Глава 16: Хогвартс, пишущие перья и первые проблемы

Первый урок. Первая пара. Первое занятие магией. И стоим мы, первогодки, у кабинета Защиты от Тёмных искусств. Лица многих выражали нетерпение. Ещё бы — первый урок магии! Сюзанна расправляла мантию и оглядывалась по сторонам. Падма держала расписание, высматривая в нём что-то только ей понятное. К нам подошли ещё три девочки — тоже первогодки с Рейвенкло. Поздоровались, представились, обозначили, кто откуда — вежливо, спокойно. Их звали Мэнди Броклхерст, Лиза Тёрпин и Софи Беннет. С парнями мы пока не знакомились — они кучковались поодаль и явно были заняты собственным неторопливым «а ты в квиддич играешь?» Интересно, что у слизеринцев происходило почти то же самое: никакой единой фронтовой сплочённости, а наоборот — тихая, почти дипломатичная перегруппировка. Видимо, миф о том, что у них с рождения общее родословное древо и чат в «аристократограмме», слегка преувеличен. И на всём этом весёлом и предвкушающем фоне у меня в голове была только одна мысль: она всё разрушит. Мэриам Стюарт. Радужный апокалипсис с чёртовой гетерохромией. Человек, который, возможно, видит себя спасителем мира, а на деле — скорее уничтожит этот самый мир. Я стояла, прислонившись к стене, и раз за разом мысленно возвращалась к одному сценарию. Банальному. Предсказуемому. Пугающему до щелчков в висках. «Мартышка с гранатой». Вот просто — Мартышка. С. Гранатой. С радужными волосами и с девизом «Я всё исправлю». И главное — ты ведь не знаешь, что она хочет «исправить». Если бы просто спасала Поттера. Или тупо влюбляла в себя преподавателей и попутно всех парней Хогвартса — пожалуйста. Я бы, может, даже попкорн принесла, посмотреть на это шоу. Но у меня было нехорошее предчувствие. Таких, как она, фанфики рождают пачками. Сначала «непонятый Волан-де-Морт», потом «Альбус — настоящий злодей», и вот она уже в тайной комнате варит зелье бессмертия с черепом в руках. И Стюарт себе под нос бубнит, что всё это ради «спасения уходящей с островов магии». А потом — бац! — и у неё своё тайное общество с чёрными плащами, белыми масками и девизом на латыни. И вот уже — авады, Гринготтс, дым, пепел, разруха и подпись на остатках кирпичной стены: «Мэриам была здесь». Я поёжилась. И как бы мне ни хотелось успокоить себя тем, что, мол, «ну это же канонный мир, и ничего такого тут не произойдёт», — внутри всё равно сидело неприятное знание: обычно именно такие персонажи и переворачивали мир. Не потому, что были слишком умными, расчетливыми и способными на тонкую политику, а потому, что их никто не воспринимал всерьез, и у них было много времени на подготовку и реализацию своих планов. Урок ЗОТИ прошёл на удивление спокойно. И даже интересно — что, признаюсь, я не то чтобы ожидала. Профессор Квиринус Квиррелл, тот самый, с тюрбаном, заиканием, фанатичной одержимостью вампирами и реальной одержимостью Тёмным Лордом, оказался куда менее трагикомичным, чем казалось со стороны. Да, он заикался. Но когда говорил взахлёб, с увлечением, заикание переходило в нечто ритмичное. Почти как странный аккомпанемент к лекции. И слушать его, вопреки ожиданиям, было вполне комфортно. Тем более что говорили пока практически ни о чём. Квиррелл рассказывал о магических угрозах, которые подстерегают волшебника буквально на каждом шагу. На улице, в переулках, в лесах и даже дома. Конечно, через каждые пять минут он вспоминал о вампирах. — Е-если, не д-дай М-М-Мерлин, встретите вам-п-пи-пира, то… — и дальше длинная история о том, как вели себя румынские вампиры, и как он «чудом» остался после в живых. В целом, урок был скорее вводным. Нам выдали крошечное задание: прочитать первую главу учебника. Я почти уверена, что добрая половина это проигнорирует. Хотя лично я — уже листала этот учебник и давно. Не потому что «отличница» или «надо», а потому что искала различные чары. Да и моя коллекция знаний о всякой магической живности и растениях — результат моего хобби. Сколько я сделала набросков и написала картин, опираясь на изображения в учебниках. Чего только стоит рисунок красного колпака в розовом бикини, который гонится за бесом по солнечному песчаному пляжу на море. Отец оценил. В общем, учебник — учебником, а воображение у художника — первоисточник знаний. Далее: история магии у всех факультетов разом. Мы стояли перед кабинетом — я, Падма и Сюзанна. Девочки оживлённо болтали, я слушала вполуха, пока не заметила, как к нам уверенным шагом подошли мальчики. Гарри и Рон. — Привет! — бодро поздоровался Рон, немного помахав рукой. — Привет, — повторил Гарри, чуть тише. Но с улыбкой. — Привет, — откликнулась я, и, видя, как мои спутницы моментально замолкают и начинают вежливо-прилично сиять, добавила, — знакомьтесь. Это мои соседки по комнате. Сюзанна Макмиллан и Падма Патил. Сестра Падмы, кстати, учится с вами на одном факультете. — Я Рон Уизли, — бодро представился рыжий. — Ээ… я Гарри. Гарри Поттер, — как-то неловко отозвался Гарри, а потом как будто пожалел, что добавил фамилию. — Приятно познакомиться, — почти хором выдали девочки и восторженно во все глаза уставились на «нашу новую знаменитость». Во взгляде Сюзанны мелькнула плохо скрываемая радость. Патил тоже не собиралась отставать от подруги. — А у тебя… — начала было Падма, но я опередила её, наклонившись чуть ближе: — Твои очки. Их починили? Гарри кивнул. — Ага. Одна девочка. Тоже с первого курса Гриффиндора. Гермиона Грэнджер. Она увидела, что они треснули, и сразу тыкнула палочкой и вот, — он показал рукой нечто неопределённое, но понятное. — Неожиданно быстро, — хмыкнула я. — Видимо, вычитала в учебнике заклинаний ещё летом. — Да уж, — пробормотал Рон. — Она вела себя как самая умная. Не так мерзко, как Стюарт, конечно… — А какой у вас был урок? — Макмиллан робко улыбнулась Гарри. — Мы вот только с ЗОТИ. У нас пара со Слизерином была. И тут я заметила, как Рон скривился, а Гарри вдруг бросил взгляд через плечо. И — вот это было особенно интересно — как вдалеке, возле стены, Драко Малфой посмотрел в нашу сторону. Не просто посмотрел — прожёг взглядом. Свирепо. Презрительно. Как будто Гарри Поттер только что наступил ему на фамильный герб. Ну, или отверг предложение дружбы. Я прищурилась. — Вы, случайно, не поссорились? — Мм… — Гарри замялся, глядя куда-то в сторону. — Ну, может быть немного. — Когда вы успели? — удивилась Падма. — Они же всё время с нами в кабинете были, на занятии. А с начала перерыва прошло только минут десять. — Пересеклись в коридоре, — вмешался Рон. Я усмехнулась. «Ну, конечно. Это же Гриффиндор и Слизерин, а точнее Рон, Гарри и Драко. Для конфликта им достаточно дышать одним воздухом». Я, в принципе, тоже могла бы починить очки Гарри. Но демонстрировать беспалочковую магию в первый же день — идея так себе. А что касается палочки… Тут всё сложно. Дело в том, что когда мы с отцом вернулись домой после покупки палочки, Оскар попросил что-нибудь наколдовать. Отец к этому моменту уже точно знал — чары отслеживания накладываются на дома магглов, а не на палочки. А жилища магов — вроде как остаются под их же ответственность. Плюс наша Поляна находится в Швейцарии, и никакие британские чары тут никто ставить не разрешит. Так вот. Я взяла палочку. Взмахнула — аккуратно, как в инструкциях. И, несмотря на то, что умела творить эти чары невербально, на всякий случай произнесла вслух: — Люмус. И огонёк зажёгся. Да. Зажёгся. Вот только не там. Я моргнула, посмотрела вниз, приподняла палочку другой рукой. Огонёк светился прямо в месте, где дерево касалось моей ладони. Не на кончике как положено, а на месте соприкосновения. Оскар тяжело выдохнул. — Этого-то, Агата, я и боялся… — оказалось, он ожидал чего-то такого. И, как оказалось, не зря. Мы убили на это неприятное открытие несколько часов. Просто чтобы добиться того, чтобы огонёк зажёгся не где-нибудь, а строго на кончике палочки. Не под пальцами, не на рукояти, а именно там, где он, чёрт побери, должен быть. Нашли способ. Один. Сложный, медленный, надёжный и, слава всем магловским богам, рабочий. Я должна очень-очень медленно и очень-очень сосредоточенно представить, что палочка — это часть моей руки. Даже не продолжение — шестой палец. А воздух… воздух я должна вообразить твёрдым. Не просто существующим, не как туман или газ. А как твёрдый предмет. Стена. Стол. Камень. И если я достаточно хорошо погружусь в эту иллюзию — палочка, как часть тела, плюс воздух, как твёрдый объект — заклинание сработает там, где надо. На кончике палочки, как у нормальных волшебников. Вербально или нет зависело только от того, умела ли я уже творить своей уникальной магией чары без слов. Остальное — дикая концентрация. Можно с закрытыми глазами, так даже проще. Но без концентрации — никак. Тут нужна комбинация: воображение — ощущение — намерение — старая добрая «магия на грани самовнушения». Сначала я опасалась, что если представить воздух твёрдым, чары будут застревать в нём. Но нет — они работали точно так, как и должно было по заклинанию: если нужно — загорались на кончике палочки, если нужно — устремлялись вперёд. Отец посоветовал пройтись по заклинаниям первого курса за оставшееся до учёбы время. Я всё это проделала и прогнала чары не просто ради любопытства, а чтобы на уроке случайно не сжечь собственную палочку. А то выкрикну «Инсендио!» — и огонь вспыхнет не в воздухе, а прямо в деревяшке у меня в руке. Тут тебе и минус палочка, и плюс ожёг. Нет, спасибо! Итог за летнюю практику: я могу стабильно применять с палочкой примерно треть чар первого курса. Треть! Остальные — пока либо не получаются вообще, либо требуют такой концентрации, что к моменту срабатывания можно уже и не торопиться: враг, вероятно, уйдёт, отдохнёт, напишет мемуары и вернётся с подкреплением. Дуэлянт из меня точно никакой. Секунд десять на запуск каждого заклинания — это скорее театральное выступление, а не магическая битва. Но! Это система. Сложная, странная, но рабочая. В конце концов, у меня всё ещё есть моя личная магия. На уроке Истории было скучно. Нет, не просто скучно — это была какая-то высшая форма скуки, скука академического порядка, скука с большой буквы «С». Профессор Бинс… этот призрак, кажется, с рождения вещал на одной ноте, как заевший магический граммофон. Монотонно. Без интонаций. Без эмоций. Даже без дыхания, по ощущениям. Хотя, он же мёртв, зачем ему дыхание? Он стоял у доски и вещал. С таким равнодушием и заученностью, что… Лектор колледжа из моей прошлой жизни, на уроках которого не заснуть было достижением уровня «автоматический зачёт», казался по сравнению с этим — комиком с харизмой стендапера. С первой же минуты стало ясно: спать на этих парах я буду. И не потому, что не уважаю предмет, а потому что физически невозможно держать внимание, когда мозг умирает от монотонности. Но это был только первый день, а значит — делать вид, что ты стараешься, ещё имело смысл. Поэтому я достала свой блокнот для рисования и, немного подумав, перо с чернилами. Начала с Сюзанны. Она в этот момент храбро боролась со сном, подперев щёку рукой и изображая интерес. Потом — Падма. У неё лучше получалось изображать интерес, но слипающиеся глаза выдавали её с головой. Когда я закончила, осторожно протянула наброски девочкам. Сюзанна сначала моргнула, потом уставилась, и, кажется, окончательно проснулась. Падма, что всё ещё дремала с открытыми глазами, мельком взглянула, и тоже оживилась. Девочки явно нашли что-то более интересное для обсуждения между собой, чем усыпляющая лекция призрака. А мне стало легче, потому что я нашла способ выжить. Так прошёл урок: под чернильное шуршание пера, под тихие смешки соседок и под голос, который, кажется, мог бы убаюкать даже тролля. Хуже всего было даже не то, что пара по истории магии превратилась в полтора часа магического гипноза, а то, что после обеда нас ждала ещё одна такая же. Вторая пара Бинса за день. Это уже не просто издевательство — это покушение на психическую устойчивость. Когда, наконец, урок закончился и ученики начали выползать из кабинета с лицами, словно каждый из них уже не считает магию такой уж интересной штукой, я вместе с Падмой и Сюзанной встала и направилась к выходу. И вот прямо у самой двери, в момент, когда мы уже почти вышли — кто-то резко толкнул меня в плечо и с видом полной невозмутимости протиснулся вперёд. Я даже не удивилась. Потому что передо мной промелькнули радужные волосы. «Ну, конечно. Кто же ещё?» Сюзанна и Падма синхронно переглянулись, обе с одинаковым выражением лёгкого шока, и я коротко пояснила, чтобы не было лишних вопросов: — Мы с ней пересеклись в поезде. Та ещё хамка. Мэриам Стюарт. Сюзанна тут же оживилась: — Так это та самая Мэриам? — Та, которая ночью нарушила комендантский час? — подключилась с интересом Падма. И тут вместо меня ответил Гарри, который шёл вместе с Роном рядом с нами: — Да, это она. А вот Уизли, как и ожидалось, выдал эмоционально и с явным удовольствием: — Представляете, она ночью попёрлась прямо в запретный коридор! И попалась какому-то там старику с кошкой! У нас в гостиной только об этом и говорят! Она теперь знаменитость, — он фыркнул. Вид у него был довольный, как у того, кто ещё вчера был жертвой её надменности, а сегодня — ликует от кармы в действии. И вот так, обсуждая опять эту Мэриам Стюарт — как и в поезде, так и сейчас — мы дошли до столовой. Всё-таки обед никто не отменял, и, несмотря на все драмы и радужные волосы, желудки требовали своё. После обеда, на следующем уроке — всё той же истории магии, где можно было потерять волю к жизни ещё до середины пары, — я решила заняться чем-то чуть более продуктивным, чем бессмысленное разглядывание пространства. А именно — написала письмо отцу. Писала я долго, вдумчиво, мелким почерком. Начала с описания поездки. Добавила пару слов о знакомстве — с девочками, с Роном и Гарри. Написала, что попала в Рейвенкло, хотя думаю, отец и так этого ожидал. Описала спальню, ощущения от Хогвартса, вставила пару строчек про атмосферу и, конечно, не удержалась — на свободных полях нарисовала набросок своей новой комнаты и кучу милых котиков. Разных. Очень милых. Один даже в мантии. Потом выпрямилась, осмотрела класс, послушала, как монотонно Винс продолжает вещать, и достала второй лист. Время-то ещё было. Кратко, сухо, по делу, начала письмо деду. «Уважаемый Самуэль Бакли». Сделала паузу, задумалась. Потом аккуратно, по линейке, проведённой ребром учебника, зачеркнула слово «Уважаемый». Вот прям вот так и отправлю. Честно, стильно и сразу же поймёт, что письмо точно от меня. В письме описала, куда попала, как прошёл день, поблагодарила за подарки, особенно за альбом с фотографиями отца — тут уж я не могла удержаться и даже сердечко мелкое в уголке нарисовала. Пусть знает — подкуп оценен. После занятий выловила старосту — повезло, что он оказался в гостиной. Попросила помочь дойти до совятни. А оставшееся до ужина время прошло под знаком знакомств. Уже не только с девочками, но и с мальчиками с нашего курса. Кто-то был интересным, кто-то странным, кто-то — откровенно занудным. Имена Терри Бут и Майкл Корнер были знакомы слуху ещё из прошлой жизни. Имя Энтони Голдстайн — уже менее знакомо. А Кевин Энтвистл и Лукас Грант вообще стали новинкой. Вечером, как и планировала, связалась с отцом по сквозному зеркалу. И мы проговорили почти полтора часа. И кто бы мог подумать, что большую часть этого времени займёт обсуждение не меня, не школы, не занятий — а Мэриам Стюарт. Сначала я просто упомянула. Потом — чуть подробнее рассказала, какая она хамка. Потом — как косит под аристократку. А потом уж понеслась по полной программе. Высказала всё. Со всеми оттенками, прилагательными и даже парой метафор. Отец, бедный, только сочувственно кивал, иногда усмехаясь. И пытался скрыть как он грустит, что я не сижу сейчас рядом, где-то у камина с чашкой чая, альбомом или учебником русского языка.

***

Следующая неделя прошла продуктивно. И, надо признать, весьма насыщенно с точки зрения обновления окружающей среды. Я продолжала держаться ближе к Сюзанне и Падме. Всё-таки девочки — первые сплетницы на районе, и, учитывая полное отсутствие интернета, телеграм-каналов и утечек видео через YouTube, такой союз был не просто полезен, а стратегически необходим. Хотите быть в курсе? Дружите с теми, кто знает, где кто кого поцеловал, кто с кем сидит на уроках, и кто вчера случайно уронил котёл на декана. С занятиями, кстати, тоже всё было… приемлемо. Ну, почти. За одним исключением. Трансфигурация. Спичка. Иголка. Звучит просто. Но, как показала практика, простота — понятие относительное. Особенно, если тебе для любого заклинания нужно замереть, сосредоточиться, представить палочку шестым пальцем и воздух — твёрдым, как гранит. А тебе при этом приходится изображать активную деятельность. Я пыталась. Очень даже. И если бы приложила палец к спичке — иголка бы точно получилась. А так приходилось делать вид, будто я в процессе. Так что да. В итоге я не превратила спичку в иголку. Даже чуть-чуть. И осознанно решила не мухлевать, используя свою уникальную магию. Всё-таки мне тут ещё учиться. Лучше научиться работать с палочкой, чем потом на экзаменах выкручиваться и пытаться объяснить, почему это моя палочка превратилась в огромную иглу. Остальные занятия прошли куда лучше, и я начала понемногу формировать представление о структуре магического образования. И теперь я наконец-то поняла, почему так много учеников, особенно те, у кого руки растут не оттуда, ненавидят зельеварение. Всё дело в соотношении. В других предметах — максимум 40% теории и 60% практики. А вот зельеварение — это где-то 75% теории, и остальное — попытки не взорвать лабораторию. Сравнение: чары — ты учишь, что говорить, как двигать палочкой. Ну и ладно, если не сразу получилось. Зато весело. Трансфигурация — то же самое, только преподаватель строже. ЗОТИ — немного про монстров, немного про защиту, и опять чары. Травология — как ботаника: временами весело, даже когда куст кусается, особенно если укусили не тебя. Астрономия — вообще праздник для тех, кто любит рисовать. Небо, звёзды, зарисовки. Красота! Полёты — там вообще не до теории, держись за метлу — и полетели. А вот зелья… Названия ингредиентов. Как они выглядят. Какие животные, а какие растительные. Когда и как их собирать. С каких кустов или тварей. С какой стороны срезать. Как перемолоть. В каком порядке закинуть. Как мешать — по часовой или против. Знать какой цвет должен принять состав в тот или иной момент. Короче — теория. В зельеварение действительно есть указания мешать по часовой или против часовой стрелки, иногда — определённое количество раз. Но нет вот этих фанонных «мешать ровно 4,8 секунды» или «повернуть ложку на 13 градусов влево» — такого абсурда в реальности школьной программы просто нет. В учебниках старших курсов, которые я пролистывала дома, попадались зелья посложнее. Не в плане времени приготовления, хотя это тоже. Вот пример: сначала мешать по часовой, потом достать черпак, а как только зелье сменит цвет — сразу начать мешать против часовой. И вот тут загвоздка: зелье может поменять цвет через пять минут, а может — через три секунды. И в книге не сказано, когда это должно произойти. Так что нужно сидеть и быть начеку, иначе — всё переделывать. В итоге зельеварение требовало очень хорошей теоретической базы сразу в нескольких магических дисциплинах и огромного запаса внимания. Именно поэтому многим оно в конечном счёте и не нравилось. Я понимала, что глобальных проблем с зельями у меня, скорее всего, не будет — если я включаюсь в процесс, то могу быть очень сосредоточенной. Но, как у любого нормального человека, у меня бывали (и не так уж редко) дни, когда концентрация сбегала в закат быстрее гиппогрифа. В течение всей этой недели я регулярно созванивалась с отцом по сквозному зеркалу — и выглядел он, мягко говоря, расстроенным. Похоже, он уже десять раз успел пожалеть, что не оставил меня на домашнем обучении, а отправил в какой-то там Хогвартс, в какие-то глухомагические дали, где его родная дочь будет вне зоны физической доступности аж до рождественских праздников. Письмо моё он получил, хотя, честно говоря, ничего нового там не было — так, формальный апдейт. А ещё передал привет от деда. Ну как «привет»… с натяжкой. В стиле «не особо-то я и хотел о нём вспоминать». Оказывается, дед, как обычно, заглядывал к нему в цветочный — уже не с целью вернуть сына обратно в лоно великосветского рода, а просто… Сказал, что получил моё письмо. В общем, отношения между ними стали чуть менее взрывоопасными, но до нормальности ещё три гоблинских подземелья вглубь. А я всё ещё не распаковала свой мольберт. Рисую пока только в блокноте и альбомчике, которые всегда ношу с собой, куда бы ни пошла. Девочки уже вошли во вкус и теперь регулярно просят: «Нарисуй меня, как на той картине в коридоре». Плеер обычно слушаю вечерами, сидя уже на кровати и завернувшись в одеяло. Узнала, что подобная маггловская техника в школе не запрещена. Но всё равно решила не светить им за пределами комнаты. А вот Мэриам Стюарт — «Бесит!» — похоже, напрочь отказывалась понимать, что она не в каком-то фанонном рассказе, где гоблины живут и дышат только ради исполнения желаний великого-великого попаданца, магия помогает на каждом ходу, а весь мир вертится вокруг её персоны. Падма приносила свежие сплетни от своей сестры Парвати с Гриффиндора — и там девочка за одну неделю — одну! — успела вызвать раздражение на всём факультете. Как? Я не знаю, но у неё это получилось. Рон вообще с довольной ухмылкой сообщил, что на Гриффиндоре её уже прозвали «Залётной Слизеринкой». Меня же она особенно невзлюбила. Видимо, за то, что в поезде я встала между ней и Гарри, не дав устроить фанонное спасение от гадкого-гадкого Предателя крови, и ещё разрушила её образ великой чистокровной наследницы. С тех пор она прожигала меня взглядом на совместных занятиях, то плечом заденет, то «случайно» толкнёт — но магию не применяла. И это немного радовало. Может, у неё и нет суперсилы. А может, просто ещё не обнаружила её. Я всем сердцем надеялась на первое. «Бесит!»

***

В воскресенье после завтрака я наткнулась на Гарри и Рона в коридоре — оба выглядели ещё сонными, но одновременно как будто взволнованными. Знаете, как щенки, которых разбудили в шесть утра, но пообещали прогулку и печеньки. Гарри больше молчал и смущённо ковырял носком ботинка каменную плитку, а вот Рон сиял, будто это его самого пригласили в команду по Квиддичу. — Представляешь, его уже порекомендовали в команду! — почти прокричал Рон, размахивая руками, будто хотел убедиться, что его эмоции услышат даже портреты. — Это ж… Ну, это ж… круто! — Очень круто, — кивнула я, улыбаясь. У ребят полёты были со Слизерином, а у меня с Хаффлпаффом. Гриффиндор и Рейвенкло пересекались только на Травологии и Трансфигурации. Ну и на общих совместных для всех факультетов занятиях по Истории и Астрономии. — Прямо так взял и утёр нос Малфою! — добавил Уизли с торжеством. — Тот даже свою аристократическую бледность потерял — стал красным от зависти. Я хмыкнула. Значит, канонные полёты всё же случились. Ну, по крайней мере, вселенная пока не шалит, несмотря на присутствие здесь меня и Стюарт. «Как же она бесит!» Поскольку домашки было минимум, а планов — ещё меньше, мальчики собирались просто… существовать. Как обычные дети выходного дня. Мы остановились в узком, но светлом коридоре, где окна выходили на залитый солнцем лес. Вид был такой, что даже я — привычная к эстетике — замерла на секунду. — Давайте тут посидим? — предложила я. — Погода располагает. Сели прямо на широкий подоконник. Парни что-то обсуждали, смеялись, а я достала свой блокнот, перо, чернила и, немного подумав, начала рисовать. Сначала просто линии, потом — лица. Мальчики оказались неплохими натурщиками. Закончив, я показала рисунок. Им понравилось. А Рон выдал своё коронное: «Вау!» — Здорово, — сказал Гарри, улыбнувшись уголком губ. — Ты классно рисуешь. Рон уже смотрел не на рисунок, а на перо в моей руке. То самое голубо-перламутровое с переливами и с золотым основанием, которое мы покупали с отцом. Перья деда я до сих пор не использовала — они слишком видные, даже в сравнении с этим пером. Хотя я честно носила их с собой, на всякий случай. — Вот бы мне такое перо, — мечтательно пробормотал Рон. — Я бы все домашки писал самым красивым в мире почерком. И без ошибок! Гарри на эти слова улыбнулся, и ребята вернулись к разговору про Квиддич, про команду, про тренировки. Я посидела молча, покрутила перо в руках, наблюдая, как оно мерцает на солнце. Перо и правда было красивое — лёгкое, сбалансированное, яркое, магически-сверкающее. Как раз то, что нужно, чтобы учёба казалась чуть приятнее. А потом… просто протянула Рону перо. Он моргнул, взял его осторожно, будто это была какая-то драгоценность, и, видимо, решил, что я просто дала ему подержать. Покрутил в руках, провёл пальцем по золотой оправе, внимательно рассмотрел со всех сторон — и уже потянулся, чтобы вернуть его мне обратно. — Дарю, — вот так просто сказала я. — Но с условием: чтобы теперь все твои домашки были действительно с самым красивым в мире почерком. Как ты обещал. Рон замер. Потом снова моргнул. Посмотрел на перо, как будто я вручила ему не пишущую принадлежность, а новую метлу Нимбус-2000. Потом — на меня. — С-серьёзно? — выдавил он. — Ты… правда? — Правда. Он прижал перо к груди с такой искренностью и трепетом, что мне даже стало немного неловко. И смотрел так… А потом тихо: — Спасибо! — так пронзительно, с таким почти детским восторгом, что я поняла: всё правильно сделала. Гарри, простая душа, искренне порадовался за друга, хлопнул Рона по плечу, улыбнулся с настоящей радостью, даже не задумываясь о финансовой подоплёке такого подарка. Я, конечно, раньше вскользь упоминала, что перо стоит дороже сорока фунтов — то есть больше восьми галлеонов. Но я как-то умолчала, что оно стоит 22 галлеона — дороже, чем рог единорога на целый золотой. И, разумеется, квиддич перестал существовать. Рон теперь вещал исключительно о перьях, чернилах, каллиграфии и каких-то мифических каракулях, которые он больше никогда не напишет. Он чуть ли не обещал с этим пером поступить в министерство и стать начальником отдела «Эстетика почерка». А я сидела рядом и думала, насколько же сильно может человека тронуть внимание. Просто перо. А радости — на целую метлу. Но я ещё не знала, во что выльется этот подарок.

***

Снова пошли уроки — один за другим, день за днём. Я развлекала себя тем, что превращала конспекты в нечто среднее между учебником и художественным альбомом. Лекции здесь были не такие, как в прошлой жизни в колледже, где приходилось писать со скоростью турбо-ручки, и всё равно ты ничего не успевал. А если успевал — не мог прочитать этот врачебный почерк. В Хогвартсе всё было куда спокойнее: преподаватели говорили размеренно, и достаточно было просто вовремя записать нужное предложение, а потом слушать дальше. Вот в эти самые минуты между записями я и занималась тем, что считала важным вкладом в магическую науку — делала зарисовки. Не просто каракули на полях, а полноценные маленькие иллюстрации: растения, схемы, иногда — портрет преподавателя в особо яркий момент его речи. Мои конспекты, которые велись именно в тетрадях, а не на пергаменте, начали напоминать то, как в моей прежней жизни вели записи отличницы или особо креативные однокурсницы. Заголовок — крупнее. Подзаголовки — отдельно, иногда с рамкой. Важные моменты — подчёркнуты, рядом восклицательные знаки, стрелочки, мини-комментарии. Отдельные слова — выделены другим цветом (радужные чернила наше всё) или подчёркнуты. Я старалась организовать всё так, как привыкла видеть в удобных онлайн-гайдах: чётко, структурно, чтобы нужную информацию можно было найти с полувзгляда. Почерк, может, и не был каллиграфическим, но вполне аккуратным: без клякс, помарок и внезапных «ой». Однажды, на одной из лекций по зельеварению, которая проходила вместе с Хаффлпаффом, профессор Снейп остановился прямо рядом со мной. Тень от его мантии легла на мой стол, и ледяной тон, медленный и тягучий, раздался над ухом: — Мисс Бакли. Чем, простите, вы занимаетесь во время моей лекции? Голос был проникновенным, с той особой интонацией, которую преподаватели используют, когда уже мысленно выдали тебе выговор, отняли пятьдесят баллов у факультета и понизили оценку за год. Я спокойно отложила перо, посмотрела на него и, как ни в чём не бывало, ответила: — Я делаю важные зарисовки, сэр. Из того, что вы сказали. Чтобы случайно не перепутать ингредиенты. Бровь Снейпа поднялась. Нет, она взлетела. И в этот момент я поняла: до такого мастерства в мимике мне ещё как до Сатурна на метле. Значит, есть куда расти. Профессор молча взял мою тетрадь. Пролистал ровно до той страницы, где я закончила последнюю зарисовку: сверху — аккуратный набросок шляпки живого гриба мурлокомля. Я нарисовала его фиолетово-розоватого цвета с чёрными колючками-щипами, указала на зарисовку стрелочкой и сверху приписала: «Шляпа мурлокомля — фиолетово-розоватого цвета с черными иголочками». Ниже — изобразила такую же шляпку, но без щипов. И подпись: «Иголок нет. Значит, либо не мурлокомль, либо мурлокомль, но бритый. Бритый не подойдёт». Профессор несколько секунд молчал. Потом взглянул на меня с такой выразительной смесью сарказма и, возможно, лёгкого признания моего юмора, что я даже на миг засомневалась — неужели оценил? Он вернул мне тетрадь, двигаясь обратно к преподавательскому столу, и произнёс: — Продолжаем лекцию. Клянусь, я отчётливо слышала, как две соседки справа выдохнули с таким облегчением, будто я только что отвела от них аваду. Профессор Спраут — женщина вечно в земле, в листьях и в каком-то бодром позитиве, который, кажется, цветёт на ней, как плющ на стенах теплиц, — однажды тоже заглянула в мои записи. Случайно. — Это… — сказала она, разглядывая рисунок бело-розоватого цветка, — это ведь Ангельская труба? — Да. — И эта колокольчатая форма с плавными волнистыми краями лепестков, жёлтые тычинки… Это… — она подняла глаза и посмотрела на меня с каким-то почти материнским восторгом, — это удивительно точно, мисс Бакли! А ведь мы даже не проходим это растение в школьной программе. Я покивала, принимая комплимент, а сама думала: «Я выросла буквально в цветах. Трудно не запомнить форму лепестков да листиков». А ещё краем глаза уловила, как Гермиона сделала какую-то запись в конспекте. Наверное, узнать, что это такое — ангельская труба.

***

Сентябрь подходил к концу, и я уже успела более-менее обжиться в Хогвартсе. Всё стало привычным: расписание, завтрак в одну и ту же минуту, девочки, которые вечно шепчутся о чьих-то скандалах, и даже лестницы, эти своенравные создания, уже не пытались утащить меня на экскурсию в подземелья. Даже письмо от деда пришло. А точнее — два. С кучей назиданий, философских вставок в стиле «в наше время ученики писали сочинения пером на ослиной коже» или что-то похожее по смыслу. А с письмами шли посылочки с вложением. В коробочках — сладости. А в маленьком конвертике — новые фотографии отца в детстве и юности. Кажется, дед решил играть в долгую: вместо того чтобы прислать сразу весь архив, он порционировал фотографии, как дозированное лекарство от тоски. «Умно, дедушка. Умно». От Оскара, кстати, тоже была посылка. И тоже со сладким. Учитывая их общее количество, я спокойно делилась и с девочками, и с парнями. Рон так вообще был в восторге. Сегодня я занималась вовсе не домашкой, не письмом и не зарисовкой очередного зелья с аннотациями, а весьма благородной задачей — искала себе художественную резиденцию. То есть — свободный кабинет, где можно было бы обосноваться с мольбертом, развесить пару работ и порисовать спокойно, без шушуканья соседок «а нарисуй…» Профессор Флитвик на это дело отреагировал одобрительно: мол, «искусство — великое волшебство» и всё такое. Единственное условие — согласовать выбранный кабинет заранее. Поэтому вот я и бродила по коридорам, выглядывая заброшенные или полупустые аудитории. По пути как раз проходила мимо тех самых девочек — брюнеток с Гриффиндора, которые 2-го сентября первыми прошептали мне о ночном «вторжении» Мэриам Стюарт в запретный коридор. Мы вежливо поздоровались, я кивнула и почти уже прошла мимо, как вдруг… — Что за первогодки в этом году, а? — донеслось до меня с оттенком возмущённого превосходства. — Одна пытается влезть в запретный коридор, другой — крадёт дорогое сияющее перо у первой! Да что с детьми-то пошло? Я остановилась. Резко. Как вкопанная. Прямо посреди коридора. Мозг, не дожидаясь команды, начал складывать два плюс два. Одна первогодка — это, очевидно, Мэриам. Та самая, с радугой на голове и тягой к великому. А вот другой, кто «украл перо»… дорогое перо… «Нет… Нет-нет-нет! Серьёзно? Она — обвинила Рона в краже моего пера у неё?! Да она совсем, простите, свихнулась?! У неё, что, вместо мозга волшебный мармелад? Я же ей это перо даже в руки не давала!» — Э-э, привет! — резко повернулась я к девочкам и выдала самую обворожительную детскую улыбку из тех, что когда-либо прятали рвущуюся наружу жажду убийства. — Я, кстати, так и не узнала, как вас зовут? Меня — Агата Бакли. Рейвенкло, первый курс. — О, я Лайза Бирн, а это Марта Бирн. Мы кузины, — отозвалась одна. — И мы с Гриффиндора. Пятый курс. Приятно познакомиться, — кивнула вторая. — Слушайте… — я нервно оглянулась, изображая беспокойство, и понизила голос. — А что, у нас в школе теперь… воры? Прям настоящие? Теперь прятать всё надо? И девочки, как завсегдатаи факультетской радиоволны «FM-сплетница», тут же выложили всё, что знали: — Ты ещё не слышала? Та самая, — эти слова даже были выделены интонацией, — Мэриам Стюарт сегодня утром заявила, что Рон Уизли у неё перо украл! — Дорогое! — поддакнула вторая. — И, кажется, не соврала. Ну все же знают, что у семьи Уизли нет денег на такие вещи… — Где. Сейчас. Рон. И эта. Мэ-ри-ам? — выдохнула я, стараясь держать контроль. — А, ну… вроде у директора, — ответила Марта, не замечая, как у меня дергается уголок глаза. — Разбираются, кто прав. Такое и до отчисления довести может… Вторая девочка тоже цокнула: — Ну, я знала, конечно, что у Уизли не всё в порядке с деньгами, но до воровства… Я их уже не слушала, а неслась по коридору, напрочь забыв о приличиях, правилах, и даже о своей «выдержанной» ироничной манере. Не бегать по школе? Плевать. Префекты? Пусть догонят. В голове одна мысль, как заевшая пластинка: «Я. Задушу. Эту. Радужную. Её. Плебейским. Халатом!»