2 Не убий

      – Так ты расскажешь, как всё произошло? – Матвей смотрел внимательно, но не строго.       – В учебнике всё есть.       – Кузь, не артачься. Это важно знать мне.       Фамильяр семьи Авериных фыркнул и уселся на подоконник вполоборота, тем самым хоть частично, но скрывая лицо от юного колдуна.       

***

      Всё прошло, словно в тумане: подготовка, приезд Степана Фетисова и Сергея Мончинского, которые должны были ассистировать графу, их общение и то, как они посидели за чаем – в последний раз… Совсем смутно – как колдуны коротко обнялись, прощаясь, и то, как Гермес Аркадиевич ушёл в другую комнату, повторно прощаясь с женой и сыном. Дьявол, эта женщина его даже толком не любила! Ну да, родила сына, но зато и собиралась остаться с фамильяром и уютным домом на Петроградке!       Кристально чистое осознание накрыло его внезапно – когда колдуны заняли свои места и тишину нарушили первые слова заклинания. Сейчас, через считанное количество минут-секунд-вдохов, он сам… своего Хозяина… своего Гермеса Аркадиевича…       – Нет!       Мончинский запнулся, не ожидая подобного, но Кузя его уже и не видел – рывком покинув островок ритуальной вязи, нанесённой прямо на пол, он впечатался в своего колдуна, обхватывая его поперёк груди и утыкаясь ему лицом в шею.       – Гермес Аркадиевич, не надо! Пожалуйста, хозяин, я не хочу!       Он чувствовал, как Гермес Аркадиевич выдохнул, а затем обнял его в ответ.       – Пожалуйста, я не хочу вас… убивать…       Див всхлипнул, словно был не потусторонним существом со своими логикой и инстинктами, а простым человеческим мальчишкой-подростком.       Он не сразу понял, что комната вновь погрузилась в тишину.       – Господа, дайте нам пару минут, – тихая просьба была воспринята, и вскоре колдун Аверин и его див остались наедине.       Кузя втягивал воздух рывками, ощущая внутри неведомую до сих пор смесь из боли и страха. Глаза почему-то щипало – из них текли слёзы.       – Кузя, посмотри на меня.       Див не шевельнулся. Колдун чуть отстранился и сам поднял лицо мальчишки за подбородок.       – Ты же всегда так хотел стать фамильяром, остаться в моей семье. Да и просто закусить своим колдуном – разве не хочется? – он усмехнулся.       – Это другое! Мне вас сожрать хочется не буквально, и только когда вы меня злите! Но я не хочу убивать! И чтоб потом без вас… Без вас не хочу!       Кузя всхлипнул и тихонько завыл на одной ноте.       Аверин молчал почти минуту, а затем заговорил спокойно и уверенно, словно пытаясь заразить своего дива пониманием и принятием неизбежного:       – Кузь, мне уже давно за семьдесят, боевые колдуны обычно столько не живут. И мне самому недолго осталось – ну сколько я протяну? Год? Два? Но потом я умру в любом случае, а ты окажешься неприкаянным, тебя либо изгонят, либо отдадут другому колдуну. А так ты останешься с моей семьёй, будешь помогать моему сыну, потом – его детям…       – Но вас же больше не будет…       – Люди живут вечно – в памяти других людей и в своих детях. Наши потомки – это часть нас самих.       – Это всё философия! – замечание было справедливым, но наполненным такой наивной и детской болью, что сердце обливалось кровью.       Граф вздохнул. Ему и самому непросто давался этот разговор: пусть он и любил своего дива, пусть обладал профессиональным цинизмом и последние лет тридцать твёрдо знал свой конец, но сейчас ему было страшно, как любому человеку за шаг до смерти.       – Кузя, меня не станет в любом случае. Но если я умру сам, то меня просто зароют, и я сгнию в земле. Так позволь мне стать частью тебя и заодно устроить твоё будущее. Пожалуйста?       Гермес Аркадиевич улыбнулся. Так, как улыбался только он – уверенно, властно и многообещающе. Той улыбкой, перед которой никто не мог устоять.       Это было логично, и Кузя понимал, что так надо, так будет правильно, но как же сложно это принять…       Граф первым потянулся к нему и прижался губами к переносице. Кузя замер на секунду, а затем дёрнулся, перехватывая чужие губы своими – такие тёплые и желанные, к которым не прикасался уже годы, с момента появления в доме той, что стала Аверину женой. Так хоть теперь, хоть в последний раз…       На прощание.       Так ведь обычно прощаются с любимыми?..       

***

      – Почему ты не рассказывал ничего раньше?       – Потому что ты первый, кто спросил, – Кузя дёрнул плечом, и в этом жесте было столько напускного раздражения, сколько же и искренней беспомощности.       Несмотря на свои юные семнадцать лет, Матвей знал: если оставить боль внутри, можно в результате сойти сума, варясь в своём горе, словно в котле ада. А значит, надо вытащить её наружу, проговорить, вылить эмоции, и тогда придёт исцеление. И он собирался шаг за шагом вытащить из своего фамильяра все болезненные воспоминания, заставить прогореть.       – Тогда потом я ещё позадаю вопросы. Но на сегодня хватит, – Матвей задумчиво качнул головой, а затем протянул руки вперёд, словно приглашая в объятие.       Пустая одежда осела на пол, и Кузя уже котом запрыгнул юному Аверину на колени, ткнулся мордой куда-то в ключицы и замер. Матвей прижал дива к себе и зарылся носом в шерсть между ушей.       Это стало неозвученным правилом, тем, к чему каждый из них пришёл самостоятельно, что диктовал здравый смысл – сохранить дружбу, доверие и уважение, не сделать ещё больнее, а значит и нежность проявлять только когда див в облике кота. В конце концов, именно эту грань однажды и переступил граф Гермес Аркадиевич Аверин, тем самым неосознанно привязывая дива к себе ещё больше, делая в последствии больно.       Матвей шумно втянул носом воздух, прикрыл глаза и чмокнул Кузю в макушку, в ответ на что тот замурчал – хрипло и с надрывом.