Глава III

Огромные нежные лепестки жёлтых магнолий в неспешном танце падали на землю, а после ветром летели к морю. Их хрупкость опасна, неосторожно вздохнешь – цветок развалится на мелкие куски. Слоновые магнолии лучше не трогать, а просто молчаливо наблюдать за их горделивой красотой. Бриджит, скучающе повертев в руке жёлтый лепесток, отбросила его в сторону. Тот плавно, словно большая бабочка, опустился на землю. Что ей дело до маленького мертвого куска дерева. Рядом лежал ещё живой, трепыхающийся цветок, который она сорвала. Пальцами Бриджит провела по его лепесткам, до которых ещё никто не смел касаться. Неаккуратно, быстро, грубо. Но ни один лепесток не упал, лишь мягко зашелестел. - Как долго ты ещё собираешься держать смертных без воды? – мокрые капли на белёсых волосах Азула хотелось смахнуть рукой. Но такого Бриджит не позволяли. Потому что он зануда, отрицающий любой жест привязанности, который она могла подарить. И любые чувства – его, конечно же –, которые убивали чистый разум. Ложь – иллюзия тумана, который приходил в пасмурный день со стороны моря. Ложь – дитя песни мрачных вод. Солёных и переменчивых. Моряки, уходя в мир обмана, боялись не вернуться из морока и захлебнуться в пене обмана. Бриджит была в нем сколько себя помнила, ей прельщала циничность. Азул состоял из сплошной лжи. Ему ведь в своих хождениях и дальних дорогах путешественники сулили жизнь в залог. Оставляя себе лишь надежду. Но жадное море слишком часто прибирало к своим щупальцам невинные души заблудших: - Вот как порадуешь меня чем-нибудь, так сразу же. - Найди себе другое удовольствие, – уже избитая фраза снова и снова пытается задеть самолюбие. Каждый раз зря. Бриджит смеётся, откинувшись руками на камень, и редко обижается. А если и злится на него, то совсем недолго. - Все опротивело, – с ехидной жеманностью пропевает Бриджит. И говорит правду. Ей стало слишком скучно в однообразии своей жизни. И мягкая, добрая судьба свела её с Азулом. Был ли он интересней всех других вещей, что Бриджит пробовала? Нет. Но по туманным, хотя вполне понятным причинам, именно Азул нужен ей. Как кислород огню. – один ты меня радуешь, радость моя. Противно, наигранно любовно тянет обращение к нему. Не хватало только влюбленного румянца. Бриджит паясничает, преувеличивает, беспринципно флиртуют, как это делают земные девицы. Им это предписала жестокая лоа любви. Нравиться другим, как красивые мелкие пташки. Бриджит не пыталась кому-то нравиться. Ей хватало исключительно уверенности в том, что её и так любят. Все вульгарные словечки – попытка вывести из себя. Насмешки – одно из её развлечений. Бриджит медленно, как затаившаяся хищная кошка, наблюдает за Азулом. Он хорош в самообладании. Слишком хорош. Оттого интересней. На нежной пурпурной коже так редко и сложно вызвать лёгкий оттенок румянец. Ценен даже не успех, а любая попытка. Бриджит с каждым разом позволяла себе чуть больше, чем в прошлый раз. Азул закатывает глаза, старательно избегая ее взора. Он у нее не мигающий, слегка сумасшедший. Но всё равно натыкается на него. Бриджит улыбается столь легко и открыто, что мало бы кто поверил в капризную жестокость и полное себялюбие. Сейчас ее жгучий эгоизм требует его. Сдавшись, Азул гордо принимает её глупую игру. В очередной раз: - Когда ты так делаешь, то ещё противнее. Если бы это её задевало. Любое оскорбление Бриджит расценивала, как самый лучший комплимент. А слова признаний ехидно принимала, как данность и обыденность. На всё ответом мог стать её терпкий смех. Смехом своим она складывала грозы и ими жгла небосвод. Магнолия, которую легко мяли в руках, как кусок бумаги, элегантно раскрывая лепестки, полетела в воду: - Да-да-да. – Бриджит наклоняется и подталкивает порхающий по волнам цветок в сторону Азула. Да так и остаётся – чересчур близкой и слишком насмешливой. Одна рука её висела, а пальцы игриво касались кромки воды. Азул молча наблюдает за её ладонью, рядом с которой мокла магнолия. А потом встречается с ней взглядом. Бриджит пытается заглянуть в душу, которой нет за лазурной гладью его глаз. Впрочем, души не было и у нее. Поэтому она и продолжает говорить. – К тому же, почему бы тебе не потребовать от смертных какого-нибудь чуда насчёт воды, о превеликий, о премилосердный? Будто он не думал об этом. Бриджит либо очень хорошо его поняла, либо слишком похожа. Вкусив лишь раз пресладкий сок его речей, все стало ей понятно. И не нужно испить нектар до дна, лишь бы озарение пришло слишком поздно. Когда сладость превратится в яд. Бриджит не нужно это, когда ответы прямо на поверхности. И это означало, что она могла узнать слишком многое. Чего Азул не хотел открывать. Некоторые вещи должны остаться не более, чем секретами, сокрытыми во мраке глубин: - Замечательная мысль. Проблема в том, что воды не останется если жара дальше так и продолжится. - Будто это мои проблемы, – Бриджит пожимает плечами, убирая волосы с глаз. Беззаботно, будто её и не волнует, что происходит вокруг. Скорее всего, ей и правда всё равно. Люди слишком живучи, чтобы умереть, даже если они и истошно кричат об этом постоянно. Азул смотрит на неё осуждающе. Он так привык к своим делам, привык выполнять их идеально. Быть самым лучшим в том, что делает. Бриджит более легкомысленна, прям как ветер, привыкла поступать, как и когда ей захочется. Поэтому все дела оставлены до лучших времён: - Вообще-то, твоя. - Хорошо-хорошо, я подумаю, – тон её слишком очевидно говорил, что эта "чужая" проблема станет проблемой завтрашнего дня. А потом послезавтрашнего. И так до бесконечности. Бриджит думает о другом, о чем-то более приятном и интересном. – Давай так: ты ведь никогда не был в мире смертных, верно? Ей слишком нравился яркий, кричащий мир другой стороны. Стороны людей. У которых были свои радости, горечи, забавные беды. У них было абсолютно все, а они – глупцы – сами об этом и не догадывались. А если и догадывались, то им не нравилась такая жизнь. Чересчур живая, а не эфемерная, которую они восхваляли. Бриджит была готова рассказывать о ней нечестно короткими часами, днями напролет. Если бы только Азул её слушал: - Мне это не нужно, – его извечный ответ. На него стоит лишь закатить глаза да состроить недовольную гримасу. И в ответ услышать не более смешка. - Да ты что... – Бриджит удивляется, наигранно поднимая брови. Сложенные пальцы домиком, а улыбка одним кончиком губ. Противная и знакомая до невозможности. – Я знаю, что морю хватает людей, которые сами к нему приходят, но, Азул, ты теряешь очень многое~ - Да, разумеется, – он подплывает к ней ближе. И начинает говорить таинственно. Бриджит опирается локтем о колено и слушает. Насмешливо, с лёгкой ухмылкой даже в глазах. Азул кладет руки рядом с её ногами, забывая, что он, пожалуй, слишком близко. – Никак не могу рассказать смертным, что их прекрасная богиня грозы не дарует дождя, потому что занята тем, что заигрывает с тем, кто не обращает на нее ни капли внимания. Резко, неожиданно резко, Бриджит откидывает руки назад, ударяя мозолистыми ладонями по острому камню. Почти зло, если бы не её ленивая серьезность во взгляде. Азул скользит, как капли воды, по задумчивым чертам лица, задержавшись на скривившихся губах, а после остановившись на мелко дергающейся ноге. Пока раздался небрежный вопрос: - Что, совсем ни капли? - Абсолютно, – с горькой иронией Азул врёт, как всегда. За иронией должен следовать паршивый сарказм. Но его нет. На этот раз что-то меняется. Бриджит молчит, приподняв голову. Резко становится холоднее, что даже морское существо, никогда не ощущающее тепло, это понимает. - Бонди, слышал какая прелесть? – если бы с неба послышался, то можно было бы поверить, что это негодование всевышнего, а не её прихоть. Но Бриджит не смеётся. Лишь сухо хмыкает, без ответной игривой иронии, вяжущей каждое её слово. Устало потягиваясь, она поднялась и теперь возвышалась, как острая гора. – Азул, ты только что избавил меня от непосильной ношы... Она шипит, как ядовитая разъяренная змея, склоняя голову на бок. Полные губы сжались в тонкую полоску. Бриджит молча вздыхает, под усталостью пряча отвращение. Своим презрительным цокотом она могла бы осушить все ручьи, которые есть в порту Радости. Азул пристально смотрит на нее, невпечатленный сухими эмоциями. У Бриджит душа, как волна, шумная, но его это не пугает. Она, словно буря, свистяще шумит, когда ей что-то не нравится. А сейчас противно стало практически все: - Прошу тебя... – Азул ещё и говорит успокоиться. И тем делает хуже. Если бы слова были ударами, то спокойствие его оказалось самой отрезвляющей пощечиной. После которой хотелось растерзать лицо говорившего. Но Бриджит упрямо не позволяет себе этого. У неё ещё планы великие на Азула. Хотя он вполне заслуживает ее злости. - Придумывать темы для разговора. – будто для нее это было непосильной ношей. Азул – приятный собеседник. Зачастую. Поэтому она сдерживает себя, сжимая руки в карманах. Бриджит улыбается злобно, но не так как всегда. В этот раз ядовито, не смеясь, словно небо озарило громовыми раскатами. Она молчит, хотя и говорит что-то. – Пока! Скачет по камням, не расставляя игриво руки в стороны, как делают маленькие дети. Бриджит злиться. Скорее от того, что сразу же не смогла выказать весь свой гнев. Что Азул – лживый дурак, отрицающий самое банальное. И этим он её раздражал. Следовало забыть о нем поскорее, как о дурном сне. Да только сны не приходят по ночам к всесильным духам. Но это не страшно. Бриджит выкинет его из головы по-другому. Как она делала со всем надоевшим. Это будет просто. Слишком просто, что даже жалко. Но об этом чувстве она подумает как-нибудь в другой раз. Азула раздражала её сумасбродство. Она обиделась просто, потому что захотела. Завтра захочет – вернётся, как делала всегда. Он просто с иронией сказал ей пару слов. Бриджит любила нахальный сарказм, смех и флирт. Он подарил ей его. Первое из этого списка – сарказм. А Бриджит... Просто захотелось вывести его на эмоции. Не получилось. Как и не получалось никогда. Или в большинстве случаев. С последним глухим шагом Бриджит звуки пропадают. Всё вокруг погрузилось в тишину. Азул прошёлся глазами по берегу, по которому, пиная гальку, растворялась в зное одинокая темная фигура. Волны не шумели в такт, касаясь ее ног. Специально встала подальше, чтобы не достали. Море молчало, небо молчало. Лес наверняка тоже затих. Один лишь город продолжал слушать неувядающий джаз. Люди глупы, они умеют лишь предугадывать. Но не чувствовать. А вот чайки замолчали, всем своим крохотным существом ощущая бурю. Наступила предгрозовая тишина, удушающая своей духотой, как толстые кольца шипящего, разозленного удава.