Глава II

Янтарные лучи солнца щекочут лицо, их лениво отгоняют рукой, но ненадолго, никак не прогоняя. Медовые блики падают на волосы, оставаясь там желтыми бутонами. Всё замирает в ожидании: песок – лёгких, мелких волн, которые он готов впитать без остатка. Бриджит неторопливо откидывается на камень, ладонями ловя ускользающий жар нагретой поверхности. Вода никогда не шумит, она молчалива, не дождешься от нее лишнего звука. Но сейчас она заходится в пузырях, как в смехе. Не знающему могло показаться, что это иллюзия жары, пустой обман зноя. Бриджит громко, почти смеясь, хмыкает, потряхивая ногой. Ненужный пафос – его любимое занятие. Даже если это их сотая встреча, он всегда будет излишне кичливым. Но Бриджит это не раздражало, а заставляло тихо, насмешливо смеяться, пока её не слышат. Лениво улыбнувшись лучам, заливающим мир, Бриджит поднимает голову, закрывая глаза, и ждёт, готовая издевательски хихикать. Это давно уже стало игрой. Всё, что становится монотонной привычкой, мигом превращается в банальную скуку для неё. Многие привыкают и – о, ужас – влюбляются в паршивую обыденность. Для таких она становится самым большим кайфом в жизни. А Бриджит тянет смеяться от людской глупости и разбивать ногами сухую землю от горечи этой ситуации. У голой ноги раздалось шипение, слишком навязчивое и громкое. Или нечто похожее на шипение. Раздражённо цокнув, Бриджит с жалостью взглянула в сторону. Весьма банальная попытка прогнать её. Злая морская тварь гладко скользила по воде; простого человека она бы без сомнений укусила, отравляя без всяких сожалений. Но сейчас ядовитая дрянь просто пугала. Морща нос, Бриджит уверенно пинает ее, тихо бурча, что не будет даже считать это попыткой. Её услышали. Глухой плеск воды рядом – знак чужого явления. День стремительно тает, оставаясь лёгкими каплями на руках. Бриджит с великим удовольствием сидела бы здесь сколько угодно, но ей просто не позволят. Станут бесконечно причитать, что время, которое он тратит на неё, – бесконечно упущенные возможности. Бриджит просто благоразумно молчит, что это лишь его осознанный выбор. Пока ещё не время об этом. Для Азула явно тесны рамки простого морского духа. Слишком алчный, что просто не может довольствоваться такой мелочью. Бриджит всегда смеялась над тем, как жадно блестели его глаза порой в их беседах. Ей часто бывало весело, но в такие разы это была особенная радость. Доступная только ей, хотя Азул всегда против её маленьких развлечений. Бонди не выдумывал ничего нового и соткал лоа морей из морской пены да перламутра жемчужин, прячущихся в песке под защитой океанских раковин. Из чистейшей голубой воды буйных волн, фиолетового неба вечерней бури. Из горьких чернил осьминогов и каракатиц. Хотелось без конца облизывать губы, собирая с них такую же горькую, почерневшую соль. Высказав фривольную мысль однажды, рассмеявшись на смущенное раздражение, Бриджит заметила, что не упомянула, чьи губы они имела в виду. В тот раз её, вроде, выгнали и настойчиво просили не возвращаться. Но Бриджит снова здесь, снова говорит, что думает, снова лукавит в каждой лёгкой своей ухмылке. Заговорив, вернее вступив в перепалку, с ней однажды, Азул боле никогда не лишиться капризного, своевольного лоа. Никогда – пока настроение Бриджит не изменит направления. Сегодня она щедро дарует дождь, но завтра – выжигает абсолютно всё в ближайшей округе. И с этим ничего не поделать: - Ты снова здесь, – голос Азула пылает таким притворным недовольством, что не получается даже возмутиться. Также обманчиво, как он. Бриджит тянет обе ноги, будто стараясь коснуться одной из многих чужих "рук", прячущихся за кромкой воды. Но трогает лишь похолодевший кристалл моря. Азул просто не позволяет ей такой вольности. Одно из немногих, что он может запрещать. Игриво закатывая глаза, Бриджит склоняет плечи к вечно серьезному духу. Такому же, как она, но совершенно другому: - Я снова здесь~ – ее голос никогда не был медовой сладостью. Слишком громкий, слишком высокий, слишком звенящий, как грозовые капли, разбивающиеся о землю. – И ты мне рад. Это может быть абсолютной неправдой, но тон Бриджит заставляет сомневаться в её лжи. Хотя Азул точно уверен в её в двуличии. Просто перед ним сидит петро, каждая фраза которых – откровенный обман. И он ощущает его слишком хорошо, будто может прикоснуться аккуратными, нежными пальцами: - Откуда такие выводы? – Азул ведёт с ней разговор осторожно, никогда не говоря лишнего. За него это с лихвой делает Бриджит. Она говорит всё и в то же время ничего, смеясь своим, разрушающим любую тишину смехом. Возможно, Азулу нравилось, когда она заливалась им. Он не был похож ни на один другой звук. Вот и сейчас Бриджит снова смеялась, поднимая голову к пустому небу. - Потому что ты здесь~ - Ждал, когда ты уйдешь. Азул всегда так забавно говорил о своем безразличии, что Бриджит желала слушать его снова и снова. Именно этим она и занималась. Слушала со жгучим, как её огонь, интересом, а после разрушала весь бессмысленный монолог одной ядовитой фразой. - Я не уходила, потому что знала, что ты придёшь, – в бессмысленных фразах крылось больше всего смысла. Последовательную изящную логику Азула этот принцип раздражал. – а пришел ты, потому что я здесь. Прямолинейность Бриджит отрезает все возможные лукавые ответы. Снова дразнит, снова выигрывает. Будто она хозяйничает в море, а не Азул. Каждым движением и словом заставляет захлёбываться в своей же воде. Бриджит спрыгивает к нему с излюбленного валуна. Ей воды по колено, морскому владыке – и подавно меньше, но он держится на расстоянии. Чтобы ненароком не коснуться её пламенеющей руки. Ногами Бриджит разрезает воду, идя вдалеке, но всё же вдоль берега. Куда-нибудь к острым скалам, где притаился морской краб: сейчас он не посмеет и сдвинуться с места. Будто плывет. Плывет неспешно, оттого удивительнее. Но Бриджит не останавливается, прекрасно зная, что за ней последуют. Азул ещё не признался сам себе в самом страшном: он шел против своей идеальной логики. Бриджит просто ждала, когда же шипы осознания вонзятся ему мелкими занозами куда-нибудь под рёбра: - Надоело портить жизнь смертным? – раздается рядом, но всё же далеко. Не горячим шепотом на ухо, а ветер сухо доносит слова издали. Азул холоднее, чем что-либо в теплом порту Радости. На дне любого водоема, даже мелкой речушки, мало света и совсем нет огня. И оттого его жители превращаются в льдистый жемчуг, обтесанный жестокими течениями или волнами. А Бриджит не боится холода, потому что она сама огонь, то вспыхивающий, то угасающий. И горячим своим дыханием может растопить самый большой айсберг. Да только таких благочестивых поступков никогда не зарождалось в её циничной душе. Лишь так, простой интерес к глыбинам льда. Тяга к нарушению их спокойного, идеально рассчитанного бытия: - Да, – без уловок, прямолинейно отвечает Бриджит, пожимая плечами. Резко, она разворачивается, с ленивой уверенностью указывая на Азула. Большой круг по воде – расстояние стало незаметно меньше. – поэтому я порчу её тебе. - Я так и подумал, – за Азулом последнее вкрадчивое слово, но он не выиграл. Победить Бриджит возможно только, если она сама этого захочет и милостиво разрешит. Милосердие, милосердная не те слова, не про нее. Едкость, едкая, пожалуй. Обжигающая своими словами. Даже своим молчанием Бриджит оставляла навсегда надменные ожоги. У Азула тоже остается шрам от каждого их диалога. Их не видно. Знает о них Бриджит или нет – она ни словом не обмолвилась. Хотя не существовало чего-то такого, о чем она бы не знала. Ей известно всё, потому что везде всунут её нос. И Бриджит с удовольствием говорила об этом. Каждая шутливая фраза о том, что умнее её не сыскать. Она непременно сыскала бы кару всевышних, будь смертной. Хотя Бриджит и не верила бы ни в одного лоа, будь ей отмерен срок чуть больше пяти десятилетий, а не в целую вечность. Она говорила – журчание волн, бьющихся о песок, останавливалось. Нагло появлялась, и изумрудная вода не покрывалась пузырящейся пеной. Бриджит могла спорить, молнии предупреждающе рокотали, а море, прежде спокойное, превращалось в бушующий океан. Азул не знал этому объяснения, даже стараясь, не находил. Это не буйство гроз. Это прихоти воды. Но нежданно они пропитались тем же ядом, что серые дымные тучи. Каждая их встреча, а следом за ней мимолетная перепалка стала ядом. Смертельным, желанным. Зависимость. Для обоих. От которой Бриджит не откажется, а Азул сделает это лишь на словах: - Знаешь, иногда надо выбираться к людям, – круг на воде. Может, это рыба, вильнувшая рядом хвостом, может, ещё что-нибудь кроме нее. Но Азул слишком не наивен, чтобы отрицать. Даже неочевидное. Бриджит не шагает, но точно становится ближе. Если бы лоа имели запах, то Азул наверняка был бы горькой морской солью с холодными сверкающими гранями. Бриджит чувствует зыбкий песок под ногами, ей может и холодно. Совсем немного. Не скинутый балахон, стащенный с людского рынка, стремительно мок, тяжесть расползалась по рукавам. Человеческий облик слишком интересный, чтобы бросить его, но слишком жалкий, чтобы полюбить. Но только так можно затеряться в толпе: - Чтобы ты лично лицезрела их страдания? – Азул говорит слишком красиво и обманчиво мягко для божества. Так говорят деятельные торговцы, у которых дела всегда идут в гору. Азул запросто мог бы быть таким. Но не в этой жизни и не в этом мироздании. Но Бриджит вполне нравится, когда он расчетливо лжет. Гораздо интереснее и симпатичнее тех, кто верит в свой обман. Последние – беспросветные глупцы. - Не только, – Бриджит белая, как облака, но нелёгкая. Как магнолия, но ядовита. Лепестки этого цветка иногда долетали до его моря с людской набережной. Но никогда не отправляли его жизни. – я рассказываю им "небылицы" про разных лоа. Это для них её слова бред и хула, за которую в древние времена точно побили бы палками. Сейчас это не больше, чем шутка, лживость которой возьмутся доказывать лишь глупцы. Бриджит рассказывала истории, кто-то с забавным интересом слушал сказки, другие предпочитали игнорировать. Азул не мог отнести себя ни к одной из двух групп. Он и не смертный: - Как часто там звучит мое имя? – он разворачивается, чтобы в миг пожалеть об этом. В мельчайших подробностях виден чужой острый изгиб губ, вздёрнутый нос, игривый огонек в глазах. Круг на воде был слишком маленький, чтобы его заметить и услышать. А Бриджит оказывается слишком близко – ощутимо тепло её огня. - Постоянно~ Она улыбается недобро, немило. Неискренне. Одними кончиками губ, розовыми искорками в глазах. Насмехается, приподнимая бровь вверх. Бриджит ещё ничего не сказала, но ответ понятен. Лукава она или нет – дернувшиеся от смешка плечи не дают знать: - Что из радостей смертных меня должно заинтересовать? – Азул сводит этот разговор на нет, стараясь не падать в омут чужой совсем непрекрасной красоты. Он слишком разумен, чтобы обращать лишнее внимание на розовое лукавство чужих глаз. Он не глупец, чтобы так легко погибать. Так много, о чем Бриджит могла бы рассказать. Она точно знает, что бы интересовало такое алчущее божество. Деньги, которыми дорожили люди. Азул мог бы стать частью того, живого мира. Лучшей частью. В нем и злая циничность, и подвешенный язык с глупым жеманством обманщика, но нет слепой веры в кого-то кроме себя. Он бы весьма ловко заставлял живые, несчастные, заблудшие в лабиринте хаоса души верить, что их желания исполнимы. Следует просто отдать эту самую душу в его надёжные цепкие щупальца. Как много Бриджит могла рассказать. Но она вещает о другом: - Танцы, – восклицает, заранее предвкушая реакцию. Как бы невзначай, эта темы была выбрана специально. Азул поймет это, потому что не дурак. Но не возмутится и промолчит. Почему, Бриджит отдаленно и снисходительно понимала, но покорно молчала. Не время. Она не умеет ждать, но ради пафоса терпит. Глаза Азула чистые, как ключевая вода. Они божественно – ирония? – сияют на изящном пурпуре кожи. Бриджит всегда с игривым смехом взбалмошного сердцееда и преданностью уверившего воспевала чужую красоту. А в ответ получала самоуверенный ответ. Вот сейчас в его глазах был вопрос, который он не озвучит. Из гордости. Она говорила о том, что ему никогда не узнать и не понять в полной мере. Небрежные пылкие движения, что люди называли танцем. Их маленькая забава, которую они тоже были готовы подарить богам. А Бриджит вполне готова её принимать. И точно также преподносить её другим. Бриджит вскидывает руки. С излишним пафосом. Она всегда ехидно иронизирует над горделивым снобством Азула, но сама ничуть не лучше. Но кто бы мог – и осмелился – ее в этом упрекнуть? Таких не было. Вода стремительно холодела, из чистого кристалла превращаясь в темные воды, в которых и тонут несчастные. Бриджит бы могла танцевать без устали, ступая ногами по шероховатому песку. Но день румяным солнцем на закате падал в море.