизни я вывести не успела…» Из её белоснежной кожи тонких рук вырвались светло-розовые шипы. Самый короткий и острый разрывал запястье — самый длинный и разящий выходил ближе к изгибу локтя. Всего их было три на каждой руке. Шипастая ветка была ничтожной палочкой в сравнении со сталью этих отростков, превративших и жалкое оружие, и самого похожего на саксофон грешника в винегрет из костей, органов и мяса, залитый желчью и прочими жидкостями тела. «… однако урок вынесла — не допускать повторение моего унижения…» Бородавчатый грешник, схоронив голову боса в своих складках, пятился от Аманды. Но он, точно запутавшаяся в сети муха, лишь слабо, ведомый инстинктом, но не надеждой, брыкался, выставлял вперед жирные лапки, грозил бутылкой, точно теми прозрачными крыльям, которые вскоре тоже приклеились к паутине. Аманда, практически полностью принявшая демонический облик, нависала над ним двухметровой тенью ужасающей сущности. В ней было что-то от банши, которая обрела паучьи черты. Неестественная вытянутость тела укрыта струящимися огненными змеями волос. Ожоги не оставались на безупречной белизне, которая по жару не уступала лаве. Под её ступнями плавились камни, оставляя за ней яркую полосу следа, тянущегося к бородавчатому грешнику и его боссу. Миловавшиеся бесы сбили их с ног безо всякого сожаления. И те, бросившись к ошметкам их товарищей, не успели добежать нескольких шагов. Демоница вытянула тончайшую длину рук, как паук, лениво протянувший лапки к барахтающейся в невидимом море агонии и страха жертве. Розовые когти разрезали воздух свистящим «вжух». Но ладони опустились мягко, практически воздушно на головы тех… кто в миг запылал живыми факелами. Огонь жадно, как измученный голодом человек, пожирал бородавки, смрадную плоть, короткие рожки. Остатки этого пира ложились обгорелыми телами на дорогу, перекрытую выпотрошенными, полторы минуты назад смелыми бандитами. Улица опустела, как город после чумы. Аманда огляделась — её змеи увенчивали голову витиеватой короной адского пламени. В нем не горели острые, закругленные к концам, рога цвета такого невинного, но почему-то подходящими образу ужасного духа. Белки её глаз будто впитали пролитую за годы существования кровь. И только крохотные изумруды зрачков, это маленькое воспоминание о личности, настолько незначительное в сравнении с монструозным силуэтом, что, казалось, будто воплощенная нежность и хрупкость раскололись тем бутоном, что высвобождает пышный цветок. Подождав, пока огонь не оставит ничего от тел, она впитала их энергию. Внутри разлился жидкий, лоснящийся смрад, легший на язык вкусом силы. Той, которую мог даровать лишь Ад. Разрушения. «Они воистину могли бы нанести вред недавно прибывшим душам. Они не слабы, однако, и сильными мой язык, очернённый этой пакостью, не повернется их назвать», — её тело сузилось, руки уменьшились, а рога, запутавшись в пламенных гадах, исчезли. Лишь едва заметные бугорки под куполом алых волос напоминали об их наличии. Повернувшись, она ожидала увидеть, как яичные приспешники катятся по дороге, задевая все фекалии и пачкаясь всеми жидкостями, заливавшими выщербленную каменную полосу. Аманда только приподняла вверх брови в непритворном удивлении, когда одно яйцо в костюмчике вышло вперед и отдало ей честь, точно рядовой генералу. — Босс, вы такая крутая! — Прошу прощения… к-какая? — она оглядела своё тело, прикрытое лишь волосами, так как вся одежда обратилась в прах. Недоверчивым взглядом она пыталась выискать на изрытом рубцами и розовыми пятнами животе признаки «крутости». — Настоящая злодейская злодейка! Тёмный лорд! — второе яйцо подбежало к ней, глядя с обожанием. — Дурак! Босс же женщина! — третье подпрыгнуло на месте, будто бы это оскорбило его лично. — Значит, тёмная леди! — четвёртое уже неслось на всех порах к ничего не понимающей грешнице. При этом тонкие ручки держали её ридикюль, от которого Аманда избавилась еще в начале битвы. — Но босс же бледная… — как бы между прочим заметило пятое, тыкающее осколком от шипастой палки застывшие разводы расплавленной породы. — Скорее бедовая… — её шепот растаял незамеченной приспешниками дымкой аромата розы, тлеющей в золоте французского парфюма. Этот букет распускался настоящей оранжереей в её скромной квартире. Яичные приспешники тут же наполнили склеп тишины топотом и вознёй, чуждыми её дому, как искренний смех безмолвию старого кладбища. Аманда со скрипом затворила дверь. Произошедшая стычка вылетела из головы остатками пожарища, пеплом, который разметал мокрый ветер. Её заботило, как бы дражайшие гости не разнесли ей до основания тот хрупкий уют, построенный годами скрупулезной работы и поисков того, на что отвечает едва-едва трепыхающаяся душа. И не зря, ведь нижайшие духи, в попытке угодить «тёмной леди-боссу», уже сбили торшер на тонкой бронзовой ножке. «Да за какие деяния мне это всё?» — Аманда подняла одной рукой лампу, второй поставила на ноги нерадивого слугу Сэра Пентиуса. — Босс, нам вынести весь дом?! — Тёмная леди, диван тоже брать?! — Красивая и уважаемая женщина, какие будут приказы?! Порывистость их необъяснимой приверженности то ли воле своего господина, то ли проявлению силы в принципе, вызывала закономерные вопросы, ответы на которые, увы, ей знать не хотелось. Решив для начала прикрыть наготу чем-то, кроме волос, Аманда потянула дверцу платяного шкафа и выудила оттуда черное ночное платье и полупрозрачную мрачную дымку тончайшего пеньюара. — Для начала — сидеть смирно и тихо, пока я одеваюсь. Все пятеро яиц тут же запрыгнули на диван. Замерли и замолкли, точно змею увидели. Мысленно усмехнувшись такой метафоре касательно любимого блюда скольких гадов, Аманда скрылась в ванной. Ей хотелось смыть с тела грязь битвы. Окна заколочены досками, а те скрыты от взгляда за тяжелым полотном бежевых штор. Она приняла все меры, чтобы оградить себя от излишнего любопытства соседнего дома, едва ли не наваливающегося на то пятиэтажное, похожее на раздавленную ногой консервную банку сооружение, в котором ей повезло когда-то снять и, позднее, купить себе жилище. За темным деревом двери царила тишина. «Видимо, забавные духи действительно отнеслись к моему приказу со всей надлежащей серьезностью», — мысли стекали раскаленной болью в голове, а легкий шелк — по телу, точно воспоминание о минувших днях, когда даже черный ветер ночи гладил кожу холодом, не раздражающим раскаленную кожу, не палящим её тухлым смрадом тел убитых в очередных разборках демонов. — Когда-нибудь… — звуки тонули в плеске сероватой воды, стекающей на дно фарфоровой ванны. — … это всё закончится… — пеньюар и ночное платье волочатся по выцветшей плитке, миг — стул стал сверкающей шелком тьмой. —… для меня. Плеск сбивающихся в будущее избавление от напряжения капель звенел в тишине крохотной ванной комнаты. Спичечный коробок с покрашенными бежевым стенами, отяжеленными лепниной. Дорическая простота облагораживала невзрачность, не делая её несуразной, как любая роскошь, которая казалась бы в этой кирпичной клетушке нелепицей, точно статуя Венеры Милосской в прихожей убогой лачуги. Лишь только густой лавовый поток красных волос тянулся шлейфом королевы за сгорбленной фигурой раба. Робкого, на которого походила Аманда, прижавшая руки к фиолетовой от синяков груди. — Пока что же есть смысл упиваться сменой обстановки… Никто не курит в лицо, и то ведь благо… Она ощутила, как колени ошпарило жидкостью, похожей на воду, но таковой не являющейся: любой человек сгорел бы до самых костей, погрузись он только в это химическое варево адских соединений. Аманда лишь плавно выдохнула, когда измученное, искалеченное безумием любовника тело оказалась укутано в объятиях горячей магмы местной «воды». Поблескивающая жирными желтыми бликами тусклого света бра в белом абажуре, она казалась расплавленным серебром, в котором застыла мраморная античная красавица. Алые пряди лились по фарфоровому дну. Аманда, точно скульптура неизвестного греческого мастера, застыла во всепоглощающем пламенем пылающих Помпей. Её паникующие мысли, точно несчастные на полотне Брюллова, взирали на раскаленные небеса будущего. Перемены — монструозны. Извержение изменений произошло так неожиданно, слишком быстро, чтобы Аманда смогла хотя бы проникнуться к ним даже самой слабой симпатией. «Как размеренно-спокойно и плавно протекала моя жизнь, точно Стикс, не зависящий ни от каких погодных условий», — тонкие пальцы обмывали острые плечи. — «Чарли теперь не оставит меня давиться моим существованием в покое… как минимум из-за того, что её мягкую политику будет продвигать непримиримым солдатским тоном Вэгги. Её мне не отвадить… Попытаюсь и тут же попаду под подозрение в сговоре с Аластором». Аманда скосила взгляд на кровавый подтек у ключиц. Фальшивая печать мнимого обладания, несуществующей власти. Большим пальцем она поддела объеденный ржавчиной кран. «Возможно, нет, точно, им движет не забота о моём благополучии в этом районе. Пусть он и не любит это признавать, но я ведь дольше его коротаю вечность в Аду. На мой затянувшийся век выпало достаточно потрясений, чтобы этот притон всех земных пороков, в котором меня все знают, уважают и боятся, вдруг сделался для меня зловредным», — обжигающие потоки на теле ещё больше разжигали подозрения в мыслях, едва шевелящихся после слишком многих потрясений одного единственного дня. О, она слишком, к своему спокойствию, хорошо знала Аластора, чтобы приписывать его мотивам подтекст бескорыстности. В духоте со влагой роз и терпкостью мокрого аромата горькости дыма после дождя, Аманда, зачерпнув в раскрытые ладони воды, в который раз переворачивала в голове неподвижный монолит факта: Её любовник — это самое эгоистичное, эгоцентричное, элементарно лишенное эмпатии существо, которое принимала в свою горящую тьму адская утроба. «Но всё равно уста поют латынь Катулла, в которую он облачил уродливую истину необъяснимых чувств», — жидкость разбилась о лицо и влажными осколками осыпалась на измученную грудь. Читаю в насмешливом взоре Обман, и притворство, и торг… Но есть упоенье в позоре И есть в униженьи восторг! «Вероятно, то безумие, всепоглощающее отсутствие сдержанности, завернутое в наряд американского джентльмена, меня пленяют теми вспышками характера, которого я лишена ввиду того, что у меня от моей души остались одни лишь кожа да кости, которые и есть мое тело», — Аманда разбросала жемчуга капель по шее, похожей на истоптанное поле баталии, прежде чем потянула руку к пене. Контрабанда из мира людей, это то, что спасало её от дряни, которой предприимчивые демонюги травили покупателей. Пара капель привнесла во влажную полутьму свежесть лавандовых полей. — «Ему хочется держать меня рядом, как любовнику из пьес милую подругу, ради которой он готов отказаться от всего, претвориться хоть слугой, лишь бы видеть её нежный лик. Однако Аластор не страдает недугом жертвенности, а я — стойкости. Иначе пресекла бы его манипуляции этого макиавеллиста в ту же секунду, когда узнала о том, что он, предварительно меня не испросив, поменял мой адрес проживания». Аманда задохнулась в мыслях и эфирной лаванде, когда радио-голос с помехами возвестил: — Весьма симпатичная горка трупов. Я оценил. — Ох! Катись ты к чёрту! Зачем так пугать?! — За твоей непревзойденной реакцией, моя пассивная дорогая, — он включил раздражающий закадровый смех. Перелив множества веселых голосов слишком чужд выцвеченному одиночеству, обезличенной тишине ванной-коробки. Эффект казался эхом до холодных мурашек тонкого хохота в лабиринте заброшенной усадьбы. Бежевая шторка не колыхалась. — Компенсирую твою неуемную активность. Аманда слегка повернула голову. Аластор стоял, прислонившись к косяку двери. Одна рука на трости, вторая поправляет монокль. Мутно-красное стекло кажется блеклой тенью в сравнении с его глазами, отражающими инферно бесконтрольных страстей. В его сторону полетели ленивые капли. Она не стала спрашивать, какого черта он забыл о приличиях, наличии двери и её личного пространства. Он стирал границы дозволенного лакированной туфлей, размазывал эти дрожащие линии полу её квартиры, в которой он был и желанным, и непрошеным гостем. В зависимости от его настроения. Магическую защиту повелитель обходил играючи. — Будь ты более энергична, мы бы заставили Преисподнюю есть с наших рук, — Аластор, усмехаясь криво и всё менее естественно, стаскивал с серого лица маску наигранности, а с плеч — красный камзол. Он лег поверх шелка её ночных одежд, которых его когти коснулись с практически любовным почтением. — Ты когда-то могла статья повелителем. — Отнюдь. Ты бы не взял себе в коллеги второго консула, Аластор. Первый среди равных — это не про тебя. Аманда смотрела, как он вытягивает из кармана брюк портсигар. Сатанинская ухмылка расчертила желтозубой лентой серое лицо, когда он прикусил фильтр сигареты. — Ты слишком хорошо меня знаешь, mi amor, это даже почти скучно. Аластор склонился над ней двухметровой тенью. — Не льсти себе, mon cher démon, ты слишком мало о себе рассказываешь, чтобы я могла похвастаться наличием карты лабиринта твоей души. Она приподняла влажной рукой мокрую прядь, которая, взвившись огненной змеей, укусила кончик сигареты. Тонкий дымок взвился в воздухе, разорванном тяжелым звуком глубокого поцелуя. Его когти клеткой пленили её мокрый подбородок. Его зубы лезвием гильотины опустились на нижнюю губу. Его язык петлей висельника душил её язык. — Обо мне говорить нечего… интересного в моей жизни всё равно происходит мало, — Аластор опустился на корточки рядом с белой фарфоровой ванной. — Сплошной фарс в «Хазбине» отвлекает на какой-то краткий миг от скуки. Однако, Преисподняя уже не та, что была в тридцатых. — Ты еще двадцатые не застал. Мы жили за баррикадами, а те, кто дотягивал до следующего утра, умывали лицо вчерашней кровью, — Аманда, обхватив кольцом рук колени, смотрела на мужчину. Его алая рубашка практически сливалась по цвету с заостренными у концов волосами, ниспадающими до плеч. Чуть ниже рукава перетягивали черные ремни подтяжек. Наличие подобного аксессуара её вовсе не удивляло: любовник был тощ, как заморенный голодом заключенный. Нужно пожелать его портному пережить следующую ангельскую чистку, потому что его умение творило чудеса, подгоняя верхнюю одежду под внешнюю хрупкость Аластора. Однако рубашки, все же, смотрелись на нем выигрышно лишь под камзолом. Без него сорочка свисала уставшими складками с изможденной груди. — Ну, в двадцатые я тоже по примеру графини Батори принимал кровавые ванны, — его когтистая лапа в черных перчатках пауком зацепилась за белый бортик. Холодная насмешливость смотрела на её безжизненную апатию очищенной от всяческого притворства жестокостью. Холодностью неосвещенной тьмы её древнего подъезда, омытого останками новых-старых жильцов, расчерченного мочой, калом, кровью вдоль и поперек. — Поэтому не ты одна развлекалась, my dear deer… — Напомню, к сведению, я выживала, — Аманда закатила глаза, а Аластор выпустил пахнущий сушенным черносливом дым в серый от времени и трещин потолок. — Я не алчу крови и власти. — Зря, зря, зря! Ты упускаешь шанс отведать лучшего в мире нектара, — он поддался вперёд, и его лицо, претерпевая гротескные изменения, теперь напоминало чучело оленя, изготовленное слепым таксидермистом. — Нет ничего слаще, и ценнее тоже не найти той власти, что дарует оружие в руках. Будь это банальный револьвер или сильная магия, — однако, суть и цель этого предмета предельно ясны: дать владельцу право распоряжаться жизнью и смертью. Его тон улетел со свистом в холодный ад, куда он тащил её не сопротивляющееся сознание, как Аид, жаждущий заключить Персефону навеки в унылости стенания бесплотных теней. В Тартаре Аластора томились первозданные титаны человечества. Жестокость. Злоба. Садизм. Аманда была безвольной жертвой. Безвольной, но непокорённой. И дала она ему это понять, когда вместо поцелуя, он получил в лицо сгусток пены. — Чертовка! — Дьявол! Они встретились взглядами. Сухое похрустывание их голосов сойдет за смех. Вскоре Аластор разделил с ней ванную. Они сидели друг напротив друга. По гладкому мрамору её тела стекали серые капли, незаметные на рассеченном граните его кожи. Продолжая курить, он одной рукой дерзко гладил её щиколотку остриём неопрятных когтей. «Какая дурость мешает ему заняться ногтями… и зубами?» — Аманда, устав вопрошать его, отвечающего бессодержательными смешками, продолжала обращаться к себе голосом ещё барахтающегося, полуживого любопытства. Тем временем, его нестирильные руки настойчиво проделывали болезненный путь от щиколотки до внутренней стороны бедра, отмечая маршрут протяжной царапиной. — Оставь свои немытые лапы при себе! — Аманда цыкнула с усталым раздражением и хорошенько шлёпнула его по ладони. — Мне уже тошно повторять, что, пока ты не приведешь в надлежащий вид ногти, туда я тебе их сунуть не позволю! Аластор только гортанно усмехнулся, но руку убрал. Его голос звучал переливом салонного пианино. Она всегда отмечала, что, когда любовник оставляет свою радио-трость, его становится приятно слушать. «Полагаю, в своё время он получал множество писем от поклонниц его дикторского таланта», — она не лезла дерзновенным любопытством в интимную часть чего прошлого. Вместо этого, поддавшись вперёд, разрезала застывшее серебро «воды». Круги обдавали легкими ударами его торс, её копчик, его черные когти на её тонкой талии, её белые паучьи руки в цепочке объятий на его шее. — Только тихо, приспешники Сэра Пентиуса не должны прознать о том, какой способ облачения в домашний костюм я изобрела, — её слова опустились ожерельем поцелуев на его шею. Аластору пришлось закрутить стон. — Ты должна дать эту рекомендацию себе, — он пустил дым в её плечо, уткнувшись в покатую белизну носом. — Ты стонешь громче… — Ложь и провокация… — Я говорю правду и только её… Остриё его страсти пронзило тонкую мембрану кожи зубами. Стоило Аманде начать двигаться на нём, как Аластор тут же впился глубже в это проклятье — плечо, манящее его головокружительной белизной атласа. Она ощущала, как он жаждет разодрать мягкую нежность, тонкую кожицу плода, скрывающую прелестную мякоть и кровавый сок. Сигарета дотлевала на полу. Аманда рассыпалась пеплом сгоревших эмоций на нём. Обезумевший, поглощённый бесконтрольными порывами, он оставлял горечь гниющего мяса на её губах при каждом рваном поцелуе. Пытаясь затопить её стоны близостью языков, он лишь вплетал своё рвущееся через край желание с её спокойным наслаждением. Их тела скользили в кипящей кислоте. Изрубленная шрамами спина терлась о белый фарфор. Пряди его волос неотделимы от её. Двигаясь то медленно, то быстро, она доводила любовника до голодного восторга. Им кровоточили десять протяжных линий царапин на спине, заклейменное его зубами плечо, обагрённое множеством тонких красных лент, стекающих в «воду». Сплетаясь в млеющем от пара яде, они обвивали тела двух адских любовников — эти чертовски разные души, сцепившиеся с жадностью голодных зверей в экстазе смертоносной схватки тел. Источник расслабленности её сознания и чистоты плоти вышел через покатые края и, рассыпаясь серебряными франками капель по полу, звоном заглушали мужское, мученическое стенание. Аластор агонизировал в преддверии конца этого любовного танца. И, внезапно, поддавшись вперед, он толкнул любовницу в воду, оказываясь сверху. Путаясь в её волосах и нечистом жаре своего дыхания, он упивался вкусом власти, когда Аманда на несколько мгновений обнажила перед ним лицо нежной, умирающей от наслаждения женщины, вышедшей из своей мраморной оболочки… Вскоре они сидели в маленькой гостиной. Аластор занял двухместный скрипучий диван со старой, но приличного вида серой обивкой. Он навалился спиной на черную подушку у плавного полукруга спинки, постепенно перетекающей в подлокотник полированного светло-шоколадного ореха. На его коленях расположилась Аманда в своём чёрном пеньюаре. Она знала, что у него случалось помутнение рассудка жаждой крови и близости, когда он видел её в этих шёлковых оковах. Даже сейчас он взял с неё суровое обещание, что она наденет эту «соблазнительную вторую кожу» на свою «не менее очаровательную, просто несколько более светлую» этой ночью в отеле. Сам мужчина остался в брюках и рубашке, пока камзол покоился на спинке одинокого стула, шаткого, как и нервы Аластора после непродолжительной беседы с яичными приспешниками… Аманде удалось загнать их на уборку в ванной. «После будьте столь любезны, соберите на кухне… весь сервиз, аккуратно заверните его в бумагу и разложите по коробкам», — она рукой указала на предварительно подготовленные вещи. Приказ выиграл их близости передышку в еще двадцать с лишним минут. — Я помню, как ты мне сервировала китайский «Молочный улун» в этом сервизе, — его голос ложился теплом на шею, как и полотенце на её волосы. — Это был прекрасный вечер… — Пока его не испортили соседи, не вовремя решившие выяснять, чья очередь идти за опиумом. — Тебе всенепременно нужно опорочить красивый момент, или так выходит ненарочно? — он произнёс это практически с мученической обречённостью учителя, уставшего повторять десять раз одно и то же правило, слыша и на одиннадцатый раз проклятое: «не знаю». — Так выходит естественно, — Аманда говорила тихо, практически шептала: до чего мягко он водил по её тяжелым волосам, с какой бережной нежностью его нос задевал шею, отвечающую чувствительностью на каждую крупицу близости, тающую на горячей коже быстрым поцелуем. — Ведь всё было так. — Я рекомендую тебе помнить нас, а не ничтожеств, которые мешают жить и себе, и нам. Аластор проводил по её волосам полотенцем с несвойственной его характеру мягкостью. В этом жесте скрывалось даже некое благоговение, ощутимое лишь тогда, когда его пальцы касались затылка. Дрожь рук художника, осмелившегося коснуться музы. Спёртое дыхание поэта, ухватившего рифму. Запал музыканта, нашедшего подход к сложной симфонии. Словно пальцами по струнам скрипки, повелитель оглаживал полотенцем сверху вниз лоснящийся красный шелк. Аманда ненавидела свои локоны, но любила его трепетное отношение к ним, выраженное в бесконечных комплиментах бескрайнего восхваления мягкости, запаха, красоты… «Негодяй, достойный растерзания, тот, кто осмелится поносить этот чистейший пурпур…» — это был один из первых его комплиментов, которыми он осыпал её лицо вместе с поцелуями. — Ты возьмешь тот граммофон? Аманде пришлось моргнуть несколько раз, чтобы прийти в себя. Приложив ладонь ко лбу с неимоверной усталостью из-за несправедливо долгого дня, она медленно кивнула. Пальцы другой разглаживали гармошку складок у колена. — И тебе еще в голову пришло спросить? Разумеется. Я за него отдала немало. Пластинки тоже не забавы ради собирала, — она услышала, как мокрое полотенце приземлилось на пол, а его руки — на завышенную талию. Пояс, расшитый рюшами, будто бы вырезанными из тончайших листов золота, вогнутым полукругом окаймлял грудь. Теперь длинные пальцы любовника закрывали ее практически полностью. — И мы ведь исполнили первый танец под одну из них… — «Beautiful Heaven» в исполнении неподражемой Deanna Durbin. Разве это было не прекрасно? — настойчивое давление у груди, вынуждающее сказать «да», которое сорвалось с губ Аманды неуловимым мотыльком истинной радости. Той, хрупкой, сгорающей в огне жизни со скоростью пересекающего обозримое небо метеора. — Ты была в белом платье с серебристой бахромой, mi amor, — Аластор вдруг резко поднялся. И никакие удивленные возгласы, упрекающие взгляды и хрупкие протесты не могли сломить его волю к исполнению его желаний. Его безумной жажды его воображаемой, его безупречной жизни. Чёрный пеньюар взметнулся крыльям пробудившегося на надгробии ворона. Аманда издала шорох иссушенного со скрюченными ветвями, скрипучего дерева. Аластор усмехался, точно дьявольский гробовщик. Они закружились по плачущим старым сухим деревом половицам. По их фигурам скользили и тут же спадали красные тени. Мокрые змеи волос липли к спине, а её грудь — к алой рубашке, свисающей неровными, бугристыми складками. Музыки нет. Но её жизнеутверждающий мотив разливается по венам расплавленным электричеством, бьет в каждом суставе разрядом, требованием к решительному действию. Аманда забывалась в Аласторе, как сотню, тысячу, миллион раз до этого вечера кровавых ванн, мокрых сигарет и красных теней. «Ты — мой рай в этом аду», — шептал её взгляд. Он улавливал это тихое воззвание. Он внимал ему широкой улыбкой, торжественной возвещающий: «Ты мой — потерянный и возвращенный рай». — Скажи… — Я… — … ты же знаешь, мы в своём грехе едины и одни… — … тебя люблю, каким бы ты не был. Сплелись в объятиях тела и слова.

***

Аманда продолжала нести свою верную, не всегда легкую службу в отеле «Хазбин». Усложнял её задачи отнюдь не значительный документооборот — такового здесь, ввиду отсутствия постояльцев, в принципе не было. Чарли и Вэгги приспособили её как ассистентку на «массовых помешательствах», как про себя успела обозвать грешница до жути и изжоги забавные попытки принцессы искупить души при помощи весьма… неординарных методов. В глазах некогда убежденной католички. «Весьма сомнительно, что прыжки на чьи-то руки спиной вперед послужат поводом для заплутавшего в лабиринте собственных пороков, вселенского зла, вдруг осознать, какой поворот ведет к выходу», — думала она, но нехотя поправляла юбку, следуя больше просьбе монаршей особы, чем истинному «приказу», каковые больше раздавала Вэгги. В этих священнодействиях гению принцессы приходилось принимать участие сквозь тернии «не желаю». Даже на работу сослаться невозможно — её попросту нет. Одного лишь Аластора невозможно было прогнуть под местную систему правил. Он устанавливал свои, и Чарли не осмеливалась долго спорить. «В силу ли характера, либо же практического подхода? Если быть крайне откровенной и до безобразия честной, то я полагаю, в её душе бурлит адское варево из обоих намерений. В конце концов, лишь ему под силу исполнять роль прораба в этом сколь старинном, столь и шатком особняке», — она издали смотрела на статный профиль любовника и бесхитростные линии силуэта Чарли. Аманда отныне делила с ним не только время ночи, но и сна, и даже завтрака. Он проскальзывал в её покои тенью тайного покровителя, пока все находились в блаженном неведении касательно бушующих каждую ночью бурь страстей. Один лишь усталый, но пронзительный, как хирургическая игла, взгляд Хаска выковыривал из её сердца правду о безжалостном владельце его души. «Мою он не заполучит никогда», — она ощущала, как возрастает его жажда, тянется к её лёгким, точно угарный газ пожара, полыхающего под её ступнями, содравшего с них кожу и плоть. Только она не успела ощутить эту агонию. Не свою — она коптится на этом медленном огне уже столетие — его. Осколки этого страдания не смогла вытянуть ни одна из её попыток переговорить: Аластор упорно заглушал голос радио-помехами, включал закадровый смех, либо просто, без обиняков, отказывал ей в привилегии узнать его иную часть. Ту, что не была защищена древней магией, вуду и радио-помехами. Ту, что даже в Преисподней называют — слабостями. Разумеется, прилагательное каждый добавляет по вкусу. Аманда отказалась от сделки вновь. Аластор, оставив обиду недопитой чашкой кофе, стал единым со тьмой извилистых коридоров. Она не успела потянуться к книге, чтобы заглушить свои страдания чужими, как вдруг дверь беспардонно распахнулась, и на неё едва ли не навалилась принцесса Ада. — Чар… — первые звуки имени сорвались с губ, а «Британик» Расина упал на колени. Ладонями неугомонная обхватила подлокотники кресла, в котором ровной струной восседала Аманда, едва ли не носом касающаяся белоснежного лица. Мягкое как пастила. Чарли поддалась вперед, оттесняя нетактильную грешницу ближе к потёртой временем и их с Аластором полыхающим вожделением спинке. — Ама…!!! — слова смешались со свистом дыхания. — Я внимательно слушаю… — вздох слился с тишиной. — Чарли… — Я знаю, как ты можешь искупить грехи!