Страх не в опасности, он в нас самих

Первая ночь в поезде отдает тишиной и спокойствием. Энни открывает глаза и смотрит прямо перед собой, в темный потолок холодного вагона. Равномерный стук железных колес поезда о рельсы смог успокоить даже воспаленное сознание Райнера, умиротворенно спящего и дышащего с периодическим свистом рядом с ней, но только не Энни. Это казалось насмешкой то ли собственного организма, то ли Вселенной, потому что — на самом деле — именно у Брауна должны были быть такие проблемы со сном, учитывая, как сильно он сожалел обо всем пережитом. Дежурные марлийские солдаты проходят мимо спальных мест и довольно громко будят своих сменщиков, но внимания остальных спящих людей не привлекают. Леонхарт приходится закрыть глаза и притвориться спящей, но для чего она это делает — даже ей непонятно. Энни прислушивается к тихим голосам мужчин и улавливает обрывки маршрута, по которому они следуют при обходе. Информация кажется действительно полезной. Возможно, ей следует немного прогуляться. Энни тихо садится в своей постели спустя двадцать минут, позволяя пришедшим ранее дежурным уснуть крепче, и тут же оглядывается на Райнера, проверяя, заметил ли он ее осторожное движение. Браун продолжает спать как раньше и ничего не подозревать, и Леонхарт откидывает одеяло в сторону и сгибает колени, чтобы надеть сапоги. Полная ночная темнота ее сильно замедляет, но в конце концов Леонхарт справляется со своей задачей и поднимается на ноги. — Ты куда? — спрашивает ее Райнер хрипло и заспанно трет глаза: у Энни складывается ощущение, будто он ее сторожит даже во сне. — В туалет. — шепчет в ответ Энни и отступает на несколько шагов в сторону выхода, чтобы не дать Райнеру опомниться и последовать за собой. — Скоро вернусь. Энни переходит в другой вагон, двигаясь к середине поезда, где находятся вагоны с продовольствием. По грубым прикидкам, дежурные находятся в самом конце и начале, а потому столкновение с ними произойдет с минимальной вероятностью. Наверняка к тому же засели где-нибудь в тихом местечке и играют в карты — Энни успела насмотреться на подобное поведение и в Марли, и на Парадизе. Окружающая тишина напрягает все больше. Энни недовольно поджимает губы, сжимает кулаки из-за непонятного предчувствия и упрямо идет вперед, продвигаясь к концу очередного вагона, где спят люди. Интуиция, развитая и обостренная долгими годами, проведенными как воин Марли, бьется в голове от накатившей тревоги, но Леонхарт не может успокоить взбудораженное, воспалившееся чутье, пока не поймет всю суть затаившейся опасности. Пока не поймет, в чем кроется опасность. Преодолевая вторую часть вагона, Энни замечает тень, мелькнувшую по стене в самом конце. Тень эта сразу же исчезает и после не появляется, но Леонхарт останавливается и все равно пытается найти в окружающей темноте то, что пытается спрятаться от ее глаз. Она не сразу понимает, что ее тело сковывает слепой страх: ползет от затылка по позвоночнику вниз, разбегается по ребрам и проникает в мышцы, мешая двигаться. Энни хмурится и резко шагает вперед, до этого на мгновение замедлившись, продолжает идти дальше и ждет, ждет, ждет. — Как удачно совпало. — доносится до ушей мужской голос, когда Энни оказывается почти у выхода из вагона, а потом справа перед ней выходят двое мужчин. — Как насчет того, чтобы поговорить? Леонхарт внимательно осматривает мужчин перед собой и замечает недобрые ухмылки на лицах. Ввязываться в неприятности не хочется, особенно поздней ночью, когда совсем ничего не видно. — Пожалуй, откажусь. — спокойно отвечает Энни и разворачивается, но тут же перед собой обнаруживает еще двух мужчин и не успевает сделать ни шага в обратном направлении. — Это не просьба. Идем. Энни выдыхает и невольно дергает подбородком от напряжения. Справиться с четырьмя взрослыми мужчинами она сможет без сомнений, но вопрос все еще висел над ней: почему она так боится? Почему чувствует себя такой уязвимой? Почему каменеет ее тело, будто внезапно понимает, что они сильнее ее? Это ведь не так — никогда не было так. Леонхарт оборачивается к тому мужчине, который говорил с ней, встает вполоборота к нему и смотрит с хладнокровным прищуром, который, конечно, никак не соответствует ее душевному состоянию. После такого взгляда люди обычно предпочитали уходить от нее подальше, что играло только на руку и не допускало лишней драки. Только вот в этот раз не срабатывает этот предостерегающий взгляд, и Энни хмурится еще больше. Мужчина перед ней хмыкает, разворачивается, делает шаг вперед и двигается в сторону двери. Энни невольно сводит брови, но сообразить не успевает: мужчина позади нее грубо толкает ее в спину, намекая на то, чтобы она двигалась. Леонхарт слушается и шагает следом, чем загоняет себя в очевидную ловушку — все равно попросить о помощи не сможет, не у кого даже. Ее приводят в один из вагонов, где перевозят продовольствие и оружие. Леонхарт невольно щурит глаза, когда оказывается внутри: задвижная дверь оказывается открыта полностью, и мягкий свет Луны проникает внутрь вместе с холодным ветром, позволяя наконец увидеть что-то кроме темноты. Энни проходит в середину вагона, вглядывается вдаль, где кроется по ее догадкам горизонт: тихая пустошь с черными тенями и ярким пятном Луны — и не замечает сразу, что оказывается окружена. — Это ведь ты была одной из тех, кто убил Стива и Джеймса? — задает вопрос мужчина справа, чем отвлекает Энни от созерцания. Леонхарт резко поворачивает голову в его сторону и смотрит внимательно, параллельно стараясь понять, кто такие Стив и Джеймс. — Так вы из присоединившихся к нам мародеров? — высказывает догадку Леонхарт и по нахмурившимся лицам понимает, что оказалась права. — Я задал тебе вопрос. — с потаенной яростью цедит мужчина, предпочитая игнорировать ее вопрос. Энни едва заметно вскидывает брови, когда замечает их ярое желание отомстить — с этим она сталкивается чаще, чем хочет. — Отвечай, сука. — Да, это была я. — говорит Энни спокойно, так, будто это ничего не значит. Для нее это правда ничего не значит: она уже убила множество людей, и от двух лишних жертв список ее «достижений» вряд ли сильно изменится. Энни правда убила одного мародера, когда добралась до находящегося без сознания Райнера. Перехватила винтовку у мужчины и тем же прикладом, которым тот ударит Брауна по голове и спине, раскроила череп — без малейших сожалений, без жалости, без раскаяния. Не раз убивала уже. Остальных двоих подстрелила Пик, в именах погибших никто разбираться не стал, поэтому ни Леонхарт, ли Фингер не знали, кто тогда пал от их рук. Вполне возможно, что Энни убила этого Стива. Или Джеймса. Да плевать — это дела давно минувших дней. — И ты совсем не раскаиваешься? — яростно спрашивает мужчина, и Леонхарт морщится неприязненно. — Их смерть стала логической реакцией на смерть наших товарищей. — отвечает Леонхарт и сжимает кулаки на обеих руках: жуть как хотелось сбросить возникшее напряжение, и если они полезут к ней, но без сомнений огребут по полной. — Вы первые убили троих наших солдат и не раскаиваетесь. Так почему я должна? — Тварь. — сплевывает мужчина слева и слепо бросается на нее, замахиваясь правой рукой. Энни выверенным движением уводит его руку в сторону, заламывает ее и толкает в спину на остальных мародеров. Мужчина шипит болезненно и отходит в сторону, грязно ругаясь и потирая ушибленное плечо. Остальные трое мужчин кидаются на нее одновременно. Леонхарт принимает привычную стойку и бегает глазами, анализируя противников. Увернуться от удара справа, пнуть по голени и той же ногой отпихнуть развалившееся под ногами тело в сторону, пригнуться и заехать костяшками по подбородку, толкнуть растерявшегося противника на третьего и снова собрать руки, оглянуться на поднявшегося первого. Переместиться чуть вперед, подальше от распахнутой двери, заехать ногой в живот, уклониться от очередного неумелого удара в скулу, сильно ударить по солнечному сплетению. Заметить в слабом свете Луны блеснувшее лезвие ножа. — Прекратите. Немедленно. — раздается громкий голос Жана, и он же отвлекает Леонхарт от очередного нападения. Энни слишком поздно поворачивает голову обратно на третьего мужчину и только успевает выставить руку вперед, чтобы случайно не попасть под нож. Лезвие впивается аккуратно в центр ладони, но на этом все и заканчивается. Энни осматривается: трое нападавших были схвачены дежурившими солдатами, один сидит в нескольких шагах от нее и смотрит с сочащейся из всех закромов ненавистью. Жан угрюмо осматривается в вагоне, видимо, пытаясь разобраться в произошедшем. Рядом с ним стоят Пик и Райнер, который, судя по всему, поднял переполох, когда Энни не вернулась, и привел подмогу — удачно, конечно, хоть Леонхарт и терпеть не могла, когда остальные вмешивались в ее дела. — Черт. — тихо шипит Энни и вновь обращает внимание на нож, торчащий из ее ладони. Наверняка Рози будет ругаться, когда узнает, особенно если учитывать, что Леонхарт с непонятной агрессией резко вытаскивает его из ладони, подходит ближе к распахнутой двери и выбрасывает его, наблюдая, как он теряется в темноте ночи. Как же все надоело. Энни едва успевает обернуться, когда слышит приглушенный грохот, после чего ей в бок врезается что-то. Она неловко отступает назад и за два шага оказывается на краю. Чувствует, как ноги, обутые в сапоги, пятками начинают уходить вниз, соскальзывая с края. Понимает, что тот самый солдат, который сидел на полу, теперь в паре шагов от нее лежит грудью на полу, а Конни сжимает его руки за спиной и испуганно смотрит на нее. Леонхарт хватается за край задвижной двери рукой и вдруг понимает, что из-за крови не может удержаться. Рука соскальзывает, а Энни продолжает падать назад: на сырую после дождя землю, за острые камни щебенки, в темноту и пустошь оставшихся нетронутыми Дрожью земель. — Энни. — кричит Райнер, и только тогда она замечает его совсем близко с собой. Райнер упирается рукой во внутреннюю поверхность двери, тянется рукой вперед и успевает ухватить ее за предплечье, затягивая обратно в вагон. Энни пытается отдышаться. Время резко замедляется, и она не сразу понимает, что над ней кружит напуганный до чертиков Райнер, что проштрафившихся мародеров уводят в вагон, где находились остальные мародеры, находящиеся под надзором солдат. Энни пытается успокоиться, но раз за разом прокручивая в воспоминаниях крышу вагона и темное небо над ней, наполненное звездами. Энни пытается перевести дух и забыть, что она настолько уязвима и слаба, что бесконечно боится за собственную жизнь. — Все-таки нападение. — с улыбкой говорит Пик, но слышит ее только рядом стоящий Жан. Он же ошарашенно и смотрит на нее, вспоминая вчерашний разговор. Фингер ярче улыбается ему и подходит ближе к Леонхарт, помогая Райнеру поднять ее на ноги и отвести в больничный блок. *** Энни устала думать. Размышлять о произошедшем ночью, анализировать собственные действия и их последствия, беспокоиться и волноваться. Бояться. Роземунд суетится вокруг нее, осматривает старое ранение на плече, перевязывает окровавленную ладонь с обеспокоенным лицом и ничего не говорит. Леонхарт кажется все неправильным, даже это молчание вместо привычных нравоучений. Райнер, Фингер и Рихарт находятся за ширмой и тихо переговариваются, а Энни наконец так отчетливо чувствует, что ее трясет. Дрожь тянется от спины к ногам и не позволяет успокоить воспаленное сознание. — Ты в порядке? — осторожно спрашивает Рози, и кажется, будто она боится навредить Леонхарт одними своими словами. Энни слышит ее вопрос как через толщу воды, сквозь собственные мысли и страхи. — Мне надо подумать. — обрывисто, стерто и непонятно отвечает Энни, упирается глазами в перебинтованную руку и неловко двигает пальцами. Бинты крепко обхватывают ее руку и сжимают, не позволяют двигать ею свободно. — О чем? — цепляется за ее слова Роземунд, а по серьезным глазам понимает, что ничего хорошего после ее мыслей ждать не стоит. — Не делай этого. Что бы ты там себе не напридумывала, не делай. — Я боюсь. — шепчет Энни, но выглядит при всей своей глупой задумке так уверенно и осознанно, что Рози не может усомниться в ее неадекватности после покушения. — Это ненормально. Я итак стала слишком слабой и уязвимой, но этот страх делает из меня совсем беспомощную. — Ты одна из сильнейших людей в моем окружении. — поджимает губы Роземунд и резким движением разрывает бинт, принимаясь завязывать аккуратный бант на плече девушки. — Самая сильная, и ничто не сможет навредить тебе. Ты не позволишь ничему навредить себе. — Хватит всего одной пули, чтобы меня убить. — шепчет Леонхарт и опускает голову, и кажется, словно она снова обдумывает собственные намерения. — И я не смогу просто восстановиться. Посмотри на меня! Посмотри, какой жалкой я стала: то, что раньше я могла спокойно игнорировать, сейчас причиняет мне жуткий дискомфорт. Разве я смогу дальше так жить? — Это нормально. — так же шепотом говорит ей Роземунд и оглядывается себе за спину, убеждаясь, что спор их не привлек ненужного внимания. — Люди не бессмертны, ничего не стоит их убить, и это абсолютно нормально. — Но я была практически бессмертной! — возражает Энни и вскидывает голову, снова смотря своими жуткими голубыми глазами в потерянные карие. — Я была титаном и на многое могла закрывать глаза, многое могла сделать. — И что? — шипит Рози и мгновенно хмурится, прищуривается недовольно. — Разве когда ты была титаном, ты была неуязвимой? Твоя жизнь ни разу не была под угрозой? — Была, конечно. — отвечает Леонхарт и выдыхает, старается сохранить спокойствие. — Много раз. Умом-то я прекрасно понимаю твою правоту и сама так считаю. Но посмотри: меня трясет. Это из-за страха. Я боюсь, что меня могут убить. — Это… — Это нормально, да. — перебивает Энни и вздыхает. — Только жить с этим страхом я не смогу, поэтому помоги мне. Я должна его перебороть. Простыми словами этого не сделаешь. — Что ты хочешь сделать? — устало спрашивает Роземунд, желая удостовериться в адекватности ее решения. — Ничего, что навредит мне еще сильнее. — уверенно говорит Леонхарт и замечает на лице Роземунд намеки на снисхождение. — Просто дай мне фору в пять минут. — Ладно. Иди. — кивает на дверь Роземунд и хмуро наблюдает, как Энни тихо открывает дверь, выходит в коридор и прикрывает ее за собой. Роземунд садится на стул и задумчиво поджимает губы, надеясь, что Леонхарт сказала ей правду и не навредит себе еще больше. *** В предрассветные часы в вагонах становится светлее, но все так же тихо, как и раньше. Энни твердым шагом продвигается по пустому вагону: только он разделяет ее до желанной цели. Сначала Энни замечает движение в дверном узком окне и успевает спрятаться за ящики с чем-то неопределенным, а потом слышит разговор. Ей приходится пролезть в узкий проем, оставленный между ящиками, стоящими друг на друге, и металлической стеной вагона, чтобы продвинуться ближе к заветной цели. Леонхарт оказывается достаточно близко, чтобы понять, что из вагона выходят Жан, Армин и двое дежурных марлийских солдат. Видимо, просто так ее не пропустят к схваченным несколько часов назад мародерам. — Ничего толкового так и не смогли выяснить. — устало тянет Жан и поднимает руки над головой, чтобы в следующее мгновение потянуться и размять шею. — Возможно, стоит расспросить господина Гравано. Как их предводитель, он наверняка что-то знает или о чем-то догадывается. — Не думаю, что мы узнаем что-то еще, кроме ярого желания отомстить за погибших товарищей. — отвечает Армин, параллельно раздавая указания дежурившим солдатам. Энни, затаившаяся прямо около них, невольно упирается взглядом в дыру деревянного ящика, замечая странный отблеск металла внутри. Она тут же сует руку внутрь и достает старенький, полностью заряженный револьвер. — Пик точно что-то знает. — задумчиво отвечает Жан, возобновляя разговор, когда Армин заканчивает давать указания. Энни переводит взгляд с револьвера на узкую щель между ящиками и видит, как они начинают отдаляться от вагона с задержанными мародерами. — Иначе не стала бы говорить так загадочно про нападение ни вчера, ни сегодня. Да и Энни надо бы проверить. Может, тоже что-то знает. — Тогда пошли в больничный блок. — соглашается с ним Арлерт и ускоряет шаг, за ним же следует и Кирштейн. Леонхарт провожает их равнодушным взглядом до тех пор, пока это позволяет узкая щель, и вытаскивает патроны из магазина, оставляя только один. Когда Жан и Армин отдаляются примерно до середины вагона, дежурные солдаты решают вернуться в вагон с задержанными и открывают засов, тихо переговариваясь. Энни выглядывает из-за угла и быстро оценивает обстановку. Этот момент кажется наилучшим для того, чтобы проникнуть в вагон и без свидетелей поговорить с теми, кто на нее напал, а позднее и вовсе пытался убить. Энни в три шага оказывается за спиной одного из солдат и толкает его в стену. Краем глаза замечает, как Жан и Армин оборачиваются на громкий крик, и ногой отталкивает в узкий коридор второго. Бросает туда же горсть пуль, сейчас ненужных и мешающихся, а после уходит за дверь и успевает задвинуть хлипкий засов перед тем, как Жан со всей силы тянет дверь на себя, тщетно пытаясь открыть ее. — Энни. — глухо слышится по ту сторону двери, но Леонхарт только с ледяным спокойствием проходится от светло-карих глаз до голубых, выцепляя в них понятную ей растерянность, а потом отворачивается и проходит дальше, силясь найти в полутьме нужных ей людей и игнорируя глухие удары по двери. — Эй. — зовет Энни и подходит ближе к решетке, практически сразу разыскав зачинщика покушения на нее. Мужчина смотрит на девушку исподлобья, но узнает в ней недавнюю жертву только спустя долгие секунды ожидания. — Сама решила прийти? — усмехается второй, которому Энни хорошенько проехалась по челюсти, поднимается на ноги и подходит к ней. — Допрос только что закончился, чего тебе надо? — Держи. — ровно говорит Леонхарт, все еще обращаясь к мужчине, который хотел вытолкнуть ее из поезда, и протягивает ему револьвер рукоятью вперед. — Ты хотел моей смерти, так давай: убей меня, на этот раз не полагаясь на случай. — Совсем поехавшая? — угрюмо спрашивает он и даже поднимается со скамьи, но ближе не подходит и уж точно не собирается выполнять то, чего хочет девчонка. — Ты не выглядишь как человек, который ищет смерти. Убирайся отсюда от греха подальше. — Вы же хотели отомстить за смерть товарищей. — спокойно говорит Леонхарт, но взгляд ее становится холоднее. Как же все раздражает! — Почти вытолкнули меня из поезда, почти убили. Что успело поменяться за эти три часа? — Нам объяснили, что месть — это не выход. — хмыкает мужчина и почти издевательски разводит руки в стороны, мол, что теперь поделать. — Порочный круг не разомкнется, если кто-то не остановится. Нас вежливо попросили остановиться, как ты сама можешь видеть. — Он может разомкнуться на мне. — говорит Энни, продолжая наседать на них. — Никто не станет мстить за мою смерть: все давно устали от постоянных воин и убийств. Вам даже никто напоминать про это не станет, все забудется. — Убирайся. — цедит мужчина, а Леонхарт только сильнее стискивает в пальцах дуло револьвера и сжимает челюсть. Стук по входной двери усиливается, а засов жалостливо скрипит: кажется, у нее осталось совсем немного времени, чтобы убедить чертовых мародеров сделать то, что следует. — Да ладно тебе, Дэв. — с легкой улыбкой говорит другой мужчина, делает шаг в сторону Энни и забирает у нее револьвер. — Если девчонка так хочет, чтобы ее застрелили за смерть тех, кого она даже не знала, то пускай. Я с радостью выстрелю ей в голову за смерть своего брата. Он ловко перехватывает рукоять револьвера и отточенным движением наставляет его на девушку перед собой. Леонхарт не дергается, не моргает испуганно, только продолжает стоять на том же месте и открыто смотреть в глаза мужчине. Секунды тянутся одна за другой в томительном ожидании, и Энни улавливает тот момент, когда входная дверь громко ударяется о стену, а в вагон вбегают солдаты. Выстрел не оказывается чем-то неожиданным — по крайней мере, для Энни, ждавшей хоть чего-нибудь от мужчин перед ней. Она не сдвигается с места, не отводит взгляда, только моргает, когда над левым ухом с тихим свистом проносится пуля, оставляя в светлых волосах порыв легкого ветра и срезая тонкую прядь волос, медленно оседающую на пол. — Извини, я немного промахнулся. — со смешком говорит мужчина, кидает ей под ноги револьвер и поднимает руки в сдающемся жесте. Энни наконец выдыхает и чувствует, как становится легче: ее не трясет, тело не каменеет от липкого страха, поджилки не трясутся в ожидании чего-то. Становится так спокойно и безразлично до дальнейших разбирательств, и Леонхарт просто радуется тому, что может дышать полной грудью, не скованная страхом за свою жизнь. — Какого черта ты устроила, Энни? — кидается на нее Жан, хватает за грудки, притягивая к себе и для пущего эффекта встряхивая. Энни безвольной куклой виснет на его руках и несколько раз моргает, смотря в потолок. — Не наседайте вы на нее так. — насмешливо тянет стрелявший мужчина и позволяет марлийскому солдату сковать свои руки за спиной наручниками. — Девчонка просто испугалась за свою жизнь, вот и решила что-то кому-то доказать. — Испугалась? — непонимающе переспросил Армин и посмотрел на нее так, словно впервые увидел. — Испугалась, и что? Разве это достаточная причина для того, чтобы лезть под дуло пистолета? — со злостью выплюнул Кирштейн и еще раз ее встряхнул, после чего Энни наконец посмотрела на него — без намека на чувство вины или раскаяние за проступок. Жан чувствует, как злость растекается по венам и жжет изнутри: Саша ведь погибла так же. — Да что с тобой вообще не так? — Видимо, все. — сдавленно отвечает Леонхарт и резким движением освобождается из хватки Кирштейна. Голубые глаза снова устремляются на ухмыляющееся лицо мужчины, стрелявшего в нее и смотрящего теперь с раздражающим пониманием. Значит, он намеренно промахнулся. Заранее знал, чего она добивается, и позволил получить необходимую разрядку. Надо уходить. С Энни действительно было все не так — сейчас она отчетливо это понимала. Для нее — для них — чужая смерть не имела никакого значения, собственная жизнь — никакой ценности. Все ее существование сводилось к никчемному выживанию в мире, где жестокость исходила только от них самих и на них же и была направлена. Почему-то даже сейчас, когда война закончилась, когда была остановлена Дрожь земли, для них — для Райнера, для Пик, для самой Энни — ничего не поменялось. Что бы она делала, если бы этот мужчина не промахнулся? Наверно, уже ничего: смерть бы пришла нескоро и она успела бы прочувствовать боль и ускользающее сознание, но все равно умерла бы. Что бы делал ее отец, узнавший поутру о двух покушениях на жизнь его дочери, закончившихся удачно? Наверно, уже ничего. Что бы делал Райнер, потеряв ее? Наверно, тоже уже ничего. Просто доживали бы свой век, вспоминая каждый раз очередную глупость, связанную с ней. Энни шаркает ногой по полу коридора и замирает на месте, когда во все стороны от нее звонко разлетаются те самые пули, которые она выкинула за ненадобностью ранее. Она решила оставить одну в магазине, словно желая убедиться: если она умрет, то так и суждено, а если нет, то будь, что будет. Странный уговор с самой собой, который смог разгадать ухмыляющийся мародер, бывший когда-то солдатом. Видимо, немало таких, как она, успел повидать. — Идем. — говорит ей Армин, догнавший ее и поравнявшийся с ней, и легко подталкивает ее в спину. Леонхарт вскидывает голову и смотрит на него: решительное лицо, в котором пряталась тень испуга, возможно, за нее. Энни кивает и шагает. — Идем. *** — Прости, что не предупредила об их замысле сразу. — говорит Пик, проводит по светлым волосам рукой и виновато улыбается. — Я изначально поняла, что они хотят отомстить за смерти тех троих, только не знала, кого выбрали в качестве цели. Сама старалась одна не ходить, чтобы не провоцировать лишний раз, а ты все время была с Райнером, поэтому я не переживала за вас. Думала, до города доберемся и там уладим этот вопрос. А оно вон как вышло. — Ничего. — устало выдыхает Энни и прикрывает глаза. После произошедшего ее отвели в больничное крыло, где в ожидании томились Райнер, Пик, Роземунд и Рихарт. Там же и устроили внеочередное собрание, на котором пытались понять, что делать с Леонхарт дальше: вряд ли ее поступок можно было так легко оправдать, но отец прилагал для этого все усилия. — Оно и к лучшему, что так произошло. Я будто неподъемный груз сбросила. — Да. — тянет Фингер с улыбкой, а потом пакостливо хватает Энни за щеки большим пальцем с одной стороны и остальными с другой и легонько сжимает их. — Без проделок совсем тяжко живется. — Ты ужасная. — кисло сообщает Энни, потирая щеки после чужого прикосновения. Пик улыбается шире и укладывает голову Леонхарт обратно на свои колени. — И ведешь себя с нами как с детьми. — Вы и есть дети: что ты с Райнером, что Габи с Фалько — и ведете себя соответствующе. — усмехается Фингер и снова треплет Энни по волосам, сильнее взлохмачивая их. Энни же на это не обращает внимания, только устраивается поудобнее на деревянных ящиках и ждет, когда закончится совещание. — Чего стоит одна твоя выходка после нападения! — Ты старше всего лишь на три года, так что не обманывайся. — напоминает Леонхарт и фыркает, когда получает легкий шлепок по бедру. — Этот чертов страх за собственную жизнь загнал меня в угол. Страх — это слабость. Я просто пыталась перебороть свою слабость. В Марли бы за такое меня похвалили. — Марли больше нет и хвалить тебя никто не станет. — говорит Фингер, улыбка стирается с ее лица, блекнут серые глаза, лучившиеся весельем. Энни чувствует на интуитивном уровне смену настроения и открывает глаза, упираясь взглядом в потолок, чтобы не смотреть на собеседницу. — Марли нет всего две недели. — говорит Леонхарт и устало вздыхает, потом поднимается с ее колен и садится рядом с Пик. — Но все вокруг считают, что вместе с ней стерлись и ее порядки. Это глупо. Меня всю жизнь убеждали в том, что убивать — это нормально, так почему все считают, что стоит уничтожить Марли, и я в тот же момент изменюсь? — Теперь никто не заставляет тебя убивать других ради идеологии. — задумчиво говорит Фингер, но по ее глазам видно, что сама она в свои же слова совсем не верит. Просто ее положение такое же, как у Энни: может, немного получше, но кардинально ничем не отличается. — Я убивала не ради марлийской идеологии, а ради выживания. — отвечает Леонхарт и снова вздыхает, будто разговор ее утомляет намного больше недавних происшествий. — И сейчас для меня ничего не поменялось. Если меня перестанут трогать, то вся тема с этими смертями и убийствами закончится. — Утопия, о которой нам остается только мечтать. — согласно фыркает Фингер и тянет руку к своим волосам, чтобы перезавязать их в хвост. Говорить больше совсем не хочется. Фингер откидывается спиной на холодную стену и всерьез задумывается над чем-то, а Леонхарт не хотела лезть к ней с расспросами: за этот день откровенности хватило на годы вперед. Они так и сидят в тишине, нарушаемой мерным стуком колес поезда, пока за дверью не слышатся глухие шаги. Первым выходит господин Леонхарт и сразу же направляется к дочери, игнорируя все остальное. — Энни. — зовет он, и девушка поднимается со своего места под вопросительный взгляд Фингер и подходит к отцу, останавливаясь в двух шагах от него. — Идем. Они уходят стремительно, будто сбегая с места преступления, и поэтому Энни невольно на ходу оглядывается, натыкаясь глазами на Райнера, смотрящего ей в спину. Браун улыбается ей одними уголками рта и жестами пытается показать, что все закончилось хорошо. Леонхарт кивает ему и следует за отцом к выходу из вагона. — Чем закончилось совещание? — спрашивает Энни, когда они остаются наедине. Мужчина неловко садится и потирает травмированную ногу. — Сошлись на мнении, что ни тебе, ни тем мародерам никто ничего предъявлять не будет. — пожимает плечами мужчина и оглядывается, ища что-то глазами. — Правда, тебе больше не стоит устраивать подобных сцен. Руководство вряд ли станет слушать меня и Арлерта в следующий раз. — Я не создам больше проблем. — тихо отвечает Энни, наблюдая, как ее отец достает сухие пайки и бросает один ей. Утро наступило уже давно, а они так и не позавтракали, разбираясь с пугливыми марлийскими солдатами, вставшими в верхушке. — Если так хочется, то создавай. — насмешливо отвечает господин Леонхарт и улыбается, оценив собственное разрешение как какую-то ерунду. — Только подожди, пока не сойдем с поезда. Он не спрашивал, почему она решила разобраться с мародерами таким кардинальным образом. Не спрашивал, пусть и перепугался за дочь, а потом и вовсе прибежал по первому зову. Не спрашивал, выгораживая ее перед всеми руководителями, не спрашивал, когда попросил заступиться за нее Армина, Конни и Жана. Не спрашивал, пусть наверняка хотел знать причину: впрочем, скорее всего просто догадывался, что причиной стало его ужасное воспитание. Со стороны все это выглядело как-то грустно, почти драматично и немного печально. Энни чувствовала непонимание других людей, но сама прекрасно понимала, что делает ее отец. Он ведь обещал быть на ее стороне в любой ситуации, а сейчас неустанно доказывал ей свою лояльность. Даже встал у руля временного правления и всеми силами помогал создавать новую историю элдийцев только для того, чтобы добыть для дочери удобное, спокойное место в новом мире. Он словно пытался загладить свою вину перед ней, совсем позабыв о собственном благополучии, будто не ждал ее прощения, а просто хотел устроить для дочери счастливую дальнейшую жизнь, которая теперь-то будет намного длиннее, чем раньше. И Энни была по-своему счастлива. *** Второй день поездки обещает быть солнечным. Чем дальше они двигаются на юг, тем теплее и мягче становится погода. Солнце светит все ярче и кажется больше, чем на холодном севере, лазурное небо не стягивают тяжелые дождливые тучи в темных одеждах, ветер не дует резкими и пронизывающими порывами, теперь только легкий ветерок нежно ласкает открытую кожу и теряется в волосах, плотной ткани одежды и штор. Энни отходит от окна и оглядывает помещение больничного блока, где находилась уже какое-то время. Господин Леонхарт попросил ее отсиживаться с Роземунд и Рихартом, пока был занят другими делами и не мог обеспечивать ей алиби. Энни не знала, в какой момент врачи стали заслуживать доверие ее отца, но спорить не собиралась ни сейчас, ни тогда. К тому же такая обстановка была уже привычной. — Энни. — обращается к ней Рози и устало сдувает челку, почему-то липшую ко лбу. Энни моргает и тут же поворачивает голову на ее голос, тем самым показывая, что готова помочь, если это потребуется. Отсиживаться к углу порядком надоедает за эти два часа. — Можешь достать из ящиков десять упаковок бинтов? — Да. — коротко отвечает Энни и направляется в конец вагона, где друг над другом стояли ящики с медикаментами. Найти и достать нужное совсем не сложно: Роземунд всегда грамотно расставляла то, чем ей приходилось пользоваться как на работе, так и в повседневной жизни. — Спасибо. — выдыхает Рози, когда Энни укладывает упаковки с бинтами на стол рядом с ней. Роземунд лениво тянется и складывает их ровными рядами по пять штук, а потом возвращается к написанию очередного отчета — Энни даже интересно, для кого она так старательно заполняет все эти бумаги: руководству явно сейчас не до отчетности и вряд ли когда-нибудь станет. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Леонхарт, наверно, впервые в жизни искренне волнуясь за чужого для нее человека. Конечно, вряд ли после всего Роземунд можно считать чужой или посторонней: она многому научила Энни и была тем человеком, после показаний которого Энни было решено ничего не предъявлять. Опять наговорила множество терминов и настояла на том, что все действия Энни были результатом шокирующего опыта — по крайней мере, так сказал Рихарт, когда тихо рассказывал о конце заслушивания. — Нормально. — отвечает она, но вопреки собственным словам прикрывает глаза и устало трет переносицу. На самом деле Рози младше Пик всего на год или два и старше Энни на несколько месяцев — максимум год, но воспринимать ее получается только как старшего наставника и никак иначе. — Это правда? Выглядишь неважно. — настаивает на своем Энни, хотя раньше никогда не позволяла себе лезть в чужие дела. Роземунд поднимает на нее тяжелый взгляд, и в нем читается вселенская усталость, на дне которой кроется обреченность и одиночество. Леонхарт правда никогда не видела, чтобы Рози общалась с кем-то, кроме нее, Рихарта и Мэри, а все их разговоры сводились только к работе в госпитале. — Ты выглядишь не лучше. — насмешливо фыркает Роземунд и опускает глаза на свои бумаги. На них ровные строчки аккуратных букв заполняются одна за другой уверенной рукой, выверенно и строго, как и привычный порядок в жизни Роземунд. Рози прячется за этими отчетами от окружающего мира и жизни — Энни знает это не понаслышке. У Энни уже давно залегли глубокие темные тени под глазами. Справиться с ними было сложно из-за отсутствия сна, но Леонхарт правда пыталась с этим бороться. Мешки под глазами Роземунд вполне могли посоперничать с мешками Энни, но ее бессонные ночи всегда оставались незамеченными. Трудные ночи в госпитале давно были позади, Мэри и Рихарт выглядели образцами пышущего здоровья, но Роземунд оставалась такой же уставшей, мрачной и нелюдимой. Возможно, Энни стоило обратить внимание на ее состояние не сейчас. Возможно, с Рози было что-то не так еще в крепости, когда в дождливый день ей было так плохо. — Тебе нужно с кем-то поговорить. — безапелляционно заявляет Энни. Она никогда не лезла в чужие дела, никогда не вмешивалась в жизни посторонних, но Рози больше не была для нее посторонней и чужой. Если Рози откажется, Энни не оставит ее в покое, пока та не согласится на разговор с ней. Если Рози решит поговорить с кем-то другим — что же, так будет лучше для всех. Роземунд замирает над очередным выверенным словом в отчете, не успевает написать его четким, аккуратным подчерком и впивается глазами в заполненный лист бумаги. Думает. Размышляет. Рассчитывает целесообразность, выверяет необходимость, считает риски и последствия, продумывает исход. Роземунд не скрывает — никогда не скрывала — то, что делает все только по четко сформированному в своей голове плану, и это никогда не выходило для нее боком. Леонхарт не помешали бы ее аналитика и сообразительность. — О, вы еще здесь. — окликает их Рихарт и подходит ближе к ним, раскладывает на столе принесенный паек и удаляется, чтобы вымыть руки перед едой. Мэри кротко улыбается им и идет следом за мужчиной, чтобы сполоснуть грязные чашки. — Может быть, у тебя найдется время для меня, когда мы прибудем в город? — сомневаясь, спрашивает Рози и невольно заламывает пальцы. Леонхарт вновь устремляет холодный взгляд на Рози и незамедлительно кивает. — Думаю, сама понимаешь, что здесь не время и совсем не место для такого разговора. — Хорошо. — отвечает Энни и ставит стулья вокруг стола для остальных участников их трапезы. — Найди меня, когда будешь готова. Рози хмуро кивает, но ничего не успевает ответить. Рихарт и Мэри усаживаются между ними и начинают рассказывать о какой-то чепухе, произошедшей с ними по дороге обратно. *** — Сядешь рядом? — спрашивает ее Армин. Леонхарт не искала встреч с ним ни случайно, ни — уж тем более — специально. Конечно, она много думала о том случае, понимала, что Арлерт скорее всего неправильно выразился, но разъяснять ничего не хотела. Ее чувства были чем-то новым, еще неизведанным, и Энни хотелось найти время, чтобы просто разобраться в них и понять, что ей надо на самом деле. Только у Армина были другие планы. — Зачем? — спрашивает Энни, продолжая стоять у него за спиной. Леонхарт шла по поручению Рози в другой вагон, когда наткнулась на светлую макушку Арлерта, сидящего на ступеньках около открытой двери. Ветер трепал его волосы и свободную рубашку, плечи казались расслабленными, пусть и были расправлены по военной выправке. — Давай поговорим. — предлагает Армин, и Энни напрягается. О чем он хочет поговорить с ней, что смог спланировать их встречу здесь, в самом тихом и безлюдном вагоне поезда? — Давай. — соглашается Энни и решительно делает несколько шагов вперед, сильнее открывает задвижную дверь и садится на ступеньки почти вплотную к парню. — Говори. — Энни. — устало выдыхает Армин и впервые за долгие дни смотрит ей в глаза, замечая уверенный взгляд на себе. Ее глаза полны решимости разъяснить все недомолвки, пусть она и не готова к этому: наверно, именно так ощущаешь себя, когда приходит время перестать недоговаривать и расставить все на свои места. — Армин. — произносит его имя Энни, и только тогда Арлерт будто приходит в себя, до этого сидевший и смотревший в глаза девушке как завороженный. — Если ты будешь молчать, я ничего не пойму. — Я просто хочу сделать все правильно. — начинает он и берет руку девушки, крепко сжимая ее в своей большой ладони. — Я не знаю, почему мне сложно выражать верно свои чувства словами рядом с тобой. Но ты очень важна для меня, и тогда я не хотел обидеть тебя. Мои последние слова — тебе не стоит воспринимать их всерьез, вообще не стоит воспринимать на свой счет. Тогда я хотел сказать, что хочу сделать все правильно, а та ситуация не входила в это понятие на тот момент. — Правильно. — усмехается Энни, но в этой усмешке проскальзывает только непонятная грусть. Армин переплетает их пальцы, сжимает руку сильнее и даже не догадывается, что его действия ощущаются как поддержка, которой у Леонхарт так долго не было. Сейчас она резко возрастает, и Энни не всегда понимает, как правильно на нее реагировать. — Было ли когда-нибудь в моей жизни хоть что-то правильное? — Что-то точно было. — с улыбкой отвечает Армин. Леонхарт смотрит на него и вдруг понимает, что что-то и могло быть: желание защитить отца, помощь в борьбе с Эреном, спасение мира и оставшегося человечества. Чувства к Армину. — Ты знаешь о правильном намного больше меня. — говорит Энни и чувствует, как по ее руке мягко проводят шершавым пальцем, а потом путается в собственных ощущениях. — Что нам стоит делать дальше? — Все же я не такой уж и знаток. — смеется в ответ Арлерт. — Но думаю, это будет правильным. А потом он приближается. Касается своими губами губ девушки, тянет ее свободную руку к своей шее и наклоняется ближе, когда Энни его обнимает. Теплый ветер путается в их волосах, мягко касается кожи их лиц, обтекает вокруг рук двух влюбленных, крепко переплетенных пальцев и губ, раз за разом касающихся друг друга, чтобы наверстать упущенное. Все это ощущается как наконец-то пришедшая весна. *** — Никогда бы не подумал, что ты можешь сотворить такую глупость. — говорит ей Браун, когда садится на стул рядом с ней. Леонхарт тяжело вздыхает, вновь возвращаясь мыслями к событиям, произошедшим днем ранее. — Да. — поддерживает его Фингер, принесшая кружки к столу и теперь расставлявшая их для всех присутствующих. — Ты всегда кажешься такой сдержанной. Кто бы подумал, что ты сделаешь что-то настолько безрассудное! — А как по мне, так именно из-за своей безрассудности Энни себя и сдерживает. — вдруг говорит Роземунд, до этого не участвовавшая в обсуждениях действий Леонхарт ни разу. — А в этом что-то есть. — задумчиво кивает Райнер и наконец замолкает. За стол садится Мэри, после чего ставит в центре стола какую-то сладкую выпечку, неизвестно откуда взятую, но все еще невероятно вкусную. Всеобщее внимание переключается на нее. — Извините, ребятушки, но чая в моих закромах никогда не водилось. — говорит Рихарт, подошедший к столу с полным чайником. — Но вот кофе я вас с радостью угощу. День, когда долгая поездка подходила к своему логическому завершению, наконец настал. Руководство было занято выполнением какой-то работы, так что и господин Леонхарт, и Армин с Жаном и Конни были заняты. Энни привычно пошла в больничное крыло по просьбе отца, а Райнер и Пик решили пойти с ней, именно поэтому сейчас в таком составе они и завтракали, перепрыгивая с темы на тему. — Мы прибыли в город десять минут назад! — возмущенно восклицает Жан, когда резко открывает дверь в больничный блок и натыкается на веселящуюся компанию. Видимо, его послали на их поиски. — А вы тут чай распиваете? — Чай? — неприязненно морщится Рихарт и ставит кружку на стол, недовольно поджимая губы. — Обижаешь. — Это коньяк. — в шутку кивает Энни и залпом допивает остатки из своей кружки под ошарашенный взгляд Жана. Шутит она, конечно, в стиле Рихарта, поэтому Роземунд сразу хмурится, так и не оценив юмор своего коллеги. Рихарта первого пробивает на громкий смех, почти сразу же к нему присоединяется и Райнер. Пик и Мэри тихо хихикают больше из-за выражения лица Жана, который до сих пор не может понять, всерьез ли сказала свои слова Энни или действительно пошутила. И мир совсем не меняется.