Часть 10

— Матушка, матушка! Посмотри! Я сама сшила себе платье на выступление! Посмотри, тебе нравится? Лижея видит большую гостиную, залитую ярким светом солнца. Она уже плохо помнит, как та выглядела, в каких цветах была отделена, и что за дерево сияло на гладких подлокотниках дивана. Она даже не помнит лица матери, но прекрасно видит утонченную фигуру Каэлин, облаченную в ее любимое бежевое платье. Мама сидит на обитом бархатом подоконнике в позе изящной и гордой, как и подобает женщине ее положения и воспитания. Даже если она находится в комнате совсем одна. Каэлин внимательно изучает какую-то тетрадь – наверняка проверяет траты из семейной казны за этот месяц – когда в комнату врывается ее беловласая дочь. Такая же, как она сама. Каэлин тепло улыбается этому милому чириканью, и Лижея, даже не видя ее глаз, прекрасно знает, сколько в них сейчас плескается любви. — Оно прекрасно, милая. Прекрасно и бесценно. В этом легком голубом платьице, сшитым неумелыми руками юной аристократки, точно нет ничего бесценного. Оно криво скроено: часть юбки на боку получилась слишком длинной и платье вышло несимметричным. Из ткани все еще торчали нитки, которые – Лижея была в этом уверена – Каэлин в тайне потом сама обрезала. Но в голосе матери ни намека на ложь, она искренне радуется маленькому достижению своей красавицы-дочки. — Ну… «Бесценно» это вряд ли, матушка, — смеется Птичка. — Лират ведь купил мне ткань за конкретную сумму. — Бесценным платье делает твой труд, который ты в него вложила, — спокойно отвечает Каэлин, подзывая дочь к себе рукой. Она одергивает немного смявшуюся ткань и оставляет невесомый мягкий поцелуй на носу девочки. — Всегда помни: то, что делаешь своим умом и своими руками, не имеет цены. И вовсе не потому, что оно никому не нужно. А потому, что исходящее от души нельзя ни продать, ни купить. Оно не измеряется золотом. — Но папа ведь построил свое дело своим умом, но его можно измерить золотом… — Товары и услуги, которые он продает – да, — кивнула Каэлин. — Но не его труд и упорство, которые к этому привели. И не наша семья, к которой он стремился, все это зарабатывая. Птичка хмурится и косит взгляд, напряженно обдумывая слова матери. — Что-то я не понимаю… — Поймешь, Лижея. Со временем. До определенных вещей нужно просто дорасти. А сейчас иди, сходи с братом в храм. Он очень хотел провести с тобой время, пока снова не уехал с отцом в Аткатлу. Мама нежно гладит ее по щеке и оставляет еще один мягкий поцелуй на бледном лбу. Маленькая Птичка чувствует себя в этот момент совсем малышкой: той самой, которая, завернутая в дорогие ткани и теплую шерсть, провела свою самую первую зиму на руках у Каэлин. Первым, что она увидела в жизни после лиц дорогой семьи, был ослепительный снег. Лират всегда шутил о том, что именно поэтому волосы сестры и отливают белым мрамором. — Ну ты посмотри, какая же красота! Птичка сияет, едва заслышав за спиной восторженный голос брата. Она разворачивается к нему с целой бурей эмоций в глазах и счастливо наблюдает, как Лират с удовольствием и гордостью смотрит на это покоцанное платье – плоды первых трудов его сестры. — Я же говорил, что у тебя получится, попрыгушка! А ты все сомневалась. — Я себе все руки иглой исколола… — недовольно жалуется она, но Лират лишь цокает языком, даже не собираясь ее жалеть: — Ни одно учение не дается без труда, — назидательно говорит он. — Чтобы сшить идеальный наряд, тебе придется еще не раз проткнуть себе пальцы иголкой. Но это не значит, что нужно сдаваться. И посмотри: у тебя просто прекрасно вышло для первого раза! Ты определенно унаследовала талант бабушки – может, станешь лучшей швеей во Вратах! Лижея усмехается эфирными губами. Лират явно врал и не краснел в тот момент: платье объективно получилось просто ужасно, а талант приемной матери отца она уж точно не могла никак унаследовать. Бабушка София действительно была безумно талантливой швеей – во всяком случае, так рассказывал отец. Его приемные родители-люди, которые когда-то давно нашли новорожденного эльфа в корзинке на пороге своего дома, умерли задолго до рождения внуков. Задолго до свадьбы своего любимого сына. Задолго даже до его триумфа как младшего советника. Но Тамиорн всегда, даже когда выросли его собственные дети, ходил в храм Ильматера недалеко от города и молился за души приемных родителей, которые всю жизнь были преданы своему богу. Он часто водил туда Лирата, когда тот был маленьким. А потом – и свою возлюбленную долгожданную дочь. Лижея до сих пор помнила, как стояла у алтаря, на который папа клал подношения, и смотрела на отца. Он закрывал глаза и о чём-то молча молился, а потом вкладывал в маленькую ручку Лижеи большое яблоко и предлагал ей положить его на алтарь – «угостить» бабушку с дедушкой. Рассказывал о том, какой была доброй и умелой бабушка София, и каким строгим, но справедливым и сильным мужчиной был дедушка Роланд. Хоть сам никогда и не был одухотворенным, Тамиорн хотел, чтобы его дети чувствовали связь хотя бы с приемными предками. Родных ему, увы, узнать было не суждено… Пока Лижея вглядывалась в сияющее гордостью лицо Лирата и думала о его словах, транс будто сам услышал ее мысли. Воспоминание снова раскололось, как дорогой хрусталь, и осыпалось под ее эфирные ноги мелкой крошкой. Крошка закружилась, завертелась и собралась заново, явив взору разума уже совершенно иную картину. — Вы только взгляните! — Взгляд отца полон нежности, гордости и настоящего счастья. — Как же тебе идет эта мантия. Советница Лиадон в свой первый рабочий день стоит в отцовском кабинете при полном параде. Она пришла сюда за благословением и, разумеется, за тем, чтобы узреть одобрение Тамиорна в глубине его темных глаз. Она одета так, будто собирается на коронацию. Волосы стянуты тугим хвостом на затылке, лицо подчеркнуто самой дорогой косметикой, которую только можно было найти во Вратах Балдура. Сшитая на заказ мантия советницы отливает океанскими волнами на холодном зимнем солнце. Черные кожаные сапоги, что стоили десять зарплат обычного рабочего, гулко цокают каблуками по каменному полу этого кабинета. Отец улыбается и качает головой, словно откидывает все попытки выразить восхищение словами. Открывает шкатулку, что специально выставил на самое видное место на своем столе. Достает оттуда усеянную драгоценными камнями тиару и направляется прямо к дочери. Глаза советницы жадно впиваются в сияние алмазов, и она чувствует, как по коже пробегают нотки чистейшего восторга, когда Тамиорн аккуратно устраивает этот подарок на ее голове. — Если бы ты знала, как я горжусь тобой, Лижея, — Тамиорн оставляет крепкий и любящий поцелуй на ее лбу. Смотрит дочери в глаза, и даже не видя его лица, Лижея отлично помнит, как широко он улыбался в тот момент. — Я знаю, папа. И я безмерно благодарна за твою помощь. Не думаю, что у меня получилось бы достучаться до герцога без твоего поручительства. — Не думай об этом так, дочь, — Отец аккуратно смахивает с ее щеки остатки лишней пудры. — Ни один смертный еще не добивался успеха в полном одиночестве. Обязательно должен быть кто-то, кто поверит ему. Кто даст толчок его делу. Когда-то давно в меня, выходца из простой рабочей семьи, поверил очень умный герцог – да упокоит Хельм его душу. А я в свою очередь верю в тебя. — Но… — Советница тяжело вздыхает и крепко обнимает отца, стараясь не вытереть о его дорогой пиджак весь свой не менее дорогой макияж. — Папа, я моложе всех советников герцога, даже людей. Я все думаю в последние дни… А будет ли кто-то воспринимать меня всерьез? — Что ж, думаю, они очень сильно пожалеют, если посмеют этого не делать, — усмехается Тамиорн. Советница чувствует, как большая рука отца ложится ей на спину, а его сухие губы – оставляют еще один поцелуй на белесом виске. — Лижея, ты должна понять: это совсем непростая дорога. Я горжусь тобой за то, что ты выбрала этот путь и решила пойти по моим стопам. Но я вовсе не буду любить тебя меньше или гордиться тобой меньше, если в какой-то момент ты поймешь, что это не твое. Ты можешь заниматься чем угодно, дорогая, — Отец мягко отстраняет ее от себя и обнимает лицо большими ладонями. — Это не значит, что я в тебя не верю. Я просто хочу, чтобы ты поняла сейчас кое-что очень важное. Именно сейчас, перед своим первым днем. Да, тебе придется столкнуться с пренебрежением на первых порах. Придется доказывать другим советникам и даже самому герцогу, что ты достойна сидеть в этом кресле. И ты не должна бояться это делать – когда они все увидят в тебе то, что видим мы с матерью и твоим братом, у них отпадут все сомнения. Но если в какой-то момент ты поймешь, что больше не хочешь продвигаться по службе и заниматься политикой, никто в семье тебя не осудит. Помни об этом всегда, хорошо? — Хорошо, — с готовностью кивнула советница, чувствуя, как от папиной поддержки внутри разливается уверенность и сила для предстоящего тяжелого дня. — Хорошо… — эхом повторяет Тамиорн и нехотя выпускает дочь из своих рук, отступая на несколько шагов назад. — А сейчас иди. Герцог не любит, когда советники опаздывают на встречи.

***

Лижея смотрела на полотно темного балдахина перед глазами уже несколько минут. После очередного такого пробуждения не хотелось даже двигаться. В последние дни ей постоянно в трансах являлись облики прошлого, связанные с родным гнездом, в который она имела неосторожность вернуться. Снова она видела себя, танцующую в лучах ослепительных софитов на площади нижнего города. В очередной раз наблюдала собственную едкую ухмылку с дорогой помадой на губах: та сильно контрастировала с мерзостным подвалом в доках, куда люди советницы привозили всех похищенных заложников. Лицезрела счастливое лицо брата, когда тот поздравлял ее с сороковым днем рождения – а в следующую секунду содрогалась от вида его окровавленного лица. А теперь… Теперь, видимо, настала очередь вспомнить отца и мать, фигуры которых Лижея намедни в панике искала среди «гостей» на чествовании Энвера Горташа. К ее огромному облегчению – четы Лиадон там не было. А сам Горташ был слишком молод и исторически не подкован, чтобы признать в своей «гостье» погибшую дочь недосчитавшейся семьи. — Прости, что я не оправдала твоего доверия… — проговорила волшебница одними губами, даже сама не особо понимая, к кому обращается: к матери, брату, отцу или всем одновременно. Короткий и печальный вздох выпустил из разума последние остатки тягучей меланхолии транса, и мысли волшебницы вернулись к реальности. К весьма жестокой и безрадостной реальности. Ей казалось, что вся эта полоса напряжения и давления началась с того самого разговора с Тессой. Как будто бы узнав истинную природу рыжей оборотницы, Лижея открыла какой-то ящик катастроф и безумия, закрыть который была уже не в силах: — И чем, по-твоему, я могу помочь Анабель? — спросила она тогда, поняв, что кошка вовсе не собирается давать какое-то более развернутое объяснение. — Этому котенку давно пора побороть свои страхи, да вот только за загривок ее таскать уже поздно, — недовольно фыркнула Тесса, начиная когтями сдирать чешуйки с брошенной ей рыбки. — Если она не избавится от его первопричины, то никогда не сможет спокойно жить. — Если ты имеешь в виду Касадора Зарра, то мы и так собираемся с ним покончить, — Лижея наклонила голову вбок, с интересом наблюдая за действительно кошачьими повадками оборотницы. — И это придется сделать быстро. Я боюсь, что его желание добраться до Астариона будет слишком серьезной помехой на пути к нашей цели. — Это я и так знаю. Будь дело только в этом, не рисковала бы своими усами, болтая тут с тобой о всякой ерунде, словно безмозглая мышь. — А с чего ты решила, что чем-то рискуешь? Разве сделали мы тебе хоть что-то плохое? Тесса надменно сощурилась и царапнула лапой землю, словно пытаясь понять – стоит ли проигнорировать этот вопрос или все же вцепиться волшебнице когтями в лицо. Однако она лишь тихо зашипела на Лижею. Видимо, рассудила – та ей еще потребуется. — Вам, двуногим, веры нет никакой… Я прошу не просто убить Касадора Зарра, а взять Анабель с собой и дать ей в этом поучаствовать. — А Анабель этого хочет? — Конечно нет. Будь все настолько просто – этот мелкий подлапный кровосос уже был бы заколочен в гробу навечно! Тесса вся ощерилась и в ярости откусила от освежеванной рыбы огромный кусок. Жевала его гневно, жадно, с громким хрустом точила рыбьи кости, словно мелкую пыль. Она как будто представляла на месте этой добычи тело ненавистного вампира. Теперь уже не оставалось сомнений – Анабель этой кошке действительно очень дорога, даже несмотря на ее крайне нелицеприятное отношение к «двуногим». — Тебе не кажется, что никто не имеет права принимать за нее такие решения? — уточнила Лижея. — Я уж точно, я знаю ее всего день. А ты… Даже не соизволила рассказать своей подопечной, что обладаешь разумом и носишь фальшивую личину. — Не такая уж она и фальшивая, — фыркнула Тесса, облизнувшись. — Сути не меняет. Почему ты считаешь, что можешь решать за нее, когда и как ей встретиться со своим самым страшным кошмаром, и еще пытаешься меня сделать в этом соучастницей? — Может, потому что не хочу, чтобы этот котенок всю свою вечность прожил в канализации?! — огрызнулась кошка. — Анабель боится собственной тени. Порой ее охватывает такая паника, что она может неделями сидеть в полной темноте и шугаться любого шороха! Она боится даже звуки издавать лишние: думает, что Касадор сможет услышать ее наверху! Она бы давно истлела от голода, если бы я не приносила ей свежую дичь… Да, это обязанность любой матери, но я не вечная! Анабель настолько потеряна в реальности, что даже не в состоянии понять – я с ней уже целых двадцать лет, а вовсе не два года! — И ты правда считаешь, что самое лучшее решение этой проблемы – это кинуть её на амбразуру? Лижея вполне намеренно не стала комментировать эту длинную и эмоциональную тираду. И причиной была весьма проста – ничего удивительного тут не было. О настоящей природе Тессы она уже и так догадалась. Манера разговора, привязанность к маленькому «котенку», «не совсем фальшивая личина», потенциальный возраст… Тесса сама себя выдавала и не была настолько глупой, чтобы этого не понимать. Видимо, она действительно уже отчаялась как-то иначе за двадцать лет вытащить Анабель из той ямы, в которую ее бросил Касадор. — Знаешь, как у птиц заведено? — хмыкнула Тесса, шевельнув усами в сторону сидящей на ветке сойке. — Чтобы детеныш научился летать, матери выкидывают его из гнезда. — Да, только Анабель не новорожденный птенчик. Она вампир уже триста лет, двести восемьдесят из которых смогла прожить и без тебя. Мне кажется, ты упускаешь это из виду, уверяясь, что без твоей помощи она так и сгинет в канализации. Я знаю, что консервативной части твоего рода свойственна категоричность, но мы не… — Держи свои шустрые мозги при себе, — шикнула Тесса, и Лижее не оставалось ничего, кроме как устало закатить глаза и пропустить эту тему: — Я хочу сказать, что не всем нужно быть героями. И далеко не всем это может пойти на пользу. Когда Касадора не станет, Анабель и так освободится от своих страхов – подвергать ее опасности необязательно. — То есть ты не станешь ей помогать? — В твоем понимании? Нет, — Лижея сложила руки на груди. — Но я убью Касадора, и Анабель сможет перестать его бояться, наконец обретет свободу. И лучше пусть у нее останутся силы на то, чтобы подумать, как этой свободой распорядиться. Тесса явно осталась разочарована этим разговором. В тот вечер до прихода Анабель она сидела в стороне от волшебницы и без какого либо сомнения уничтожала местные запасы свежей рыбы. Сама вампирша явилась через четверть свечи после того, как ее четвероногая подруга в гневе удалилась на другой конец лагеря. Как и обещала, принесла с собой целую рыбную корзинку – когда только наловить успела? – взамен той, что успела слопать Тесса. Анабель не была многословной – ни в тот вечер, ни во все, что последовали за ним. Она лишь скромно поблагодарила Лижею за помощь и юркнула в густые тени на окраине лагеря, прихватив с собой недовольную спутницу. За те пару дней, что они провели в дороге до города, Лижея пыталась пару раз разговорить загадочную вампиршу и выяснить – имеет ли она хоть малейшее представление о той силе, которой обладает. Поняла она лишь одно: либо Анабель обманывать и притворяться умеет лучше Астариона, либо действительно не знает даже о потенциале своего теневого Плетения, не то что о его границах. В ее представлении Касадор мог уничтожить ее саму одним взглядом, с чем Лижея была категорически не согласна. Но пока не стала девочку переубеждать. — И все же я не могу понять одного, — спросила она тогда, как будто к слову. Анабель слегка вздрогнула на этих словах и отвлеклась от костра, переводя почти испуганный взгляд красных глаз на волшебницу. Лижея так и не смогла понять, чего же та постоянно пугается: даже Астарион, проведя двести лет в непосредственной близости к своему мучителю, не шугался и не замирал от одного звука чужого голоса… Быть может, сказывались годы полного одиночества? Или Тесса вовсе не приукрашивала степень проблемы, и бедную девочку теперь пугал до ужаса каждый безобидный шорох… — Почему Касадор сделал тебя истинным вампиром? Почему не оставил отродьем? Астарион говорил, что такие вампирские лорды, как он, не горят желанием плодить себе конкурентов. Анабель слегка поморщилась, словно мысль, которая только что пришла ей в голову, принесла с собой и физическую боль. Лижея знала этот взгляд: порой некоторые воспоминания хочется начисто вырвать из головы, ибо наполнены они лишь муками. — Это… п-правда, — тихо начала она, начав аккуратно переплетать свои длинные черные волосы в две тонкие косы. Это было на границе с прошлым тщеславием, но Лижея никак не могла избавиться от мысли, что эту привычку Анабель могла перенять у нее. — Но ковен не получится п-построить только из отродий. Тогда в-вампир не сможет конкурировать с другими лордами, ведь в одиночку удержать оборону с-своего гнезда очень сложно. Поэтому у главы к-ковена всегда есть несколько истинных в-вампиров в подчинении… Достаточно заметное заикание, которого Лижея не приметила во время их первого разговора, многое могло сказать и о прошлой, настоящей жизни Анабель до становления нежитью. Вампиры, у которых жизнь в теле и разуме поддерживается лишь некротической магией, не подвержены серьезным физическим проявлением стресса. Анабель не могла начать заикаться уже в посмертии, эту особенность она принесла с собой из жизни. — И как же он тогда удерживает над ними власть? — По-разном-му, — вампирша повела плечом и снова скосила взгляд на огонь. — Но чаще всего, лорд выбирает на эту роль кого-то из тех, кто б-был его родств-венником при жизни. Это… Что-то вроде сделки. Он дарит бессмертие людям, к-которых когда-то любил и котор-рые продолжают любить его. Л-любовь исчезает. А вот п-преданность остается. — Ты – родственница Касадора? — удивленно переспросила Лижея. — О-… — Анабель будто хотела что-то сказать, но потом резко осеклась, нервно провела ладонью по губам и заговорила уже иначе: — Он был аристократом и до становления вампиром. Д-династия большая. М-много ветвей. Теперь почти все они – в-вампиры. И я была одной из таких… — И что, неужели все так просто с радостью соглашаются стать вампирами, принять такой «дар»? — Н-нет, — Анабель покачала головой и покрепче закуталась в собственной старую шаль, которую таскала с собой всю дорогу. Словно она могла унять тот холод, что уже триста лет наполнял все ее маленькое тело. — Я его н-не х-хотела… Он заставил меня… Сначала заставил у-умереть, а потом и выпить его крови … Я не одна в этом. Точно знаю, что была еще одна кузина. Кажется, ее з-звали Аманита. Она недавно сбежала от Касадора, как и я когда-то. П-предлагала помощь – выкрасть мою могильную з-землю и покинуть город вместе. Но я… — Анабель со стыдом уставилась на собственные ладони. — М-мне не хватило смелости. — Я думала, истинным вампирам неведом страх… — протянула Лижея и тут же осеклась, поправившись: — Не пойми неправильно, я не хочу тебя обидеть. Просто… Я встречала не так много вампиров, но еще ни разу не видела кого-то похожего на тебя. — Т-труса? — грустно усмехнулась девушка. — Я в-всегда такой была. Еще при жизни. Со мной в-всегда что-то было не так… Родители так говорили. Меня с сам-мого детства водили к жрецам, л-лекарям… П-помню, как-то мы ездили даже в Невервинтер, в Дом Знаний. И даже там м-мне не помогли. — А ты сама как считала? Что с тобой было не так? — Н-не знаю, — Анабель устало покачала головой и аккуратно переложила задремавшую Тессу поближе к теплу огня. — Я н-никогда не чувствовала себя плохо, даже почти не болела. Но м-мама всегда плакала после визита очередного лекаря. А отец подолгу стоял у окна и напряженно с-смотрел вдаль, сжимая мамину руку. Они д-думали, что я их не вижу. Это было… странно. Трусихой бы Лижея эту девушку не назвала. Она всегда считала, что трусость – это просто другая форма малодушия. Оным Анабель точно не страдала: она безрассудно раскрыла себя, когда почувствовала угрозу для Тессы. И во время их разговора с Астарионом, все ее мысли были заняты не только тем, как спастись самой, а как еще при этом спасти свою подругу. Что более важно – открытое присутствие в чужом лагере, где есть много незнакомцев и отродье, вполне способное попытаться тебя убить, тоже требует недюжего самообладания. С учетом того, что она провела столько времени в изоляции, а первая за все эти годы открытая встреча с людьми чуть не закончилась для нее полетом в пропасть, сейчас Анабель показывала просто чудеса выдержки. Если бы не очевидный вампиризм, то волшебница могла характеризовать Анабель как обычную, застенчивую и восприимчивую девушку. Среди вполне тривиальной аристократии подобных ей очень много. Так что же с ней могло быть не так? Какая-то смертельная болезнь, которая развивалась незаметно для самой Анабель и протекала абсолютно бессимптомно? И еще ее родители… Когда она о них говорила, то Лижея даже со своего места чувствовала скрип челюстных суставов. Анабель пыталась этого не показывать, но даже такое мимолетное воспоминание о родителях бурлило давно подавленную злобу внутри нее. Неужели они собственными руками отдали дочь на растерзанию старшему родственнику, узнав, что тот обладает даром бессмертия? Даже если они это сделали для того, чтобы спасти ее от мучительной и долгой смерти, судя по всему, мнения самой Анабель никто даже не удосужился спросить… Подобный грех нельзя ничем оправдать. И если все действительно так, как Лижея успела себе вообразить за этот короткий разговор, неудивительно, что за все эти годы бедная девочка даже не попыталась обратиться за помощью. Когда предают люди, которые по божественным законам должны всегда оберегать и защищать, любое доверие к миру теряется в одночасье. — Прости, что с-создаю всем н-неудобства… — вдруг тихо сказала Анабель после затянувшейся паузы. — У в-вас и так забот м-много, а т-тут еще и я… — К Астариону в нашей компании все привыкли довольно быстро, — резонно заметила Лижея. — Думаю, к тебе адаптируются еще быстрее. — Н-не одно и т-то же. Астарион н-не может потенциально с-сделать к-кого-то отродьем… — Но потенциально может убить. — Е-есть вещи намного х-хуже обычной смерти… — Я знаю. — И все равно т-ты пустила меня к в-вам в л-лагерь… Даже н-несмотря на то, что я скрывалась от в-вас… — А еще ты несколько раз спасала нам жизни, — парировала волшебница, добродушно улыбнувшись. Судя по растерянному и искренне удивленному лицу Анабель, она постоянно забывала об этом факте. — Я предпочитаю думать, что времена моей неблагодарности и эгоизма остались в прошлом. — И в-все же, н-неужели ты не боишься подвергать себя и.. с-своих друзей возможной опасности ради б-благодарности?.. — Если бы кто-то из нас боялся подвергаться опасности, мы бы не сунули и носа дальше Изумрудной рощи. По сути, мы в любом случае в опасности: раз ты ходила за нами и слушала наши беседы, — на этих словах Анабель неловко съежилась и стыдливо отвела взгляд, — то должна знать – наш Хранитель не сможет беречь нас вечно. Если мы ничего не сделаем, то рано или поздно обратимся в иллитидов, а это, как ты правильно заметила, куда хуже смерти. Ибо тогда мы потеряем души. Если мне предначертано умереть и стать жертвой в этой бойне, я лучшу умру сражаясь и предстану перед Мистрой. Хотя я бы, конечно, предпочла вообще не умирать… — Лижея смущенно отряхнула собственную мантию, заметив, как Анабель смотрит на нее огромными глазами, полными чистейшего шока. — Можешь не верить, но за все годы странствий я так и не побывала в Аткатле. Мне никогда не хватало золота для взноса на проход в город… Все еще очень хочу там погулять. Анабель больше ничего не сказала. Она беспомощно хлопала глазами и в удивлении пялилась на Лижею еще около минуты, а потом просто отвернулась к огню и молчала весь оставшийся вечер. В результате волшебница просто ушла медитировать и оставила ее наедине со своими раздумьями. Какими бы они ни были. Это был самый долгий разговор с загадочной вампиршей за те пару дней, что они провели в дороге. Лижея не решилась расспрашивать ее дальше. Кажется, Анабель посчитала, что и так уже наговорила лишнего – на следующих привалах она больше не подходила к костру, лишь тихо сидела около выбранного дерева и вглядывалась в ночное небо. Думала о чем-то своем и старалась не привлекать внимания, но при этом всегда оставаться на виду, чтобы не вызывать подозрений у своих временных спутников. К Эйлин девочка боялась приблизиться даже на двадцать метров – и это неудивительно. И все равно аасимар как-то раз обмолвилась среди ночной тишины, острым взглядом света выцепив темные очертания фигуры Анабель: «Сколь бы порочной ни была эта темная магия, она все же сохранила путь удивительной душе». Лижея тогда ее не поняла. Она была полностью уверена в том, что Эйлин не способна предвидеть будущее, но, кажется, она что-то видела в Анабель. Что-то действительно «удивительное», скрытое полотном некротики Касадора от чужих глаз. И от глаз самой девушки, вероятно, тоже. Анабель покинула их в тот самый вечер, как они подошли к границе Врат Балдура. Лижея половину ночи провела на вершине деревянных укреплений, которые доблестные стражи явно пытались подготовить к появлению армии Абсолют. Смотрела с упоением на городские огни, пыталась воскресить в памяти тот облик, который помнила еще со времен своей юности, и хоть как-то сравнить их. Однако пришла к выводу, что, несмотря на свою далекую тягу к приключениям, Певчая птичка никогда не лазила на городские укрепления посмотреть на величие Врат с высоты. Кажется, ей даже никогда не приходило в голову это сделать – ведь все обожающие ее поклонники были на земле, а не там, далеко за морем и горизонтом. Лижее почему-то казалось, что город совсем не изменился за эти сто лет, хоть она и понимала, что такое невозможно. Но крепость на Змеиной скале стояла так же крепко и гордо, как и в тот день, когда эльфийка перебежала ее подвесной мост со страхом и ужасом в душе. А в лежащем перед городской стеной Ривингтоне она спокойно углядела Храм Открытой Длани, в который так часто в детстве ходила с отцом. Но большой лавки обувщика не было уже и в помине. С такого расстояния не разглядеть наверняка, но на ее месте теперь стояло нечто похожее на кузню. На полянке, где раньше собирались все детишки небольшого пригородного поселения, – поиграть с ленточками и покататься на деревянной карусели – теперь высился большой особняк. А пространство шумного пляжа превратилось в какой-то палаточный лагерь. Наверное, собранное наспех хлипкое убежище для тех несчастных людей, по домам которых уже успела прокатиться своей мощью армия Абсолют… В воспоминаниях волшебницы на белом песку многочисленные торговцы жарили на открытом огне сосиски, кукурузу, хрустящий хлеб и продавали их за медные гроши отдыхающим. В теплое время года они часто приходили сюда с родителями и братом «инкогнито», пользуясь тем, что никто в Ривингтоне не знал советника Лиадон в лицо. Каждый раз маленькая Лижея выпрашивала у папы хотя бы румяную булочку прямиком с огня, и Тамиорн никогда не мог отказать умоляющим большим глазкам любимой дочери. Даже несмотря на то, что Каэлин всегда яростно запрещала Лижее хоть что-то есть из этих пляжных лавок. Даже несмотря на то, что каждый раз после этого у маленькой попрыгушки еще несколько дней подряд болел живот. Лижея предавалась счастливым воспоминаниям с редкой улыбкой на губах, потеряв счет времени. Она так и стояла на вершине укреплений, не замечая ни порывистого ветра, ни пронизывающего холода, ни умиротворенного Астариона, который наблюдал за ней всю ту долгую свечу, что она провела в собственном прошлом… А когда время неги вышло и пришла пора вернуться в не такую уж и печальную реальность, где ее встретила нежная улыбка вампира, волшебница обнаружила, что Анабель вместе с Тессой просто исчезли. Вместо них осталась лишь записка, аккуратно прикрепленная булавкой к рюкзаку волшебницы:

Большое спасибо за то, что помогли нам добраться до города. Я никогда этого не забуду. Простите, но я не смогу отдать вам амулет бабушки, который обещала. Даже отсюда я чувствую кровавый след, который в городе оставили отродья Касадора. Я думаю, они прочесывают Врата каждую ночь в поисках Астариона. Если они заметят меня на улицах, мне конец. Но я не забыла того, что ты сказала, Лижея. И я тоже не хочу быть неблагодарной. Я отлично знаю канализацию и подземную часть города. Я знаю, как попасть в особняк Касадора незамеченными и как добраться почти до любой городской точки, не привлекая внимания. Найдите меня, если вам потребуется помощь. И заклинаю вас, будьте осторожны. Я чувствую не только отродий. Запах крови многих людей доносится до меня из города даже здесь. Там что-то происходит. Что-то очень плохое. И мне кажется, это как-то связано со Старшим мозгом и Избранными Троицы Мертвых. Берегите себя.

А.

Внизу маленького письма была нарисована небольшая схема куска канализации. Анабель весьма доступно объяснила, как найти ее дом и даже для верности отметила его крестом на схеме, так и подписав сверху маленькими буквами: «Мой дом». Это было… очень мило. С таким выводом согласился даже Астарион. И не упустил возможности посетовать на то, что Лижея могла бы получить в благодарность от вампирши и амулет, и помощь «поисковой собачки». Однако саму Лижею беспокоило совсем не это. Даже с учетом постоянных «ночных бдений» рядом с их лагерем, Анабель никак не могла услышать подробности о сражении с Кетериком Тормом. Они не обсуждали это в по дороге в город, только в Лунных башнях, откуда вампирша со своей оборотницей сбежали задолго до того, как «лже-Верные» вернулись из колонии иллитидов. И уж точно никто не сообщал такие подробности Анабель лично. Значит… Какова вероятность того, что она была с ними и в том бою? Возможно, сбежать незамеченной из башен, которые после осады патрулировались арфистами, было слишком сложно. Анабель могла посчитать единственным разумным выбором сигануть в дыру колонии следом за их отрядом. Если вспомнить тот ужас в глазах бедной девочки, когда Лижея просто подавала голос, то подобный вариант кажется невозможным, однако, Анабель их выручала и до встречи с Тормом. Рассудила, что за спинами бывалых воинов она будет в безопасности и сможет незаметно ускользнуть из колонии и из башен, когда все арфисты отвлекутся на вернувшихся победителей. В такой ментальной суматохе, как бой с аватаром Миркула, приметить маленькую спрятавшуюся вампиршу было практически невозможно. Но только для них. Даже с учетом того, что Избранный Миркула выбыл из игры, бог костей все еще заинтересован в успехе составленного плана и наверняка передал всю информацию о лже-Верных оставшимся Избранным… Если Анабель действительно там была, вряд ли ее мог обойти божественный взор. Так что теперь Бейн и Баал знают и об этой маленькой девочке тоже. А это куда страшнее красного взгляда Касадора, как бы сильно Астарион ни пытался убедить всех в обратном. Ее нужно было, как минимум, предупредить об опасности, и Лижея твердо вознамерилась сделать это в первую очередь, войдя в город. Да вот только, как это очень часто бывало, у судьбы нашлись свои планы. Настолько безжалостные и ужасающие, что, к собственному стыду, заставили волшебницу вообще на несколько дней забыть о существовании маленькой вампирши. Может быть, она бы смогла лучше перенести новость об истинной природе своего Хранителя, если бы он все это время не носил личину Лирата. Сама мысль о том, что дорогое сердцу лицо было чуть ли не осквернено манипулятором-иллитидом, убивала почти физически. А тот факт, что от превращения в существа подобные Императору, их отделяло только мучительное пленение истинного принца гитьянки, заставляло свирепеть не только Лаэзель. Подруга почти всю ночь после ужасной битвы с гвардейцами Орфея бормотала проклятья себе под нос и что-то тихо шептала маленькому яйцу, которое заботливо продолжала кутать в одеяла у себя в палатке. Лижея прекрасно ее понимала. В момент осознания она ненавидела Императора столь сильно, что чуть не поддалась ярости и не перешла на сторону озлобленных на иллитида стражей. Она хотела убить его. Хотела вонзить острие посоха в его наглую, бессовестную морду. Проткнуть каждое щупальце и заставить этого урода метаться в агонии такой же боли, которая разрывала ее саму на куски. Она не могла вынести мысль о том, что один из тех монстров, что вознамерились уничтожить Фаэрун на корню с помощью местных божеств, нацепил лицо ее брата, обманул, втерся в доверие. Улыбался ей теплыми глазами Лирата, наставлял его голосом, убеждал довериться и ему, и его силе теми словами, которыми брат когда-то обращал внимание маленькой сестры к всемогущей луне на небосводе… В тот момент, когда Император лежал на земле и умолял помочь ему спастись от гитьянки, он слышал все эти злобные мысли, что проносились вихрем у Лижеи в голове. И в какую-то секунду он действительно поверил в то, что она просто здесь и сейчас убьет его – волшебница отчетливо увидела этот ужас в маленьких черных глазах иллитида. Конечно, она не стала этого делать. Здравый смысл господствовал в ее разуме слишком долго и слишком успешно, чтобы позволить своей хозяйке совершить такую глупую ошибку и обречь себя и всех своих близких на участь «куда страшнее смерти». Однако после их откровенного разговора и безопасного выхода «лже-Верных» из призмы Император наконец замолчал. Он больше не издавал и шороха в ее разуме следующие несколько дней. Не являлся к ней во снах и вообще старался о себе не напоминать. Весьма умно. И очень сильно пригодилось. Как только ноги путешественников коснулись земли Ривингтона, пропала всякая блажь возможности отвлекаться на светские разговоры и оглядываться по сторонам в поиске хоть какого-то развлечения. Кровавый путь, о котором, вероятно, и говорила Анабель, начался в Храме Открытой Длани. Там, где было совершено двойное убийство руками какого-то ублюдка и при помощи допельгангеров, что явно служили Баалу. Лижея встречала представителей этой расы в своих путешествиях, но ей, видимо, везло: все они были либо обычными мошенниками, либо воришками, либо простыми несчастными душами, которые пытались найти свое место в этом мире. Один из них, которому Лижея лет десять назад участливо предложила ночлег в своем маленьком лагере, рассказал о том, что многие его сородичи почему-то начали стекаться во Врата Балдура. Там, по его словам, их ждала могущественная покровительница, которая предлагала им не только место у «божественного престола», но еще и великую миссию, итог которой станет настоящим расцветом для шифтеров и поможет укрепиться в этом мире в своих истинных обликах. Тогда волшебница лишь спросила его, что он сам об этом думает. Тот допельгангер лишь витиевато выругался и злобно сплюнул в сторону костра. «Что я думаю? Думаю, они все идиоты. Куча наших ребят успешны и богаты за счет своих талантов краж. Личностей, денег, жизней. Наше ремесло древнее, как сама вселенная, и именно оно и есть наше место в этом мире. А кучка имбицилов просто слушают говорливую суку, которая решила наживаться на своих же. Бред, одним словом. Мой тебе совет – обходи Врата Балдура за три версты, пока все это не успокоится. Ты вроде сильная и даже добрая. Для моих ребят – все равно что желанная добыча. Не стоит соваться в город, в котором каждая улыбчивая старушка за поворотом может оказаться лишь умелой маской», — таков был его ответ. Тогда Лижея лишь поблагодарила его за предупреждение, порадовалась, что на утро ничего из пожитков не пропало, и выкинула эту встречу из головы. Но теперь, спустя десять лет, ей стало очевидно, что тот парень говорил об Орин и ее культе Баала. Наверное, знай она заранее… Что ж, уже нет смысла гадать, что бы тогда она могла сделать с таким знанием. Попасть в свой родной город оказалось куда сложнее, чем представлялось сначала. Под взглядом Стального Стража Лижея растерялась, моргнуть не успела – а эта машина, начиненная личинкой, начала копаться у нее в голове! Вытаскивала из памяти все сражения, убийства, беспощадный бой с Миркулом… Все могло закончиться весьма плачевно, если бы не подоспели вовремя гномы Железной руки. В суматохе и дыме от их бомб, лже-Верные смогли быстро проскользнуть мимо стражей и Кулаков, и укрыться в ближайшем переулке, пока паника не улеглась. Встреча с Горташем прошла даже слишком хорошо. «Благородный» лорд чуть ли не раскланивался перед эльфийкой и ее спутниками, пока взгляд Лижеи со страхом искал в этом зале ее родителей. Она смогла успокоиться и выслушать Энвера только после того, как убедилась, что их здесь нет. Глупо было надеяться, что Избранный Бейна не заметил ее паники и отчаянных попыток кого-то разглядеть среди здешней аристократии. Однако вряд ли он что-то понял: слишком мало живет этот человек. Имя Лижеи для него ничего не значило, она вполне спокойно прочитала это в его мыслях, пока лорд отвлекся на какой-то шум в углу залы. Несмотря на ярость Карлах и отчаяние в глазах Уилла при виде своего отца, от которого осталась лишь оболочка, Лижея понимала – открыто отказываться от предложенного союза равнялось необходимости вступить в битву с шестью железными убийцами, что курсировали по Верхнему залу. И как бы хорошо волшебница ни была уверена в своих спутниках и собственных силах, это был бы крайне опрометчивый поступок. Сквозь зубы она пообещала Горташу подумать над его предложением, а через минуту они стали свидетелями его фальшивого триумфа. Эльфийка даже задумалась невольно, что бы сказал отец, увидь он весь этот фарс. Хотя она была уверена, что Тамиорн уже успел много чего сказать. Все же не зря они с Каэлин не почтили присутствием этот парад лицемерия. Исследуя Драконий перекресток, Лижея смогла понять одно абсолютно точно: Долора нужно было найти и остановить. Найденный список жертв в ночлежке Фарго (волшебница чуть челюсти не лишилась, когда поняла, что эта старая развалюха все еще стоит на своем законном месте!) явно указывал на то, что жрецом и несчастным беженцем убийца не ограничится. А труп матери Долора доносил очевидное и жестокое послание: ублюдок ни перед чем не остановится. Орин явила себя сама, когда почувствовала, что преследователи напали на след ее убийц. Безумие, которое Лижея читала в ее заболоченных глазах, было очевидно и невооруженным глазом. В отличие от Горташа, избранная Баала угрожала им открыто, в манере собственного бога. В красках описывала, как мечтает разрезать Лижею на кусочки, вытащить метр за метром кишки из ее тела, бьющегося в «сладостной» агонии. Как хочет заставить всех ее друзей наблюдать за этой пыткой, не отводя взгляда, а потом повторить все то же самое с ними всеми. Принести их на алтарь Отцу. Сомнений не было: Орин была не просто фанатичкой, она – само отродье Баала воплоти. История повторялась. И хоть Джахейра в самых ярких красках расписала, чем именно такое противостояние может им грозить, Лижея не считала Орин опаснее Горташа. Все эти ее слова о пытках, граничащие с извращенными сексуальными фантазиями, волшебницу совсем не впечатлили. Еще со времен бытия советницей она прекрасно знала: те, кто имеют неосторожность выкладывать все карты на стол единовременно и открывать прямую охоту, обычно не представляют такой серьезной угрозы, как скрытые манипулянты. Именно поэтому Горташ беспокоил куда сильнее, и это не укрылось от внимания Орин. Она казалась почти оскорбленной тем, что непроницаемая эльфийка ее совсем не боялась. Угрожала вернуться, если Лижея посмеет пойти дальше и воистину решит заключить союз с Энвером. Лижея не сомневалась, что эта безумица вернется в любом случае и скидывать ее со счетов не стоит. Однако раз она не напала сразу и все пыталась заманить в свой загадочный храм, значит осознавала – в одиночном бою она не выстоит. Это уже давало некоторое преимущество, но нужно было держать ухо востро. Особенно теперь, когда они убедились, что Орин не просто является лидером доппельгангеров. Она – одна из них. Встреча с десницей Девеллой и спасение модельера Фигаро, которое закончилось убийством безумного Долора, стало окончанием двухдневных поисков и рысканья по окраинам нижнего города. А также окончанием скитания их группы по не самым удачным местам для лагеря. В камзоле Долора они нашли окровавленный мешок с отвратительным и весьма очевидным содержимым – четыре кисти рук тех жертв, которых этот больной гном все же успел лишить жизни. И там же, в нагрудном кармане, поближе к сердцу, лежало послание от Трибунала убийств, где были изложены четкие условия приема и даже указано место встречи. Видимо, именно в эти «Надгробья Кэндалхоллоу» Долор должен был явиться и принести с собой доказательства собственной «исключительности». И все же идти не незнакомую территорию уставшими и обсессиленными равнялось самоубийству, особенно если учесть, с каким именно богом приходилось иметь дело. Нужно было вернуться в лагерь, поесть и поспать хотя бы несколько часов. Очень повезло на середине пути вспомнить о том, что после разговора с Девеллой они видели на втором этаже «Эльфийской песни» двери незанятых комнат. Заключить сделку с чуть ли не разоренным хозяином таверны не составило никакого труда. Он с радостью сдал им весь свободный верхний этаж за не такую уж и большую сумму. Лижея не могла сказать наверняка, но ей казалось, что даже сто лет назад эти комнаты стоили несколько дороже, чем те двести золотых, которые запросил Алан. Да и вообще, текущее положение этой во многом легендарной таверны волшебницу поистине расстроило. Она помнила его старого хозяина – вероятно, дедушку или прадедушку Алана – задорного мужчину лет тридцати, который благодарил богов каждый раз, когда Певчая птичка приходила плясать и петь на площади прямо рядом с его заведением. В то время в центре площади стояла вовсе не виселица, а деревянная сцена, по которой Птичка летала дни и ночи напролет, а хозяин «Эльфийской песни» сгребал к себе в карманы неприличные суммы монет. Сейчас от тех дней остались лишь призрачные воспоминания самой Лижеи, и от этого на сердце почему-то становилось безумно горько… — Дорогая… Астарион вдруг схватил ее за рукав мантии и удержал на месте, когда волшебница, забрав ключи, уже собиралась подняться по лестнице. Он показал пальцем куда-то в окно, но Лижея толком не могла ничего увидеть, кроме какого-то серого пятна, которое перегораживало вид в одной из ставен. — Что такое? — устало выдохнула она. — Наверное, это просто камень, к которому прикручена доска с меню. — Нет, это не он. Пошли со мной. Вампир с силой дернул ее на себя и под тихие шипящие недовольства спотыкающейся эльфийки все-так выволок ту обратно на улицу. — Вот… — Голос его отчего-то вдруг стал совсем тихим, полным удивления и какого-то странного благоговения. — Посмотри. — Ну на что я здесь должна смотреть? Она поняла это сразу, как только проследила за его взглядом. То, что Лижея сначала приняла за обычный булыжник, оказалось красивой статуей. И из элегантного камня на эльфийку смотрело ее же собственное веселое лицо. Это была Певчая птичка. Безупречная работа неизвестного мастера, что превратил твердую землю в настоящее произведение искусства. Неимоверной красоты эльфийка застыла в радостном прыжке, игриво поджав под себя одну босую ногу. Руки ее парили в воздухе, словно пара сильных крыльев, которые должны были вот-вот поднять девушку к небесам. Легкое платье развевалось на сильном ветру, а на лице Птички застыло озорное и веселое выражение. Именно такое настроение она каждый раз приносила с собой на эту площадь. Именно с такими лицами люди каждый раз уходили с ее выступлений… Лижея не могла отвести взгляда от статуи. Это было так странно. Кто ее изготовил? И зачем здесь поставил? С чего вдруг маленькую девочку-танцовщицу, что плясала на этих улицах больше столетия назад, увековечил в камне такой искусный мастер? — А, так и знала, что вы внимание обратите, — ухо Лижеи дернулось от голоса Лакриссы, что приблизилась к ним со спины. Все они были безумно счастливы увидеть Лакриссу и Альфиру живыми и здоровыми. Пусть им и придется теперь работать какое-то время за гроши в таверне, во всяком случае, они могут больше не бояться за свои жизни. Если только армия иллитидов все же не прорвется в город… — Тут целые легенды ходят об этой статуе, — заявила тифлинг так гордо, будто сама участвовала в их написании. — Она принадлежала еще прадеду Алана. — Да? — изрек Астарион, очень натурально изобразив невинное удивление. — И кто же на ней запечатлен, позволь поинтересоваться? — О, это некая Певчая птичка. Какая-то девочка, которая вон на площади толпы собирала сотню лет назад. Алан говорит, что по рассказам прадеда она была настоящей загадкой. Никто не знал ее настоящего имени, понятия не имел, откуда она, где жила и кем была ее семья. Она просто в какой-то момент появлялась на площади вместе с бардом, а потом исчезала вместе с ним, когда заканчивала выступления. Многие считали, что она была каким-то духом или божественной посланницей, — на последних словах Лакрисса усмехнулась. — Уж не знаю, насколько это правда, но прадед Алана действительно на нее молился. Такие деньги греб – люди во время танцев на площади выпивку и еду ведь брали у него. Да и говорил добрая она была, словно ангел небесный. Короче, целая идеальная нимфа прямиком из божественного пантеона. — А… что случилось потом? — тихо спросила Лижея, не в силах заставить себя отвести взгляда от собственных каменных глаз. — И почему тут эта статуя? — Ну… — Лакрисса тяжело вздохнула. — Алан говорил, что девочка просто в какой-то момент исчезла. Пуф! – и все. И больше никогда не появлялась на площади, сколько бы люди ее не ждали. Ее даже искали: прочесывали весь нижний город, ходили целыми отрядами за стены, спрашивали у всех, кто хоть что-то мог знать, даже привлекали Кулаков – все бестолку. Кто-то говорил, что бедную девочку какой-то одержимый похитил и убил, другие – что дух ее вернулся в божественный пантеон, а самые адекватные оптимисты предполагали, что она просто добилась своей цели: скопила денег и уехала из Врат на поиски лучшей жизни. Прадеду Алана очень хотелось верить в последнее – он хоть и лишился огромной статьи дохода, но уж зла девочке точно не желал. А вроде как лет через двадцать после ее последнего концерта пришел какой-то странный и высокий эльф в длинном плаще и привез на старой тележке вот эту статую. Тогда таверной уже дед Алана заведовал, но Птичку он помнил – он мальчишкой еще плясал с ней на сцене под ручку. Тот эльф показался ему безумно печальным. Он сказал, что девочки больше нет, но он бы очень хотел оставить в этом городе о ней какую-то память. Вот и подогнал сюда статую. Дед Алана завещал не продавать ее даже на грани разорения. А Алан бы и рад его послать да сбагрить этот шедевр за какие-то баснословные деньги, да вот только он суеверный очень – боится, что дед с того света его проклянет. Лижея удержалась от комментария, что суеверность у Алана получалась какая-то выборочная. Селить людей в двух метрах от места, где произошло жестокое убийство, он может, а вот продать дедушкину реликвию, которая явно стоит куда больше двухсот золотых у ценителей, никак не может решиться. Вряд ли уж тут дело в страхе перед богами. Скорее, это просто единственное, что напоминает ему о дорогом человеке. — Ясно… — эхом отозвалась волшебница. — Занятная история. — Это уж точно, но у меня почему-то такое чувство, что половину Алан либо придумал, либо получил от своей маменьки в каком-то крайне испорченном виде, — фыркнула Лакрисса. — Можете назвать меня последним циником, но что-то в этот эпизод с загадочным и грустным высоким эльфом в плаще мне слабо верится. Как будто просто списали из книжки какой-то. — Может быть, ты и права… Астарион, пойдем. Я устала, очень хочу лечь медитировать. В тот момент вампир не стал ее удерживать. Они оставили Певчую птичку сиять в свете закатного солнца и поднялись по лестнице в полном молчании. Только у самых дверей в комнаты за спиной Лижея услышала неуверенный голос: — Как ты думаешь, это мог быть твой отец? — Где? — Глупый вопрос, заданный исключительно в такой же глупой попытке прикинуться дурочкой. Заведомо провальной. — Я имею в виду, — Астарион аккуратно развернул ее к себе за плечи и заглянул в глаза, — мог ли он быть тем, кто привез эту статую к таверне? — Я не знаю. — А если предположить? — Это мог быть кто угодно, включая моего отца. Он действительно высокий… Почти такой же, как и Хальсин, — нехотя признала волшебница. — А еще Лакрисса может быть права, и этот эпизод придумал кто-то из семьи Алана. Я понятия не имею. И не особо хочу выяснять. — Но… почему?! — Вампир остановил ее руку, уже тянущуюся открыть дверь и закончить этот разговор. — Лижея, ты же понимаешь, что мы не можем разбрасываться сейчас союзниками! Касадор уже дышит мне в спину, каждая ночь – это угроза! И это я еще молчу про то, что мы в любой момент можем превратиться в сраных осьминогов, одного из которых ты недавно хотела прикончить! Ты сама говорила: твоя мать – искусная волшебница, твой отец – воин каких поискать. Если они все еще любят тебя, ты можешь на этом сыграть! — Что, прости, я должна сделать?.. Волшебница отшатнулась от вампира и в совершенном отупении не могла отвести взгляд от его красных глаз. Почему-то сейчас они казались ей почти бордовыми. Может, это просто игра слабого света от единственной свечи на стене, но… В этот момент ей показалось, что перед ней стоит совершенно другой эльф. Не Астарион, которого она знает. А кто-то иной. Кто-то, искренне считающий, что она будет извлекать эгоистичную выгоду из своей семейной трагедии. — Я… Я не знаю, что ты там себе надумал, — начала она, когда по лицу Астариона стало очевидно – он даже не подозревает, что именно сейчас ляпнул, — и, опять же, не хочу узнавать. Но даже если ты прав, из рассказа Лакриссы становится ясно, что отец меня действительно похоронил. Я для него не существую, даже если он все еще любит какую-то часть меня, которую я очень давно в себе убила своими же руками. Я не стану искать с ним встречи, Астарион. И калечить сердце матери я тоже не хочу. Этот разговор окончен. В тот вечер она даже не взглянула на вампира. Смотреть на него было как-то зябко, вызывало чувство неуюта и холода. Она чувствовала, что он, в свою очередь, наблюдал за ней постоянно, даже после того, как она скрылась за занавеской своей постели. Что было на уме у Астариона – Лижея не знала. С чего он вдруг взял, что ей хватит наглости и смелости хотя бы показаться на глаза Тамиорну и Каэлин, она тоже не имела представления. Она ведь делала все с точностью наоборот. Купила у Талли зачарованный капюшон, пришила к мантии и на улицах города не снимала его ни на секунду. Постоянно оглядывалась, чтобы случайно не столкнуться лицом к лицу, хоть это и было маловероятно: Тамиорн и Каэлин никогда не были частыми гостями в нижнем городе. Старалась не светить даже своими ушами и поменьше разговаривать, когда рядом было много народу. Все же среди ее прошлых знакомых и долгоживущих было немало, кто-то из них наверняка еще остался в городе. И пусть даже сейчас известие о давней лжи главы семьи Лиадон не станет особой сенсацией, про это обязательно вспомнят, если угроза «Абсолют» минует. А у Лижеи не было ни единого желания создавать семье еще больше проблем. Но транс снова посмеялся над ней. Сколько бы Лижея ни пыталась выкинуть из головы эту статую и всю связанную с ней историю, отголоски все равно пришли. В виде поцелуев матери, радости брата и гордости в голосе отца. Это было так сладко и тепло в трансе и так отвратительно и пусто после пробуждения. К счастью, на тот момент за окном уже начал заниматься рассвет. А значит, им пора было снова пытаться спасти свои жизни и весь город.

***

— Лижея, возьми себя в руки, — Джахейра резко перехватила запястье волшебницы, не позволив ей первой прыгнуть в маленькие двери похоронного бюро. — Помни, мы идем в гости к богу убийств. — Пока только к его трибуналу. — Сути не меняет, — мрачно констатировала арфистка. — Именно этого Орин и хочет – чтобы ты паниковала. И начала подозревать всех подряд. Твоя интуиция редко подводит, я сама имела удовольствие в этом убедиться. Так что доверься ей. Хоть волшебница и понимала, что старшая союзница абсолютно права, но все утро она никак не могла успокоиться. Дело было в том, что перед самым выходом из таверны малышка Йенна прибежала к Лижее с небольшим листком в руках. Она ходила купить у повара ингредиенты для своего фирменного супа, и Алан отдал ей какую-то записку, попросив передать старшим. Мол, это принесли для них. Сначала Лижея обрадовалась – подумала, что это весточка от Анабель, но улыбка с ее лица сползла очень быстро, когда быстрым взглядом внизу страницы она заметила подпись: «Лорд Энвер Горташ». Избранный Бейна решил продемонстрировать свои добрые намерения – предупредил «лже-Верных» о том, что Орин не просто кидала в воздух угрозы. Она уже пробралась в их лагерь, пока они спали. Среди них допельгангер. Предатель. Убийца, нацепивший лицо товарища. Взгляд эльфийки против ее воли сразу метнулся к Астариону, который в тот момент паковал рюкзак и не обращал на свою благоверную никакого внимания. Вспомнился их вчерашний разговор. Вспыхнула в памяти мысль: она едва ли узнала любимого в том странном и эгоистичном вампире, что стоял рядом. Первый поток ярости и паники был задушен сильной хваткой здравого смысла. Орин не настолько глупа, а шифтеры в ее подчинении совсем не были дилетантами. Если бы Астариона заменили фальшивкой, вероятно, она бы этого даже не заподозрила. Нет, скорее всего, вампир вполне себе на месте, и волшебница в моменте даже не знала: радоваться этому или переживать за него… Она обошла все комнаты по периметру, делая вид, что просто ищет потерявшуюся заколку. При этом внимательно слушала и следила взглядом за каждым спутником. Лаэзель вручную точила свой меч и время от времени поглядывала на укрытое одеялом яйцо, что лежало в ее кровати. Ничего необычного, все как всегда. Гейл, кажется, еще спал. Их недавний разговор про корону Карсурса и неимоверное желание волшебника посетить легендарные «Волшебные принадлежности» слегка выбили эльфийку из колеи. К собственному стыду она даже не обратила внимание на могущественный артефакт, что венчал Старший мозг в колонии иллитидов – слишком была занята вопросом выживания. Сам факт существования карситской короны мог бы напугать до дрожи, если не бы не наличие более насущной угрозы. Лижея была в чем-то согласна с другом: уточнить детали и узнать больше про корону точно не было бы лишним, но пока за их спинами стояли убийцы Баала, отродья Касадора, стражи Горташа и еще боги знают кто, это не было первоочередной задачей. Гейл согласился с ее выводами и сказал, что этот поход подождет. В любом случае им рано или поздно придется наведаться в известную лавку за зельями, свитками и, вполне возможно, новой броней. Больше волшебник эту тему не заводил, но и не стремился присоединиться к команде в дневных вылазках – предпочитал оставаться в лагере, где теперь появился беззащитный ребенок. И ровно до этого момента такое решение не вызывало у Лижеи абсолютно никаких подозрений… Хальсин и Джахейра о чем-то разговаривали в углу комнат. Вокруг их ног все крутились маленькие мышки – посланницы Джахейры, которые приносили ей новости со всего города. Лижея здраво рассудила, что двух друидов можно вычеркнуть из списка подозреваемых. Животные умны, порой куда умнее двуногих смертных. Доппельгангером очень сложно их обмануть, ведь запах тела, который может уловить чувствительный нос, практически невозможно подделать. Следуя за своей мыслью, она взглянула в сторону Бекона и Шкряба, которых они пронесли в комнаты, пока Алан этого не видел. Со вчерашнего вечера четвероногие спутники спали без задних ног. Медвесычик свернулся калачиком рядом со старшим братом на их маленькой лежанке, и никто из них не подавал признаков бодрости. Хоть это и было немного странно, но поводов для беспокойства она не видела: звери просто спали очень крепким сном. Шэдоухарт сидела рядом с Изобель, и та что-то читала ей из селунитского талмуда. Слушала жрица слишком увлеченно для той, кто только недавно утверждал свое нежелание в ближайшее время обращаться еще хотя бы к одному богу. Однако Эйлин, что стояла рядом с ними, была расслаблена и спокойна. Почувствуй она хоть грамм угрозы для своей жены, точно бы не улыбалась так счастливо и открыто при одном взгляде на бывшую шаритку. Карлах мерила шагами предбанник. О чем-то разговаривала сама с собой, активно жестикулировала и кивала собственным словам. После встречи с Горташем она была сама не своя. Лижея пообещала ей не заключать никаких союзов с ублюдком Бейна и твердо была намерена свое слово сдержать. Однако тревожность тифлинг это совсем не уменьшило. Едва ли Карлах можно было в этом обвинить. Видеть перед глазами лицо человека, виновного во всех твоих страданиях и неизбежной смерти, и осознавать, что ты не можешь разорвать его на части прямо сейчас – такое состояние не могло пойти на пользу. Уилл нервно следил взглядом за метаниями Карлах. Лижея невольно подумала: наверное, она также выглядит, когда наблюдает за Астарионом, который по ночам все выглядывает из палатки и бесконечно всматривается в темноту. Она не знала, насколько велики таланты доппельгангеров, что служат Орин. И все же хотелось верить, что такую искреннюю любовь, тревогу и заботу в глазах сыграть невозможно. На данный момент больше всего подозрений у волшебницы вызывал Гейл. Поэтому она растолкала его без зазрения совести и сказала собираться. Рассказала все Джахейре и попросила Эйлин внимательно следить за теми, кто сегодня останется в комнатах. И все равно зудящая тревога внутри ее так и не отпустила. Ведь еще всегда остается вероятность, что Горташ просто соврал. Если они с Орин поубивают друг друга – ему же лучше, не нужно будет напрягаться. — Сейчас моя интуиция сама не знает, что нам делать, — шикнула волшебница, посмотрев на арфистку с отчаянием в глазах. — Я уже даже насчет себя не уверена. — Так, не впадай в безумие и паранойю, — Джахейра крепко ухватила эльфийку за плечи и заставила посмотреть на себя. — Преимущество наше в любом случае. Если Гейл действительно шифтер, то, вероятнее всего, здесь он себя и раскроет. Мы спокойно можем идти в их ловушку, но они еще не в курсе, что мы о ней знаем. А если нет – то сегодня сможем узнать больше об Орин и ее методах, чтобы им противостоять. — А если место Гейла занял шифтер, то где настоящий? Джахейра тяжело вздохнула и на несколько секунд прикрыла глаза: — Тебе лучше сейчас об этом не думать. Что-то внутри волшебницы дрогнуло при этих словах, а взгляд сам собой скосился на друга, который сейчас увлеченно осматривал крыши прилегающих к похоронному дому зданий. Тон Джахейры предполагал худшее: если рядом с ними самозванец, то реального Гейла уже, вероятно, нет в живых. Однако Лижея путешествовала с Гейлом Декариосом куда дольше арфистки и, в отличие от нее, лучше знала его историю. Она не сомневалась в том, что волшебник бы не сдался без очень тяжелого боя. Пусть его сила Избранного давно канула в лету, но знания и реакции не способна поглотить ни одна проклятая сфера. Если бы Гейла похитили, он бы нашел способ об этом сообщить… В конце концов, на крайний случай всегда оставалась эта неприятная иллитидская ментальная связь. Хотя он мог не успеть. Убийцы могли застать его врасплох. Но так, чтобы в лагере никто этого не услышал?.. Эти вопросы и сомнения можно было пережевывать в голове бесконечно и так ни к чему и не прийти. Джахейра была права: единственный способ все узнать наверняка – залезть прямо в пасть зверю, где он перестанет наконец притворяться. — Дамы, а вы долго там еще будете шушукаться? — уточнил Астарион с обворожительной улыбкой, возникнув прямо перед глазами у Лижеи. — У нас вроде бы дела были… — Дай насладиться красотой маленьких улочек, — усмехнулась Джахейра, моментально уводя внимание вампира от растерявшейся эльфийки. — Я тут не была много лет, а подобные закоулочки мне всегда нравились куда больше открытых площадей. Как будто заходя в них, можешь проникнуть в истинную суть города… — О-о-о, — довольно протянул вампир, осклабившись. — Так у нас больше общего, чем я думал. — Я сказала проникнуть в суть города. А не ему под юбку, Астарион. — Джахейра! Какого ты обо мне мнения?! Лижея была очень благодарна арфистке за то, что та не растеряла свое умение трепать языком. Даже если Астарион на провокацию и не повелся, то явно решил этого не показывать. Больше никого в свои подозрения и наличие письма от Горташа Лижея так и не посвятила. Не хотела, чтобы возможный шифтер знал о том, что жертвы предупреждены. Ну и сеять панику тоже было не самой лучшей идеей. В последние дни весь их лагерь был натянут как струна. У каждого были свои причины оглядываться за спину через каждый шаг в этом городе, и общая сплоченность находилась под угрозой. Рушить ее окончательно – последнее дело. — Мы идем, — спокойно огласила Лижея, — но при этом не забываем, куда и к кому идем. Трибунал убийств определенно содержит информацию о местонахождении Орин и храма Баала. Но мы должны помнить, что просто так эта информация нам не достанется. Не теряем концентрацию и внимательность ни на секунду. Она обвела взглядом собранный отряд. На всех лицах была написана мрачная решимость. Гейл не был исключением. Найти вход на дорогу в Трибунал не составило большого труда. В захламленном пустом помещении из гробов картина на стене выделялась даже слишком явно. Кнопка за ней как будто сама собой подразумевалась. Перед открывшейся взору дверью Лижея произнесла пароль из записей Долора, и деревянная преграда отворилась. С лестницы в подвал потянулся холодный воздух. Они определенно шли куда надо. Подземелье было маленьким, и в щелку еще одной приоткрытой двери в конце коридора Астарион смог разглядеть трех паладинов, что охраняли железные ворота. Вот и вход в трибунал. — У нас два варианта, — резюмировала Джахейра, когда вампир вернулся с маленькой разведки. — Либо мы сейчас притворяемся «конкурсантами» и проходим внутрь без боя, либо месим охрану и весьма громко о себе заявляем. — Даже если мы пройдем мирно, то, вероятнее всего, просто оставим еще врагов за спиной, — хмуро прокомментировала Лижея. — Мы не знаем, сколько внутри баалистов и какого они ранга. Лучше заранее устранить возможную угрозу. — Но на них явно не стоит тратить все силы, — подал голос Гейл. — Лижея, если мы сейчас с тобой обрушим Плетение на паладинов, то потом может не хватить маны. — Ну тогда, возможно, вы все же примете небольшую помощь. Лижея едва успела схватить арфистку за плечо, прежде чем та прыгнула в темноту позади себя навстречу невидимому врагу. Взметнувшийся топор Карлах был перехвачен маленькой и бесшумной магической стрелой. Волшебницу пробила дрожь в первое мгновение, но она моментально отпустила, когда сознание узнало этот голос. — Стойте, — шепотом приказала она. — Остановитесь. Я знаю, кто это. Из тьмы подземного туннеля ступила высокая фигура. Свет тусклых здешних факелов тут же упал на пламенную рыжую шерсть, что покрывала все тело незнакомки. Острые уши венчали голову странной двуногой кошки, а шерсть на ее холке была такой густой и вьющейся, что казалась самыми настоящими волосами. На лбу у нее, словно бездны, виднелись черные пятна леопарда, а тело было укрыто старой, но еще крепкой на вид кожаной броней. Неудивительно, что они не услышали ее приближения – мягкие лапы, на которых та двигалась, не издавали и единого звука при ходьбе. — Табакси?.. Кого только не встретишь в этом чертовом городе…— изумилась арфистка и посмотрела на Лижею. — Откуда ты ее знаешь? — Мы все ее знаем. В каком-то смысле, — волшебница с улыбкой качнула головой, взглянув кошачьей двуногой прямо в зеленые глаза. — Это Тесса. — Подожди… — Астарион перевел полный шока взгляд на волшебницу. — Это что, кошка Анабель?! — Правильнее будет сказать, что Анабель – мой котенок, — хмыкнула табакси, с неудовольствием поправляя старый доспех. Было очевидно, что она его очень давно не надевала. — …Который, к слову, понятия не имеет о ее истинной сущности. — Ей и не нужно знать, — отрезала Тесса. — Это бы только все усложнило. Я бы не смогла помогать Анабель, если бы она видела во мне угрозу. А она видит ее в любом разумном существе. — И ты все же пришла нам помочь, несмотря на то, что я тебе отказала, — протянула Лижея, внимательно вглядываясь в суровую морду Тессы. — Зачем? — Ты ведь умная, двуногая. Должно быть очевидно, разве нет? Если вы тут сейчас сдохните, у моего котенка не будет и шанса на нормальную жизнь. В одном ты точно была права – ей нужна свобода. Мне уже плевать, каким способом, я больше не могу смотреть на то, как ее пожирает паранойя и одиночество. Поэтому пока вы окончательно не отправите Касадора на тот свет, я прослежу, чтобы с вами ничего не случилось. — А у тебя получится? — негромко спросила Карлах, и этот вопрос явно прозвучал грубее, чем предполагался. — В плане… Ты умеешь сражаться? — Я была лучшей воительницей своего поколения в племени, тифлинг, — Тесса горделиво вздернула нос и моментом обнажила из спинных ножен два клинка. — А также была и остаюсь жрицей Кошачьего Бога. Мешаться точно не буду. Лижея затылком почувствовала, как Шэдоухарт за ее спиной театрально закатила глаза. Это было бы даже смешно, если на секунду забыть о том, при каких обстоятельствах проходила эта неожиданная встреча. — Я думала, что жрецами Кошачьего Бога могут быть только мужчины. На самом деле Лижея и сама не могла в толк взять, откуда у нее в памяти нашлась эта информация. Она, конечно, и раньше встречала табакси за минувшие сто лет, но никогда не общалась с ними так близко, чтобы узнавать детали религии. Возможно, она просто где-то об этом прочла, и судя по стальному взгляду Тессы, что та бросила в волшебницу, талмуд точно не врал. — Жрецами Кошачьего Бога становятся те, кого выбирает наш Создатель, — зашипела она. — В наших племенах никто в здравом уме не противится его воле. А те, кто попытались, давно кормят червей в земле. Их раны от моих когтей уже никогда не заживут. Кого-то эта риторика Лижее напоминала… Наверное, все же она не зря оставила сегодня Лаэзель приглядывать за лагерем. Соратники переглянулись, пытаясь найти в глазах друг друга какие-то сомнения и возражения против такого соседства. Оных не обнаружилось. — Ну… полагаю еще пара рук точно лишней не будет, — неуверенно отозвался Гейл, когда повисшая пауза уже затянулась. — Кто я такой, чтобы не привечать союзника, желающего вогнать кинжал в черепушку Касадору? — радостно осклабился вампир. — Я согласна с Гейлом и… с Астарионом тоже. Тесса, мы будем очень рады твоей помощи. Спасибо. — Если мы порешили с вашими этими двуногими «реверансами», то давайте перейдем к сути. Мне бы узнать, что конкретно нас ждет на той стороне коридора.

***

В двух словах Тессе пересказали все, что случилось после той ночи, как они с Анабель покинули лагерь. И с каждым словом табакси становилась все мрачнее и мрачнее. Лижея не могла точно сказать, о чем она думала, но вполне вероятно осознала очень неприятную вещь – в этом городе теперь для ее «котенка» стало еще опаснее, чем раньше. — Вы были там, во время боя с Кетериком Тормом? — спросила волшебница, хотя и так знала ответ. — Да. Дьяволы, я как знала, что не надо было туда идти, — выругалась табакси, нервно пригладив топорщившуюся на загривке шерсть. — Теперь, помимо Касадора, за ней будут гоняться еще два падальщика. Сейчас надо убить хотя бы одного. — Орин там нет, — покачала головой Лижея, — она не настолько глупая. Но там точно есть информация о том, где ее найти. — Тогда чего мы ждем, двуногая? Ждать действительно было больше нечего. Рисковать опасностью за спиной они не стали. Было принято решение сначала избавиться от охраны трибунала. Навыки Тессы пригодились с первой же секунды. Стражи были очень сильной нежитью, их холод ощущался даже на расстоянии целого коридора. Незваных гостей с дурными намерениями они бы заметили раньше, чем те успели бы прикрыть за собой деревянную дверь. Но только не бесшумную табакси, чья грациозная четвероногая поступь не оставляла и единой вибрации после себя. Где-то Лижея слышала смешную присказку: «Коты – это жидкость», и кажется, она распространялась и на более совершенный вид их рода. Тесса просочилась в узкую щелку приоткрытой двери абсолютно бесшумно, даже не бренькнув хоть раз сталью своих клинков. Она притаилась в тени за углом, острым взглядом рассмотрев расположение противников. Их было всего трое: рыцари, закованные в зачарованные доспехи. Лижея чувствовала поток Плетения от их брони даже со своего места. Это были мощные латы, дарующие силу некротики и в разы увеличивающие физическую силу. Но если судить по шепотку Плетения, от сил природы они не способны были защитить… Тессы мимолетно оглянулась на волшебницу, и та лишь моргнула один раз в знак согласия. План они уже обговорили. Достаточно хлипкая стратегия, но если навалиться всем вместе в одно мгновение, может и получиться. Лижея заметила, как на пальцах Тессы заплясала божественная сила. Странная, как будто немного иная. Она не похожа была даже на то проведение, которое использовала Шэдоухарт. В нем было что-то поистине звериное. — Aqua pura! Тесса широким прыжком вылетела из укрытия и бросила комок энергии куда-то в потолок. За долю секунды он обратился в жуткий поток ливня. Тот обрушился настоящей стеной на паладинов, тут же превратив их в промокшие до низов куски стали. Лижея нырнула в холл следующей. Всего два широких шага, и вот она уже вылетела на свет того же самого факела, стоило лишь хвосту Тессы скрыться в тени с другой стороны. — Perure! Цеп молний вырвался из печати рук и пролетел сквозной стрелой по всем трем рыцарям, парализуя их давно мертвые тела. Все три стража зашлись в крике мертвой агонии. Еще одно мгновение, и они выхватят свои мечи… — Treme! Двойной возглас Джахейры и Гейла лишил их этого мгновения. Ледяная буря обрушилась на стражей с двойной силой. Отпечатала в застывшей воде их последнее движение и крупными осколками льда окончила посмертие двоих из них. Но только не третьего. Тот разбил толстый слой льда одним грубым движением тела. Лижея растерялась всего на секунду – не ожидала, не успела отреагировать и едва моргнула, а над ней уже был занесен огромный меч. Никто бы не успел ничего сделать, все произошло в мгновение ока. Никто… В последний момент, когда тени от клинка уже полностью накрыла волшебницу, сильная рука дернула ее назад. Меч резанул воздух и упал с грохотом на каменный пол, утащив за собой грузное тело стража. Астарион откинул волшебницу в сторону и одним ловким прыжком оказался на плечах у паладина. Тот отвлекся на чужака сверху, и это дало Шэдоухарт необходимую брешь в его броне: — Impero tibi! Паралич сковал тело стража и дал возможность вампиру вонзить в его шею два клинка, прямо под шлем. Тяжелый рывок, и голова нежити была откинута в дальний угол. А Астарион тут же оказался рядом с Лижеей. — В порядке? Не поранилась? — Нет… — облегченно вздохнула волшебница, кое-как поднимаясь на ноги. — Я в норме. Спасибо большое. Вампир лишь обворожительно улыбнулся и оставил легкий поцелуй на ее щеке, прежде чем, победно покачивая бедрами, удалиться к ныне уже совершенно не опасной нежити. Против воли в голову Лижеи залезла глупая мысль о том, что вчерашний разговор ей просто приснился. Вот он ведь, такой же как и всегда. Готов прикрыть ей спину, заботится и занимается мародерством, чуть выпадет шанс. Но что же тогда она наблюдала в его бордовых глазах? Откуда в них было столько эгоистичного и жестокого расчета?.. Могла ли это быть лишь холодная злость на ее родителей за то, как они поступили целый век назад? Нет, Астарион никогда не лез в те потемки души, о которых не имел представления. Тут явно что-то другое… — Что дальше? — отрывистый голос Тессы резанул повисшую тишину и тут же заставил Лижею вернуться в реальность. — Так и будем здесь стоять или все же зайдем туда? — Ну дверка-то кажется прочной, — протянула Карлах, перекидывая топор на другое плечо. Она явно была недовольна, что ей не дали поучаствовать в этой короткой битве. — Наверное, просто так ее не снести. — Поэтому вам безмерно повезло, что здесь я, — провозгласил Астарион и гордо продемонстрировал огромный резной ключ, который снял с пояса одного из стражей. — У меня глаз на блестящие штучки наметан. — Это уж точно, — прохихикала Джахейра, почти издевательски глянув на волшебницу. Шутку арфистки Лижея решила проигнорировать. Расслабляться было еще рано. Теперь им предстояло войти в сам трибунал.

***

Наверное, она ожидала увидеть за этими дверями кого угодно, но только не Саревока Анчева воплоти. Сама она его никогда прежде не видела. Это отродье Баала было свергнуто и, как все думали, убито в то время, когда самой Лижее еще не исполнилось и девяти лет. О том печальном времени она знала лишь то, что отец, брат и мать прятали ее маленькую с няньками в подземелье особняка, когда на улицах Врат разразилась настоящая война против Баала, в которой участвовала и совсем еще молодая Джахейра. Лижея знала, что Тамиорн голыми руками вытаскивал людей из-под завалов обрушившегося Верхнего зала после того, как герцог Элтан был убит самим Саревоком. Знала, что Каэлин возглавляла группу могущественных волшебников, которые помогали героям того времени загнать Саревока в храм Баала под городом. Знала, что Лират рвался на передовую, но был отправлен арфистами в тыл, помогать раненым и испуганным горожанам. Наверное, именно тогда он и познакомился с Джахейрой… Много лет она слушала рассказы о Саревоке на детских службах в храме Селунэ. О том, каким чудовищем был этот человек и как важно было озарять всех светом Лунной Девы, чтобы не допустить рождение еще одного такого безумца. Однако Анчев навеки отпечатался в ее сознании просто кошмаром детства. И уж точно Лижея никогда не думала встретить его вживую. Ну или… почти вживую. — Саревок… — Стоило Джахейре с холодной усмешкой произнести это имя, как внутри Лижеи все промерзло до костей. — Самый нелюбимый из сынов Баала. Все держишься за папкины подштанники, я смотрю. За этим тоном явно стояла еще какая-то история, кроме общеизвестной… которую Лижея с удовольствием послушала бы, когда весь этот кошмар наконец закончится. — Какова вероятность, что мы здесь все умрем?.. — тихо и певуче вопросил Астарион, осторожно выглядывая из-за спины Лижеи. — Полагаю, не выше, чем в тот раз с Миркулом, — прокомментировала Карлах. — Попробуйте только, — Тесса брезгливо выплюнула маленький клочок собственной шерсти. — Спешу напомнить, что у вас еще остались дела на этом свете. Этот бой был не похож на предыдущий. И вообще ни на какой из тех, что они пережили за эти месяцы. То, что отголоски душ баалисток здесь сидели не просто так, понятно было сразу. Но их реальное назначение, увы, стало очевидно лишь в процессе. Они были залогом почти полной неуязвимости Саревока. Стоило уничтожить одну, и ее сила сливалась с воскрешенным телом Анчева, вызывая у того яростное безумие берсерка. Прицелиться заклинанием в него было практически невозможно – зеркальные отражения бликовали в глаза, не позволяли сфокусировать зрение и рассчитать траекторию. Карлах, хоть и горела ярче самого Саревока, не могла удерживать его на месте вечно. Но по счастливой случайности, в тот миг, когда они уже отчаялись попасть в него хоть чем-то, кроме ничтожных магических стрел, Астарион догадался сбить концентрацию отродья обычным маленьким трюком. Острая стрела по прямой вонзилась в несколько веревок канделябров. Все они с оглушительным грохотом попадали на землю и на несколько мгновений погрузили весь трибунал во тьму. Саревок явно такого не ожидал. Возможно, он и мог видеть в темноте, но резкий оглушительный грохот на несколько мгновений выбил его из оборонной стойки. Это стало решающим мигом. Заклинание паралича, брошенное Тессой в изящном прыжке, было быстрее реакции воскресшего отродья. Оно сковало его всего на секунды, но Карлах хватило и их, чтобы перехватить меч Саревока из его рук и разрубить давно мертвое тело отродья чуть ли не напополам. Джахейра оттолкнулась от плеч тифлинг и вонзила свои скимитары прямо в глаза Анчеву. И в завершение Тесса с силой, недоступной обычным табакси, ловким ударом лап повалила его лицом в пол и одним рывком на себя сложила его тело пополам. В трибунале воцарилась тишина. Он лишился своего хозяина. — Ох боги, как же я надеюсь, что больше эта хрень никогда не воскреснет… Джахейра с трудом разминала побитое тело после того, как Лижея освободила томящуюся в темнице Валерию. Даже думать не хотелось, для чего конкретно Саревок ее здесь запер… Астарион по привычке убежал осматривать весь трибунал в поиске чего-то полезного, а Шэдоухарт и Гейл сидели рядом с обессиленной Карлах, которая потратила на этот бой не только монету души, но и всю свою ярость. — Видел бы это Минск… — Арфистка прошептала это почти одними губами, но острое ухо Лижеи все равно уловило ее шепот. Видимо, она это поняла, потому что в следующее мгновение развернулась к волшебнице и посмотрела на нее с какой-то странной виной в глазах. — Мне кажется, нам нужно с тобой поговорить. — Как только вернемся в «Эльфийскую песню». Тут еще нужно закончить. Волшебница даже примерно могла себе представить, о чем именно Джахейра хотела с ней поговорить. Она пыталась завести этот разговор еще в тот раз, в «Секире Дантеллона», когда вместо арфистов на месте встречи они обнаружили только кучку доппельгангеров. Но почему-то тогда Джахейра не решилась. Не могла до конца довериться бывшей советнице? Кто же знает… Лижея была почти уверена, что разговор должен был пойти о давно почившем соратнике, только никак не могла взять в толк, зачем арфистке выкапывать боль давно минувших дней… — Как я понимаю, сегодня вы закончили, — резюмировала Тесса, пока волшебница с интересом изучала карту канализации, найденную внутри доспеха Саревока. — Даже в лучшие годы я бы не пошла в полную таких хорьков нору, не отдохнув перед этим хорошенько. — Да, ты права… Она не была уверена, что солнце на данный момент хотя бы преодолело зенит, но сил после двух тяжелый сражений совсем не осталось. Адреналин отступал и в тело накатывала раскаленной сталью безумная усталость. Больше всего на свете сейчас хотелось рухнуть в кои-то веки мягкую постель и почитать какой-нибудь легкий, не обремененный смыслом «дамский» роман. — Спасибо за помощь, Тесса. Я не уверена, что мы бы справились без тебя. Эффекта неожиданности бы точно лишились. — Будем в расчете, когда Касадор сдохнет, — фыркнула табакси, оперевшись на стену. Тесса пыталась этого не показывать, но она явно была измождена. Только сейчас Лижее выпала возможность рассмотреть ее поближе и тщательнее. В облике маленькой домашней любимицы этого было не заметно, но сейчас седина вокруг ее усов и рядом с рыжими ушами стала очевидна глазу. Она не была молодой и полной жизни кошкой. У Лижеи никогда не получалось точно определить возраст табакси, но Тесса явно была уже очень взрослой женщиной. Можно предположить, что половину отмеренного срока она точно прожила. И если верить ее словам о том, что последние двадцать лет она провела в облике маленького животного рядом с Анабель… Наверное, сейчас у нее болит каждая клеточка тела. — Прости, что я лезу не в свое дело, но можешь ответить, почему ты помогаешь Анабель? Ты говорила, что у тебя есть племя. Как же ты сюда попала? Да еще и в таком облике… — Ты действительно лезешь не в свое дело, — хмыкнула табакси без особого энтузиазма. — Но все же, наверное, будет честно тебе кое-что разъяснить, двуногая. У меня было племя. Которое я хранила долгие годы. И которому подарила четырнадцать котят. К сожалению, ни одного из моих детей я не смогла воспитать благодарным. Когда пришло время передавать им племя, они решили отвести всех его членов в города двуногих. — Как я понимаю, ты была против… — Верно понимаешь. И меня просто изгнали, — Лицо Тессы исказилось гримасой давней боли. — Я провалилась как мать. Собственные дети отвернулись от меня и ушли искать свою дорогу. Но на мое счастье, Кошачий Бог подарил мне еще один шанс, чтобы заботиться и защищать того котенка, которому это действительно нужно. — Знаешь… — Лижея неловко шаркнула ногой по полу, — не хочу судить, не зная контекста, но все же ты ведь не виновата в том, что твои дети не стали тебя слушать. Это было их решение. — Если взрослый кот начинает кусать старших за хвосты, это значит, что мать в детстве недостаточно таскала его за загривок, — отрезала табакси, сощурившись. — Дети – это отражение родителей. Как научишь котенка охотиться, так он и будет красться через лес. Как научишь его разделывать дичь, так он и будет вонзать в нее когти. Прежде чем изгонять тебя из дома, твоему отцу стоило взглянуть в зеркало и найти там те грехи, за которые он тебя корил. Последние слова словно окатили Лижею ледяной водой. Наверное, Тесса это сказала, чтобы волшебница поняла – дальнейшие расспросы о личном приведут к суровым ответным действиям. Но говорила она абсолютно искренне. Конечно, согласиться Лижее бы совесть не позволила, но мысль о том, что хоть кто-то в этой давней истории неожиданно встал на ее сторону, непривычно грела сердце… — Не забудьте зайти к Анабель, когда пойдете через канализацию, — табакси кивнула на бумажную карту в руках волшебницы. — Она все сходит с ума. Боится, что с вами что-то случилось, но никак не может рискнуть вылезти из подземелья хотя бы ночью и поискать ваши следы. Она пыталась пару раз… Даже доходила до лестницы на поверхность, но… Тесса не смогла закончить это предложение. Она лишь тяжело вздохнула, снова по инерции поправила старый кожаный доспех и грустно покачала головой своим мыслям. Впрочем, Лижея и сама смогла представить эту печальную картину. Как маленькая девочка металась около хлипкой лестницы рабочих посреди канализации, пытаясь справиться с собственным страхом, и в очередной раз потерпела перед ним поражение. За годы странствий и сотни преодоленных проклятых подземелий, опасных трактов, кишащих хищниками лесов Лижея выучила одно простое правило – либо ты убиваешь страх, либо он убивает тебя. Воины называют это взрослением, жрецы – преодолением, друиды – естественным отбором. Но все одно и то же, исход неизменный – пока ты будешь во власти своих сомнений и страхов, ты никогда не сможешь выйти на тропу своей судьбы. Волшебница с неохотой признавала, что за это столетие она не смогла избавиться от части цинизма, лишь набралась его. Считала, что если кто-то не может переступить через себя хотя бы раз, то ему не место в открытом мире, где каждый второй камушек может быть проклятой реликвией. Но Анабель ей было по-настоящему жаль, наверное, в той же самой мере, в которой было жаль и своего любимого. Никто из них не выбирал такую жизнь, каждого умертвили насильно и воспользовались ими в гнусных целях, заставив подчиняться и делать кошмарные вещи. Астарион каким-то образом все же смог сохранить свой внутренний стержень, хоть и сам это отрицал. Может, его до сих пор держит на плаву лишь жажда мести. Может, когда он понял, что личинку в мозгу можно использовать в этом деле, он собрал последние внутренние резервы и до сих пор заставлял ноги двигаться только на их энергии. А тепличной девочке, которую, вероятно, всю жизнь продержали за закрытыми стенами особняка, таких резервов просто негде взять. Никто не учил ее бороться с судьбой, преодолевать трудности и не падать духом. Все внимание родителей было направлено лишь на выживание своего любимого ребенка. И все равно такой поступок, даже из очень большой любви, оправдать нельзя. Лижея боялась представить, что Касадор сделал с семьей Анабель, когда добился своего. Она очень надеялась, что девочка так и не догадалась об их судьбе. — Слушай, я знаю, о чем ты думаешь, — тяжело вздохнула Тесса, неприятно царапнув когтями по каменной стене. — Но вероятность того, что Анабель увяжется за вами в этот… «храм», достаточно низкая. Но если вдруг она решится, возьмите ее с собой. Я знаю! — Табакси резко выставила вперед ладонь, как только Лижея открыла рот. — Знаю, что для вас она обуза. Но ее безопасность – это моя ответственность. Я буду рядом и защищу ее, если это потребуется. Ты была права, кидать ее в лапы хищнику насильно – это плохая идея. Но если она захочет сама… — Я вообще не это хотела сказать. Я не считаю, что Анабель будет обузой. Она много раз спасала нам жизни, и ее силы… очень бы пригодились. — О чем ты говоришь? — Ну… например, Касание вампира, которое бросают в цель. В жизни такого не видела. Я даже представить не могу, сколько энергии нужно сконцентрировать в этом заклятии, чтобы обратить его в метательное. А ее Круг Смерти? От него так пасло Теневым Плетением в тот раз… Если бы она использовала его не на нежити и не для отвлечения, то все живое, попавшее в его радиус, моментально обратилось в прах. Тесса смотрела на нее с скептическим прищуром. Кажется, она не совсем понимала, о чем именно говорит эта «двуногая». В ее племени наверняка Плетением пользовались как-то по-особенному, а до встречи с Анабель Тесса могла и понятия не иметь о существовании Плетения Шар. И вряд ли Анабель за эти двадцать лет часто пользовалась своими силами, если не вылезала из канализации… Становилось очевидно, что Тесса не имела никакого представления, с кем именно живет бок-о-бок много лет. — Разве не все истинные вампиреныши так умеют? — спросила она с сомнением. — Так? Нет, далеко не все. И раз даже ты не в курсе, то Анабель и подавно. Я не знаю, что с ней сделал Касадор, но он явно планировал для нее какую-то отдельную роль. Слишком много силы для обычной подчиненной. С каждым словом морда Тесса становилась все мрачнее и мрачнее. Лижее казалось, что в ее голове прямо в этот момент связывались в один канат какие-то неизвестные волшебнице ниточки. Когда она закончила последнее предложение, то услышала утробное рычание, исходящее откуда-то из груди табакси. — Гиений сын… — злобно выплюнула она. — Порой мне кажется, что ненавидеть его еще больше просто невозможно, но потом я узнаю об очередном мышином дерьме, что он после себя оставил. — Скажи, мне стоит о чем-то еще знать? — Я не стану ничего говорить, пока сама не буду уверена на всю длину своих усов, — резко заявила Тесса. — У меня есть свои методы что-то узнать у этого котенка. В конце концов… я единственная, с кем она может открыто разговаривать. А сейчас мне уже пора. Солнце скоро начнет садиться, Анабель проснется, и если не обнаружит меня рядом, то начнет паниковать.

***

Разговор с Тессой все не шел у Лижеи из головы, даже когда они вернулись в «Эльфийскую песню». Она прокручивала в голове последние слова табакси, отмокая в деревянной ванне. Та явно знала куда больше, чем говорила и хотела показывать. И это неудивительно – Анабель, неспособная поделиться своими тревогами с другими разумными существами, вполне могла выливать переживания в уши внимательной кошке. Чего греха таить, Лижея и сама порой такое проворачивала со Шкрябом и Беконом. Пока она не выпивала зелье разговора с животными, они не способны были ее понять в той же мере, в которой она не понимала их стрекот и громкий лай. Но они все равно с радостью слушали, прекрасно осознавая, что их большой хозяйке жизненно необходимы внимание и молчаливая компания. Сколько секретов, которые Анабель держала ближе всего к сердцу, Тесса могла узнать за двадцать лет? Очень много. И после слов волшебницы о ее неестественной силе, в голове у табакси что-то сошлось в единую картину. Понять бы еще что именно… Мнительность в голове развернула свои правы с той самой минуты, как она прочитала письмо от Горташа. Сейчас очень легко было в любом союзнике увидеть скрытого врага. И все же интуиция подсказывала, что Тесса не была угрозой – она заботится только о благе Анабель, восполняя свой «материнский долг». Вероятно, пока у «лже-Верных» не будет претензий к ее «котенку», Тесса послужит им хорошим тылом. Как-то некстати в голову влезла мысль, что наверняка это даже не ее настоящее имя. Оно было написано на ошейнике, в котором оборотница в первый общий вечер принесла записку от вампирши. Тессой ее, скорее всего, назвала Анабель, но табакси сегодня даже не поправила Лижею, когда та к ней обращалась. Отреклась и от племени, и от имени, которое оно ей дало… — Лижея… У тебя там все хорошо? Неожиданный вопрос Астариона заставил эльфийку встрепенуться и слегка вздрогнуть. Не столько от испуга, сколько от остывшей воде в ванне. Она заливала в этот деревянный таз практически кипяток, прежде чем в него залезть… Сколько же времени уже прошло? — А… Я… — Силуэт вампира было видно сквозь светлую шторку. Заходить он не решался, но, видимо, уже начал думать, что она тут утонула. — Я в порядке, просто что-то задумалась. Кому-то еще нужно помыться? Я сейчас выйду. — Я так не думаю, ты же всегда ходишь купаться последней, — усмехнулся вампир. — Я просто хотел с тобой поговорить кое-о-чем. Это ненадолго. — Ну… можешь дать пару минут? Я выйду и поговорим. — Лучше прямо сейчас. К чему была такая срочность поздно вечером, Лижея не имела и малейшего понятия. Но у Астариона была такая особенность: на какое-то откровение ему решиться было достаточно сложно, но уж если решился, то рассказать нужно было все прямо здесь и сейчас, иначе он просто грозил разорваться от напряжения. — Хорошо, говори. Я тебя слушаю. Тень его опустилась на землю: Астарион сел спиной к шторке и смотрел куда-то впереди себя. Там располагалось окно, которое выходило прямо на главную площадь нижнего города. Какой-то весьма странный способ вести разговор… — Я не могу перестать думать о том, что будет, когда я встречусь с Касадором лицом к лицу, — начал он. — Я все прокручиваю в голове этот миг, и каждый раз в моем воображении он заканчивается чем-то ужасным. Этот ритуал, о котором говорил Рафаил… Как только я приду туда, сам, по своей воле, у него будет возможность его закончить. Не исключено, что мы даже не успеем ничего сделать. — Любой ритуал требует времени, — резонно заметила Лижея. — Это не заклинание и уж тем более не магический фокус, который можно создать за доли секунды. В любом ритуале важна последовательность, внимательность и сосредоточенность. Я уж не говорю о сакральных словах, которые нужно произнести. Все это весьма сложно провернуть, когда несколько человек одновременно пытаются тебя убить. — Ты думаешь, Касадор этого не предусмотрел? Раз он до сих пор за мной не явился, значит, знает, что я в городе не один. — Если вообще знает. Его контроль над тобой заглушен личинкой. Вероятно, сейчас он имеет над тобой столько же власти, сколько и над Анабель. А ее он за триста лет буквально у себя под носом так и не нашел. — Я никогда о ней даже не слышал, — тень Астариона пару раз качнула головой. — А если Касадор что и любил, так это разглагольствовать. Пользовался тем, что мы ничего не сможем никому рассказать. И сделать тоже. — Он и ритуал от вас скрывал, хотя в этом не было никакого смысла. А «потерю» Анабель он мог считать своим личным провалом. Понятия не имею, как он дал ей столько силы, но явно хотел ее для чего-то использовать. А она взяла и смылась. Хотелось бы тебе кому-то о подобном рассказывать? За шторой послышался тихий смешок. Астарион явно уловил забавную аллегорию. Определенно точно о своем провале он никому так и не поведал. — Туше, дорогая. Но на самом деле я хотел поговорить не совсем об этом. Я все… думаю. Никак не могу выкинуть это из головы. — Что именно? — Ритуал. Это было моей первой мыслью в тот самый момент, когда Рафаил рассказал о нем. Что будет, если я не просто убью Касадора, а заберу всю силу, которую он так жаждал несколько столетий? Лижея почувствовала, как внизу грудной клетки у нее что-то громко ухнуло. Возможно, это было ее испуганное такими словами сердце. Так вот что с ним происходит… Он обдумывает возможность занять место Касадора и отнять дело всей его вампирской жизни. — Что будет? — Волшебница усилием воли заставила свой голос не дрожать. — Ты станешь вознесенным вампиром. — И разве есть в этом что-то плохое? Ты не думаешь, что после стольких лет пресмыкания и полного беспросветного дерьма, я заслужил хоть что-то хорошее?! — А что здесь хорошего? Астарион, знания об этом ритуале не просто так хранились в недрах Преисподней. Вознесение, полученное через кровь и смерти, никогда не несет в себе ничего положительного. — Но ты только представь! — Голос его был таким мечтательно-восхищенным, что Лижея на секунду усомнилась в том, что эта тень, с которой она говорила, действительно была Астарионом. — Представь, какая у меня будет сила! Мне больше никого и никогда не придется бояться. Я смогу защитить тебя. Смогу защитить нас всех. С такой силой и властью над самими тенями даже Старший мозг перестанет быть нам угрозой! — Может быть и сможешь, но не захочешь никого защищать. Ни меня, ни кого бы то ни было. Ты будешь желать только одного: подчинить всех своей воле и заставить весь мир тебе служить. Власть, полученная таким способом и из таких побуждений, никогда не приносит за собой благости. Она несет только разрушения, в первую очередь для того, кто получил ее себе в руки. Лижея очень хотела верить в то, что он просто рассуждает. Что его потребность продиктована обычным страхом и ужасом, которые неизбежно накрывают, когда подбираешься вплотную к тому, что пугает тебя до смерти. В таких ситуациях смертные часто обращаются к методам очень грубой силы. За примерами даже далеко ходить не нужно было: она и сама потонула во взятках и шантаже, когда осознала, что не может удержать свое положение законным путем. Советники, включая Касадора, топили ее, пользуясь девичьей неопытностью, а Лижея так не хотела подводить отца… Но в глубине души она знала, что это зерно было в Астарионе всегда. Еще у лесов Изумрудной рощи, когда он рассуждал об использовании личинок и даже осознанно съел парочку, он гнался за любой возможностью обрести силу и власть над другими. Он восхищался ее силой и умением строить каждого в их разношерстной группе. Всегда негодовал, когда Лижея изо всех сил старалась найти мирный путь решения проблемы. Она думала, что своей откровенностью и примером смогла убедить Астариона в непотребности и чудовищности кровавой власти. В день, когда он отказался от очень заманчивого предложения Арай Облодры, Лижея решила, что вампир наконец все понял. Понял, что порой даже самое мощное преимущество не стоит требуемых жертв. Но теперь ей казалось, что он все понял неправильно. Возможно, его жертв сила и не стоила. Но в понимании Астариона ему и не придется ничем жертвовать. — А если это то, чего я действительно хочу? Его шепот пронесся могильным холодом по всему помещению. Казалось, что остывшая вода в ванне покрылась коркой льда от этого мертвого голоса. Лижея медленно скосила взгляд в сторону и едва удержалась от испуганного вздоха, когда в щелке шторы разглядела один из его кроваво-красных агатов, наполненный этим самым холодом. В этот момент ей хотелось верить, что это всего лишь кошмар. Увы, обмануться было невозможно: она прекрасно знала, что такой облик не могли составить даже ее самые ужасные воспоминания. — Не все из того, что мы желаем, нам действительно нужно, — Она заставила себя не отводить взгляда от злобного глаза Астариона. — Я верю, что ты лучше этого. Что ты лучше, чем лишившийся всего человеческого Касадор. Этот путь, даже опуская тот факт, что я считаю его неправильным, очень тяжелый и печальный. Ты будешь на нем совершенно один, Астарион. Никто за тобой не пойдет. — Даже ты? — Я люблю тебя, — Эти слова сорвались с губ раньше, чем она осознала, что сказала их в первый раз за все это время. — Мистра мне свидетель, люблю безумно и хочу, чтобы у тебя все было хорошо. И именно поэтому я не пойду с тобой, не стану удваивать свой грех и становиться соучастницей твоего падения. Как мне тогда после смерти смотреть Лирату в глаза? Алый взгляд прожигал ее насквозь еще несколько секунд, которые показались Лижее настоящей вечностью. А потом он просто исчез. Астарион молча встал и ушел, не удостоив ее даже односложным ответом. Она знала, что сегодня он не придет к ней спать. Возможно, он больше никогда этого не сделает. Вероятно, через пару дней ей придется собственными руками отправить его в Град Осужденных. Слезы градом покатились по щекам, и Лижея рывком окунула голову под воду, чтобы не рисковать своими громкими всхлипами перебудить всех друзей, которые уже наверняка видели десятые сны. Она до боли сжала в руке дорогие серьги, что когда-то очень давно ей подарил брат. «Прости меня… Я больше так не могу. Я не выдержу. Я не знаю, что мне делать, Лират… Мне не хватит сил дойти до конца, если придется снова смотреть на смерть любимого. Помоги мне, пожалуйста, умоляю. Скажи, что мне делать…»

***

В этой холодной черноте всегда было очень хорошо слышно каждый шаг. Каждый скрип цепей и шорох далеко ветерка. А этот цокот приелся ушам уже очень давно. Сто пятьдесят шагов. Ровно сто пятьдесят стуков этих начищенных до блеска туфель. На сто пятьдесят первом ноги замирают прямо перед глазами. Но смотреть на них не интересно. Куда любопытнее каждый раз всматриваться в эти злобные глаза, обладатель которых так и не добился своего. — Ты ведь знаешь, что со дня на день все будет кончено? — Может быть – да, может быть – нет… Кто-то из нас экстрасенсом заделался, а я не в курсе? — Широкая улыбка всегда вызывала закономерное раздражение. — Ты не много ли на себя берешь, так рассуждая? — А ты? Время подходит к концу. Скоро будет не очень много поводов скалиться. — У меня хотя бы хорошее настроение. На тебе улыбки не было видно со дня нашего знакомства. Так кто еще в невыгодном положении? Глаза закатываются, и фигура разворачивается, молча покидая эту огромную черноту. Еще сто пятьдесят шагов. А дальше – тишина. И снова лишь пустота перед глазами и собственные мысли. В одном они точно соглашались – скоро все действительно будет кончено.