Часть 17

Лижея была уверена, что помнит, как выглядят ее родители хотя бы в общих чертах. Их образ в памяти помутнел с годами, лица вымылись беспощадным потоком времени, но что-то осталось. Например, идеальная осанка матери. Ее холодный, строгий голос, впрочем, всегда наполненный любовью к собственным детям. Ее густые белые волосы, длину и цвет которых Лижее посчастливилось унаследовать. Ее светлая, почти мраморная кожа истинной эльфийской аристократки. Сила, которая растекалась от матери потоками Плетения во все стороны. Или статная, высокая и сильная фигура отца. Его широкие, крайне нетипичные для эльфа плечи. Пронзительный и внимательный взгляд, что долгое время смотрел на нее с одной лишь любовью и нежностью. И лишь в последний миг, сто лет назад эти глаза были наполнены ненавистью, яростью и болью. Лижея думала, что все это помнит. Но сейчас, взглянув на родителей впервые за целый век, она поняла, как сильно они изменились. Взор Каэлин, почему-то крайне неверящий, наполненный ужасом и отчаянием, был прикован к опальной дочери. У Лижеи противно сжалось сердце, когда она увидела, как мать за этот век постарела. Ее безупречная, блестящая копна волос сильно поредела и теперь умещалась лишь в одну, не самую толстую косу. Вокруг носа и на лбу у Каэлин залегли морщины. Когда-то пронзительные и яркие серые глаза были обезображены темными кругами и не глубокими мешками под ними. Она даже не могла нормально стоять – отец крепко держал ее под руку. Каэлин только недавно исполнилось триста лет, а она выглядела на целый век старше Хальсина. А Тамиорн… Он был все таким же высоким, каким Лижея его запомнила. Кажется, стоял в том же самым черном фраке, в котором она видела его в последний раз. В тусклом свете огня седина на его черных волосах была слишком заметна, чтобы ее игнорировать. Лицо отца тоже покрылось ранними морщинками, взгляд его был глух и абсолютно нечитаем. Он не отводил раскрытых зрачков от дочери и с силой кусал губу, словно пытался удержать бурю внутри. Наверное, стоило предвидеть, что горе от потери обоих детей очень по ним ударит. Но Лижея даже не представляла, насколько. — Лижея… — Каэлин отмерла первой. Ее голос тонким хрусталем ударился о пол и прилетел в уши волшебнице битым стеклом, заставив ее невольно съежится. Она никогда не слышала от матери такого слабого, тихого обращения, непонятного что выражающего. Каэлин, опершись на косяк двери, аккуратно переступила порог комнат, не сводя с нее пораженного взгляда. Лижея услышала шаги позади себя – это Карлах и Лаэзель встали наизготовку, приготовившись защищать своего лидера от любого развития событий. Но мать не обратила на них никакого внимания. Кажется, она их даже не видела. Как и Астариона за спиной у дочери. Вампир покрепче сжал ее плечи, но все же отступил на пару шагов, когда Лижея мягко положила свою ладонь ему на пальцы. Может быть, и правда уже была пора встретиться лицом к лицу со своим прошлым… Прятать глаза под капюшоном и постоянно озираться на улицах было невыносимо. Она даже не знала, что чувствовала, пока Каэлин медленно, шаг за шагом приближалась к ней, словно боялась, что Лижея растворится, как мираж, от одного резкого движения. Волшебницу всю заморозило изнутри. Она была готова уже к чему угодно, лишь бы поставить точку в семейной трагедии… — Это что, правда ты?.. — Вопрос прозвучал почти беззвучно. Каэлин остановилась в шаге от нее, и все еще смотрела так, будто видела перед собой призрака. Лижея даже немного растерялась. Почему у матери такой взгляд? Она ведь прекрасно знала, что во втором гробу на похоронах не было тела дочери. Но быть может… Быть может, родители не верили, что их избалованная принцесса действительно могла выжить в одиночку, не имея абсолютно ничего за душой. Возможно, они и правда ее очень давно похоронили по-настоящему. А она возьми да «воскресни». В один день со своим братом. — Да, мама, — коротко ответила волшебница, силой воли заставив себя слабо улыбнуться. Стыд прожигал душу насквозь. А память ее не жалела. Прямо сейчас подкидывала Лижее воспоминания о совершенно другом выражении лица Каэлин. Выражении ужаса, с которым мать читала те самые документы, подброшенные Тамиорну Касадором. Она помнила это, потому что тогда, едва умудрившись встать с постели, подслушала и подсмотрела их с отцом разговор. Каэлин до последнего не хотела верить в то, что все это правда. Она пыталась переубедить Тамиорна, в панике металась по его кабинету, раскидывая эти бумаги. Она была на грани истерики, орала на мужа и заявляла, что все это клевета, что их дочь не способна на что-то подобное. Тогда Лижея еще не знала о «смерти» Лирата. Она подумала, что сможет убедить отца с помощью матери и брата, которые обязательно ей поверят. И тихо ушла обратно в постель. А на следующее утро узнала, что Лират так и не вернулся домой, а у матери ночью случился сердечный приступ. Это было почти невыносимо. Спазм пробирал горло и желудок насквозь, но Лижея заставила себя стоять прямо и смотреть в глаза матери. Хотя бы это она ей было должна. — Во имя Мистры… — Каэлин почти задохнулась, положив дрожащие руки на плечи Лижее. — Моя девочка… Моя девочка… Лижея даже пикнуть не успела, как вдруг Каэлин с силой, которую в ней было очень трудно признать, вдруг обняла ее и крепко прижала к себе. В теплое и тонкое тело матери волшебница врезалась резко, от неожиданности выпустив весь воздух из легких с натужным хрипом. Каэлин спрятала лицо где-то у нее в волосах, все тело женщины начали сотрясать беззвучные рыдания. Она плакала. Почти выла дочери в плечо так, будто действительно скучала по ней все это время. Лижея замерла на несколько секунд, распахнув глаза. Она не знала, что делать. Совсем не так представляла себе эту встречу. Все слова, которые она репетировала на подобный случай на протяжении века, начисто вымело из головы. Она не придумала в моменте ничего лучше, кроме как обнять мать в ответ. А с щеки против воли скатилась одинокая слеза, упавшая на светлое пальто Каэлин серым пятном. За спиной у матери она видела Лирата, что наблюдал за этой сценой молча, с невыносимой болью и разочарованием в глазах. Видела Элтара, что успел окончательно проснуться: стоял у стены, опустив взгляд и сложив руки на груди. Видела Джахейру, Хальсина, немного растерянного Минска. Гейла и Шэдоухарт, что держали в руках посох и булаву, но растерянно переглядывались, совершенно не понимая, чего ждать дальше. Уилла, что замер в стороне рядом со своим отцом: они оба не решались и шага сделать. В отражении настенного зеркала она даже углядела Иссохшего, который отвлекся от собственной книги и наблюдал за этим странным воссоединением. Она видела Тамиорна, что так и стоял мраморной статуей рядом с братом, не сводя с Лижеи прямого взгляда. Кажется, он даже не моргал. А темнота коридора делала его похожим на какое-то мифическое чудовище. Лират недовольно толкнул Тамиорна в плечо, и в этот момент тот как будто очнулся. Мотнул головой, сбрасывая с себя странное наваждение, и тоже аккуратно переступил порог комнат, делая несколько шагов навстречу. Теперь Лижея видела более ясно – на нем не было фрака. Лишь черное пальто в цвет волос и глаз. И она не обманулась с ростом. С Хальсином они в этом отношении были почти одинаковыми. — Отец… — Лижея произнесла это почти так же тихо, как мать – ее собственное имя. И тут же почувствовала, как голос предательски сорвался. Это было странно – взирать на него после всех этих лет. Память все еще издевалась: перед глазами так и стоял облик разъяренного Тамиорна, что возвышался над ней, как палач. Что кричал ей в лицо, обливал оскорблениями и обвинениями – абсолютно заслуженными. А теперь… она даже не понимала, что выражал этот его нечитаемый, шокированный взгляд. — Я… Я могу все объяснить… — тихо пролепетала Лижея, мягко отстранив от себя Каэлин. Боги, наверное, ни разу за все это время ей не было так страшно. Даже под взглядом Миркула она не чувствовала себя таким маленьким и ничтожным насекомым, как сейчас. — Я знаю, что нарушила твое слово, вернувшись в город, но… у меня не было выбора… Джахейра может все подтвердить, но мы… но у нас тут… очень большая проблема. Она осеклась, заметив, с какой силой Тамиорн втянул в себя воздух. Он неожиданно схватился за каменную колонну и согнулся почти пополам, зажмурившись с такой силой, будто ему только что ударили под дых. — Все это время… — Голос Тамиорна раздался в абсолютной тишине комнат, но все равно звучал едва слышно. — Все это время ты не возвращалась домой, только потому что я тогда тебе это сказал?.. — Ну… да, — Лижея вконец растерялась, даже неловко прижала руки к груди, совершенно не понимая, что делать. Почему он о таком спрашивает? Это ведь должно быть очевидно. — Ты… Ты ведь сам сказал: либо виселица, либо изгнание. Дал мне шанс на новую жизнь, и я ушла… И я бы не посмела вернуться, не случись вот этого… всего… Она снова замолчала. Уже боялась произносить что-либо еще. С каждым ее словом лицо Тамиорна искажалось мучением все сильнее, точно ему молотком со всей силы били по голове. Он вжался боком в эту колонну и закрыл лицо руками, словно был в шаге от того, чтобы в них завыть. Где-то в стороне громко всхлипнула Каэлин. — Что ты наделал?! — рявкнула она на мужа, и Тамиорн вздрогнул, как от удара. — Как ты… Да как ты мог?! Как ты посмел?! — Мама, не надо, — Лират моментально оказался рядом с ней и мягко удержал. — Не надо, я прошу тебя. — Так, народ… — Во всем этом кошмаре тяжелый вздох Джахейры прозвучал почти спасением. — Давайте-ка, все пойдем «перекурим». Я, помнится, обещала утром проставиться в благодарность… Повисла тяжелая пауза. Краем глаза волшебница видела, как друзья переглядываются под тяжелым и выжидающим взором Джахейры. Но они ждали не ее вердикта. Все молчали, ожидая, что скажет Лижея. — Все в порядке… — тихо проговорила она, не сводя глаз с отца. — Идите, покушайте. Мы ведь сегодня даже поужинать не успели. — Ну… Как знаешь, солдат, — хмыкнула Карлах, все же оставив топор у своей постели, и быстрым шагом направилась к выходу. — Но если что – мы внизу. Один за одним, осторожно и медленно все ее друзья, даже Раэль и Элтар, продвигались к краю комнат и скрывались за массивными дверями в коридор. С каждым из них время для этого неловкого, но безопасного молчания иссякало, и Лижея старалась использовать его полностью, чтобы морально подготовить себя к… Да понятия она не имела, к чему. — Астарион, я дважды повторять не люблю, — Арфистка остановилась в дверях, заметив вампира за спиной у волшебницы. — Давай, пошли. — И не нужно повторять, Джахейра, — Вампир улыбнулся ей почти обворожительно. — Можешь закрыть дверь с той стороны. Я никуда не пойду. — Все нормально, пусть он останется, — поспешила успокоить ее эльфийка. В душе у нее властвовала малодушная радость от того, что Астарион будет, как всегда, прикрывать ей спину. Джахейра лишь тяжело вздохнула и закрыла за собой дверь. Вот теперь в комнатах действительно повисла тишина. Лижея слышала лишь тихий треск нескольких свечей у кровати Лаэзель – малышу постоянно нужно было тепло. Где-то в углу копошились Бекон и Шкряб: они тоже не оставили свои «посты», внимательно смотрели в сторону хозяйки и по-своему пытались разобраться в происходящем. Возможно, из темного угла ее собственного пространства за тяжелой сценой наблюдали Эйлин и Изобель: уж вряд ли Джахейра бы посмела выгонять в бар дочерь Селунэ. Там же, рядом с ними, крепко спала Йенна в обнимку с Обжорой… — Так, давайте, пожалуйста, все успокоимся… — Лижея глубоко вдохнула, пытаясь прочистить голову. Воспользовалась своим же самым главным правилом: паника никогда ничем не поможет, только все ухудшит. — Лират, усади маму на постель, вон туда. Пока брат аккуратно подводил Каэлин к незанятой застеленной кровати и мягко укрывал ее пледом, Лижея не сводила взгляд с Тамиорна. Отец так и стоял, привалившись тяжелым валуном к колонне и словно не дышал. Он не смотрел на нее, опустил глаза в пол, в бессилии вытянув руки вдоль тела. Как будто это он был здесь преступником, отнявшим столько жизней и судеб во имя глупой жажды власти. Лижея не понимала, почему он так себя ведет, но видела слишком отчетливо – изнутри отца разрывала невыносимая боль. — Отец… — заговорила она негромко, сделав пару робких шагов навстречу Тамиорну. — Я… Я не совсем понимаю, что происходит, но давай, пожалуйста, поговорим. Я не собираюсь оправдываться. Все твои слова, все обвинения были абсолютно справедливыми. Мне понадобилось много времени, чтобы это понять, но я поняла… Но если ты сейчас хочешь что-то мне сказать, скажи. Я тебя выслушаю. — Да, папа, скажи уже хоть что-нибудь! — ядовито передразнился брат со своего места. — Лират. — Лижея метнула в эльфа недовольный взгляд, завидев который Астарион непроизвольно поджал губы. — Хватит, я очень тебя прошу. Лират лишь махнул рукой в ее сторону. То ли не захотел еще и с ней сейчас спорить, то ли был слишком сосредоточен на маме и ее трясущихся пальцах. Каэлин вся дрожала. Она сидела, закрыв лицо ладонями, и практически беззвучно плакала в них, объятая покрывалом и холодными руками собственного сына. Лижея не могла больше выдерживать эту мучительную паузу. Испытывая слишком острую потребность сделать хоть что-то, она быстрым шагом метнулась к камину, на огне которого стоял чугунный котелок с горячей водой. Он теперь всегда там был, с тех пор, как в их доме появилась Йенна. Не только из-за того, что девочка обожала готовить своим новым опекунам вкусные супы – она постоянно мерзла даже под теплым одеялом и порой вставала за горячей водой несколько раз за ночь. Лижея аккуратно наполнила кипятком медную кружку, добавив в нее высушенные листья мяты, которые они с Хальсином собирали незадолго до входа в город. В который раз друид оказался прав в своих мудрых словах: «Природа может прийти тебе на помощь, даже когда ты меньше всего этого ожидаешь». — Мама, — Лижея мягко присела рядом с Каэлин и подавила порыв самой разрыдаться, когда та перевела на нее заплаканные, мутные глаза. — Пожалуйста, успокойся. Вот, возьми. Пей аккуратно. Это поможет. Каэлин приняла кружку, скорее, рефлекторно: она не сводила с дочери все такого же неверящего взгляда, в котором ужас и отчаяние было перемешано с разъедающим чувством… вины? — Да как же это так?.. — шепнула мама, не выдержав и уткнувшись лицом в плечо Лирата. — Как же так могло случиться?.. Что именно могло так случиться, Лижея не имела понятия. Она чувствовала себя очень странно: было такое ощущение, что она – и, возможно, еще Астарион – были единственными в этой комнате, кто ничего не понимал. Лират переводил хмурый, но вполне осознанный взгляд с отца на мать и обратно, но все же не мог отказать маме в жизненно необходимой поддержке. Каэлин и Тамиорн прямо сейчас тонули в омуте давней трагедии, учиненной дочерью. Неужели отец так сильно пожалел о принятом решении? Но почему тогда за столько лет они даже не попытались найти ее? Лижея, хоть и жила обособленно, вовсе не была призраком. Она часто появлялась в крупных городах Фаэруна и за его пределами, даже там, где присутствие эльфийки являлось чем-то из ряда вон. Она много кому помогала за эти годы. У отца достаточно связей по всему материку и за ним. Попытайся он хоть раз отыскать дочь или связаться с ней, определенно смог бы это сделать за целый век. Лижея мягко прикоснулась к материнскому плечу и снова встала, обратив взор на отца. Тамиорн едва нашел в себе силы выпрямиться и посмотреть на дочь своими пронзительными черными глазами. Ее невольно дернуло – этот взгляд, полный отчаяния, боли и всепоглощающего ужаса прошелся по сердцу острым ножом. Да во имя великой Мистры, что вообще здесь происходит?! — Отец… — Лижея попробовала было снова к нему обратиться, но тут же осеклась. Осеклась, когда Тамиорн, аккуратно перешагнув ступеньку, приблизился к ней на расстояние вытянутой руки. И только в этот момент она смогла увидеть, что руки его дрожат так же, как и пальцы Каэлин. Он молчал. Молчал всего несколько секунд, но они казались вечностью, пока Лижея вглядывалась в черные бездны его зрачков. Она глубоко вдохнула, пытаясь собрать воздух и мысли – сказать еще что-то, разрубить этот тугой узел тишины. Но из горла вырвался лишь удивленный хрип, когда Тамиорн вдруг упал перед ней на колени. — Папа! — Она испуганно вцепилась в плечи Тамиорна. Силилась поднять его на ноги или хотя бы усадить на диван. Первая мысль – отцу стало плохо. Но она была неверной. — Прости меня… — Этот шепот слетел с губ эльфа натужным, рыдающим хрипом. Он вцепился пальцами одной руки в обивку постели, а второй судорожно сжал ладонь дочери. По щекам у него покатились слезы, которые он был не в силах сдержать. — Прости меня, пожалуйста… Умоляю тебя, Лижея, прости меня… Мне так жаль… Мне очень-очень жаль…

***

Астарион привык видеть человеческие трагедии. Он видел их очень много. Постоянно. Каждая жертва Касадора была трагедией. Каждый испуганный, растерянный взгляд, брошенный на своего любовника на пороге гостевой комнаты, был трагедией. Первые несколько лет он молча рыдал днями напролет в своей маленькой, пока еще одинокой каморке, вспоминая эти взгляды. Они вспарывали сердце виной и ужасом, даже когда Астарион понятия не имел, что Касадор на самом деле делал с пленниками. Но со временем мертвое сердце начало черстветь и охладевать, пока не замерзло окончательно на манер его собственного тела. Ему стало абсолютно все равно. И продолжало быть даже после освобождения. Он не чувствовал никакого сочувствия к тифлингам в Роще – они его раздражали, а более всего раздражало жалостливое отношение Лижеи к этим убогим. Ему было не жаль арфистов и детей, запертых в «Последнем свете». Не испытал он сильной радости от освобождения «Ночной песни» и трансформации теневых земель. По сути, не было ему разницы, останется там какое-то древнее проклятье Шар или нет – главное, убраться из тошнотворного места побыстрее. Его не волновали даже гондийцы, рабство у Горташа и вся вот эта морализаторская чушь, которую тут недавно втирал Улдер Рейвенгард своему сыну. О чем говорить, если судьбы первых за столько лет друзей начали беспокоить вампира буквально пару недель назад? Он привык быть циником. Уверился давно: этому миру нет дела до него, его несправедливого рабства и тяжелых кандалов на запястьях. Так почему Астариону должно быть дело до этого мира? Правильная, разумная установка. Была. Была и работала, пока не пришла эта сочувствующая благодетельница с твердым сердцем и не порушила к бесам всю его картину мира. Астарион не соврал ни в одном слове там, на своей могиле – он и правда восхищался Лижеей. Восхищался настолько, насколько не мог ее понять. Не был способен представить, как она, пережив отречение собственной семьи, голод, одиночество, предательство, смерть брата, смогла не просто сохранить, а взрастить в себе это упорное желание любить и помогать. Сначала это бесило, раздражало до зубного скрежета. Хотелось вскрыть ей череп, залезть туда и посмотреть, какой нерв нужно было пережать в мозгу, чтобы сделать женщину настолько тупой и наивной. А потом… Он сам не заметил, как из этой злости, желания закатить глаза и порой свернуть ей шею родилось маленькое любопытство. Превратилось в робкое восхищение и благодарность. И наконец распустилось в красивую, настоящую любовь. Эта любовь что-то надломила в нем. В его черством мертвом сердце. Один кусочек от абсолютного, беспросветного равнодушия откололся под гнетом ее улыбки. А пустоту заняла любовь. И принесла с собой слишком много чувств, которые он уже напрочь успел забыть… Тревогу, беспокойство, страх. Страдание. Только уже не из-за вечного голода и нахального взгляда хозяина. Более глубокое, душевное. Астарион внутренне умирал каждый раз, когда Лижея вспоминала обо всей той боли, которую ей причинила собственная семья. Просыпалась в слезах после кошмарных трансов. Тихо просила прощения за проступки, умершие за давностью лет вместе с ее «жертвами». Это доводило до слепой ярости, ненависти, до скрежета зубов. Просто немыслимо: чтобы это яркое солнце, освещающее каждого сирого бомжа на своем пути, жалеющее всех вокруг, страдало из-за такого отношения к себе. Именно поэтому он ненавидел Элтара вместе с его блаженным братцем, а вовсе не из-за того, что лорд Галанодель повадился кидать на Лижею крайне двусмысленные взгляды. Она все равно их даже не замечала. Именно поэтому он молча презирал ее отца. Во многом, именно поэтому хотел заполучить силу Касадора: чтобы ни его самого, ни Лижею больше не посмели ни в чем обвинять. Он грезил о том, как уничтожит каждого жалкого червяка, кто посмеет хоть что-то вякнуть в сторону его солнца. Как обратит каждого из них в отродье и заставит ползать перед Лижеей на коленях, вымаливая прощения. Как отомстит ее семье за все пролитые по их вине слезы. Но эта мечта оказалась слабее, чем он думал. Слабее желания вернуть Лижее брата. Слабее здравого смысла, который упрямо твердил: не нужна ей месть, сила и стена, за которой можно прятаться. Он придумал себе миллион разных путей сначала соблазнить ее, потом – завоевать ее сердце, а после и обезопасить. Но до самого конца так и не смог принять очевидного: все это время ей нужен был только он. Вот такой, какой есть. По какой-то причине, которую вампир не смог ни понять, ни сформулировать. Странная она эта штука, любовь… И сейчас, молча и почти скрыто наблюдая за тем, как Лижея чуть ли не плачет, пытаясь поднять собственного отца с колен, Астарион ощущал только холодное, мрачное удовлетворение. Просто заела ли его совесть или произошло нечто более серьезное за этот век – неважно. Но извинения, чувство вины и бесконечное отчаяние – это самый минимум, который Тамиорн должен был своей дочери. — Я смотрю, тебя тоже это раздражает. Лират вдруг возник у вампира прямо перед глазами, аккуратно задернув за собой плотную штору. Последнее, что Астарион успел увидеть – это то, как быстро и решительно Лижея падает в объятия отца. Даже интересно… Его поступок – это лишь желание оставить сестру и родителей поговорить наедине? Или Лират просто не может заставить себя на это смотреть? — Ты о чем? — уточнил Астарион. За последние минут двадцать его раздражало слишком много вещей и персон разом: начиная Элтаром и заканчивая самим Лиратом, который, видимо, не умеет защищать собственных информаторов… Или не хочет. — О том, что Лижея его простит. Сразу же. Сейчас они вместе поплачут, отец раскается во всем, а она скажет, что он все сделал правильно. Обнимутся. И все забудут. С последним Астарион бы поспорил. Вряд ли Лижея, при всей своей отходчивости, сможет хоть когда-то забыть столетнее изгнание. Но вот все остальное – прямо его собственные мысли. Даже удивительно немного: Лирату хватило всего двух коротких разговоров с сестрой, чтобы понять, насколько она изменилась. А Раэлю хоть в лоб тычь ее добродетелью, этот дятел все равно на своем стоять будет. — Если ты хочешь пожаловаться на ее новую всепрощающую натуру, то вынужден тебя расстроить: титул чемпиона по этому виду спорта у меня. — Астарион криво ухмыльнулся и посмотрел Лирату в глаза. Такие же ярко красные, как у него самого. — И немного у Шэдоухарт. Но я бы отправил ее в конец списка: никакого искусства в ее жалобах нет. — А в твоих-то, бесспорно, есть? — уточнил Лират, повторив его усмешку. — Разумеется, как иначе? Я вообще личность великого искусства жалоб, если ты еще не понял. А твоя сестра – мой главный источник вдохновения. Почему-то именно сейчас Астариону вспомнилось: Лижея недавно говорила, что, вероятно, ее воспоминания о брате подверглись сильной коррупции за долгие годы. И в этот самый момент вампир был склонен с ней согласиться. В темном, мрачном взгляде и сжатых скулах Астарион едва ли мог узнать того набожного и доброго селунита, которого описывала им всем Лижея. Конечно, справедливо подумать, что мрачный гнет над Лиратом был связан с целым столетием, что тот провел в рабстве у Касадора, не имея возможности даже выйти на улицу. Уж кто-кто, а Астарион прекрасно знал, насколько такое бытие может испортить характер. Но он уже имел возможность поговорить с братом своей возлюбленной еще там, у себя «дома», когда Лижея вышла на улицу немного отдохнуть. Астарион знал, прекрасно знал, как ведут себя те, кто ломается под хваткой Касадора. Он видел их вокруг себя двести лет. Он сам был таким же. И готов был поставить собственный мозг с личинкой внутри на то, что Лират был вовсе не сломлен. Зол, измучен, истерзан голодом, но не сломлен. Тогда не хватило сил этому удивляться. Но сейчас, глядя в эти твердые, наполненные яростью глаза, не мог не поразиться: откуда такая сила воли после столетия рабства? — Я, знаешь, одного понять не могу, — протянул Астарион, проследовав за Лиратом прямо к небольшому окну на противоположной стороне комнат. — Ладно я, но ты-то почему так злишься? Он ведь и твой отец тоже. — Он все детство вбивал в меня, что семья – это самое главное. Последний, от кого подобного ожидаешь, — мрачно хмыкнул Лират. Он смотрел в окно, задрав голову, наблюдал за полной луной, что олицетворяла его богиню. — Знаешь, что случилось на самом деле? Все это время они и правда считали, что Лижея мертва. И ее гроб, который они погрузили в семейный склеп, пустым не был. В отличие от моего. — Не понял, — Астарион мотнул головой, переводя на вампира удивленный взгляд. — Они ошиблись с телом? — Можно и так сказать. Отец пожалел о собственных словах через сутки после того, как выгнал Лижею из дома. Он до последнего не верил, что она ушла из города. Не верил, что ей хватило на это смелости. Искал ее везде, пока мама пыталась прийти в себя. Бегал и по их «друзьям», и по Ривингтону, и по нижнему городу. Ходил в «Ласку», в «Ночлежку Фарго». Весь город перерыл, а Лижеи нигде не было. Тогда он понял, что она, кажется, действительно убежала из Врат. Пошел на берег Чионтар, на то место, где мы с сестрой часто рыбачили с ним в детстве. Думал, пытался понять, к кому обратиться и что делать, чтобы быстро найти Лижею, пока она не пострадала. И там… Лират запнулся ненадолго, поджав губы, словно сам не решался озвучить то, что собирался сказать. Лицо у него скривилось от отвращения, он снова поднял глаза на полную луну и только потом продолжил: — Уж не знаю, правда это или нет, но отец сказал, что в тот момент увидел проплывающее по реке тело. Тело, на котором было платье Лижеи. То самое, в котором она убежала из дома. Он в панике прошел вброд, кое-как вытащил этот труп на берег. Сказал, что он определенно принадлежал девушке-эльфийке, но ее невозможно было опознать: тело раздробило камнями в реке, кожи лица на нем уже не было. Но из-за возраста и этого бесового платья… — … он решил, что это Лижея, — закончил вампир, когда голос Лирата снова оборвался. — Да! — Эльф аж скрипнул зубами и вцепился когтями в деревянную подпорку кровати. — Они решили, что она покончила с собой! Из-за платья! Мол, это точно было ее! Потому что делали на заказ и он его никогда бы не забыл! Ты можешь себе представить?! Да мало ли что там могло быть за платье на трупе! — Скорее всего, это и правда было ее, — глухо отозвался Астарион, и, поймав недоуменный взгляд Лирата, пояснил: — Когда Лижея рассказывала нам всем свою историю, она упомянула, что через пару дней после изгнания со злости выкинула свое платье в Чионтар. Наверное, оно зацепилось за какой-то свежий труп на дне и протащило тело прямо в руки к вашему отцу. В этот момент стало даже немного страшно. Логичное объяснение, и от него мурашки по коже. Какова вероятность, что брошенное платье понесет течением в нужном направлении и оно покажется на пляже Ривингтона именно в момент, когда Тамиорн будет там? Если с такой стороны рассуждать, можно действительно увериться, что все это было чьим-то замыслом. Астарион и рад бы посмертно Касадора еще в чем-то обвинить, но даже для него нечто подобное – за пределами возможностей. — Да даже если и ее… — Лират устало привалился к стене лбом и прикрыл глаза, — как они могли так легко в это поверить? Не проверили ничего! Не отдали тело на экспертизу! Не осмотрели сами на предмет наших семейных родимых пятен! Они просто засунули тело незнакомой девушки в гроб и похоронили ее под именем Лижеи! Как так можно, ответь мне?! Хороший вопрос. На который не найдешь нормального ответа. И, наверное, Астарион мог бы задать его собственным родителям, встреть он их однажды. Они либо ни разу не вернулись на могилу сына, либо ослепли, не заметив там перекопанной земли. Но есть ли в этом смысл? Крайне сомнительно рассуждать о мотивациях поступков столь далеких. Что сделано, то сделано и уже довольно давно. Только плоды тех решений пожинать придется сейчас. — Вы же… вместе, да? С моей сестрой, — вдруг спросил Лират после паузы. Уже куда спокойнее. Кажется, он тоже понимал, что все его вопросы уже можно считать риторическими. Астарион перевел на него сощуренный взгляд. Вот только братской «проверки» сейчас не хватало. Если этот странный эльф так сильно вызверился на собственного отца после века разлуки и страданий, какой же реакции удостоится коварный соблазнитель, укравший сердце его сестры? Вампир не чувствовал в себе ни сил, ни желания с Лиратом пререкаться. Ему вообще вся эта сцена удовольствия не доставляла. Он планировал сегодня всю ночь спать, обнимая Лижею. Подумывал утащить ее в «Ласку» хотя бы на половину свечи. Их вчерашняя близость открыла в нем… поистине новые ощущения. Что-то до ужаса приятное, до закатанных глаз, до дрожи в пальцах и сладкого предвкушения где-то в животе. Он почти вдохновился. Впервые за долгие годы наконец поверил, что не безнадежен. Поверил, что Лижея права, и теперь он сможет получать удовольствие не только от удачных сделок и предсмертного взгляда Касадора, наполненного ужасом и страхом. И безумно хотел это все распробовать, узнать, испытать. А теперь предвкушение обратилось в отвратительную семейную драму. Которая была очень некстати перед встречей с Горташем. — Да, — коротко ответил Астарион, быстро прикинув, что врать бесполезно. Лират наверняка слышал их разговор в подземелье, а потом и наблюдал, как Лижея скакала вокруг вампира, аки влюбленная лань. Отрицать очевидное – только позориться. — Ты ее любишь? — Да. — Хорошо… Это хорошо. — Лират прикрыл глаза и аккуратно присел на край постели Анабель. — Немного утешает. Астарион даже на секунду потерял самообладание: брови его взметнулись вверх, словно «святые» стрелы из лука. И это все? Никаких вопросов? Приставленных к горлу кинжалов, угроз, скрытых и явных? Даже ни единицы скепсиса? Это… почти возмутительно! — Я прошу прощения, а как же допрос с пристрастием? — театрально протянул он, склонив голову в бок и расплывшись в широкой улыбке. — А обещания проткнуть мне сердце осиновым колом, если я ее обижу? — Судя по тому, что я узнал о ваших приключениях, Лижея теперь сама кого хочешь «обидит», — усмехнулся вампир. — Все еще не могу поверить, что вы сражались с аватаром Миркула… — Я тоже. А я ведь там был. Нет, серьезно. Ты обвиняешь собственного отца в предательстве, а мне и слова не говоришь. Я почти оскорблен таким кредитом доверия. — Заочно я с тобой и так знаком. У Касадора было любимым занятием про тебя трепаться, особенно в последнее время. Да, кто бы сомневался. Астарион прекрасно помнил, как этот ублюдок вышагивал вокруг собственного гроба, пока другие отродья с ужасом на лицах были зажаты в магических тисках. Даже тогда Касадор продолжал жаловаться на нерадивого «сына». Прежде чем Лижея открыла портал, Астарион смог услышать, как он разглагольствовал о том, «сколько сделал для этого неблагодарного щенка». В моменте возникло желание уточнить, что вообще под этим «столько сделал» имелось в виду. Так, чисто из праздного любопытства. Если ублюдок даже Лирату в уши лил это дерьмо, неудивительно, что легко внушаемый Петрас вел себя подобным образом при встрече. Из всех семерых этот мальчик был, наверное, единственным, кто не разуверился в величии Касадора и после всего, что им пришлось пережить. Наверное, Лижея назвала бы такое поведение «одним из примитивных способов защиты психики». Она и такому идиоту нашла бы оправдание, будь в этом потребность. Но, судя по всему, Лират как раз был не настолько внушаемым. Неужели некая симпатия к скромной вампирской персоне связана только с тем, что Касадор вечно был им недоволен? Вот уж точно неожиданное преимущество двух столетий рабства! — И какой же вывод ты сделал из его трепа? — уточнил вампир, последние два слова выплюнув почти с отвращением. — Что ты заноза в жопе. — Заноза в жопе у твоей сестры, попрошу заметить. — Ага. И судя по всему, ее все устраивает. А если серьезно… Ты меня за дурака-то не держи, — Лират кинул в него резкий взгляд. — Думаешь, я не понимаю, что Лижея уже давно не та маленькая девочка, которую я таскал на руках? Попробую возразить, буду послан далеко и справедливо. После всего, что ей пришлось пережить, никто из нас с родителями не имеет права читать ей нотации. — А желание почитать нотации имеется? — У меня – нет. Я все еще не могу это принять, но она целый век выживала в одиночестве. О жизни теперь знает поболее матери с отцом. И уж точно больше меня. Астарион смотрел на Лирата немного растерянным взглядом. Что он вообще за эльф такой? Сутки назад вышел из столетнего заточения, где его мучили, морили голодом, унижали и заставляли жить в непроглядной тьме, а он и бровью не ведет. Рассуждает так, будто только что закрыл дверь в кабинет душеправа. Лижея говорила, что ее брат всегда был очень набожным, но вряд ли вера, даже очень сильная, могла дать такой эффект. Если бы вампир собственными глазами не видел Лирата в клетке подземелья, подумал бы, что все эти сто лет он с Касадором попивал кровь из кубков за светскими беседами. А какой еще тут мог быть разумный вывод? В голове не укладывалось, как можно быть натуральной марионеткой без воли, пережить столько пыток и после освобождения думать только о тяжелой судьбе своей сестры. — Ты сейчас во мне дырку просмотришь, — фыркнул Лират, отрывая взгляд от луны на небосводе. — Спрашивай уже, что хочешь. У нас все равно есть время. — Как ты… Как тебе это удалось? Не сломаться, — спросил вампир даже с некоей долей зависти в голосе. — Я знаю Касадора лучше, чем кто-либо. И прекрасно понимаю, что даже запертых в подземелье отродий он бы не оставил в покое. Этот ублюдочный садист не позволил бы никому из вас прожить столько лет в его доме и ни разу не доставить ему «удовольствие». Можешь не отнекиваться, я прекрасно знаю, откуда у тебя шрамы на шее и груди. Тогда как? — Никакого тайного знания, если ты об этом, — усмешка эльфа вышла почти издевательской. —Ублюдок просто до конца так и не понял, с кем связался. — Так может мне расскажешь, с кем он связался? Повисло недолгое молчание. Лират стучал пальцами по спинке кровати и то и дело кидал на собеседника пронзительные взгляды, словно пытался понять, можно ли ему доверять. В этой тишине Астарион мог даже услышать тихий разговор Лижеи и ее родителей. Он слышал, как она негромко всхлипывала вслед за матерью и отцом. Как она что-то говорила: наверняка что-то утешающее и ободряющее. Вампир не мог разобрать слов, но прекрасно знал этот тон: она всегда так с ним говорила, когда накрывали страх и ужас. Мягко, тихо, с любовью и нежностью в каждом звуке. Он не мог отделаться от противной мысли, что Тамиорн этого тона не заслуживает. И судя по тому, как исказилось лицо Лирата, чувства на этот счет у них были схожи. — Сестра наверняка тебе рассказывала, что у меня не может быть детей, — наконец начал эльф глухо. — Я всегда считал это наказанием за мою разгульную молодость. Разбил много сердец, покалечил много жизней своим неуемным желанием трахать все, что движется. Астарион с силой поджал губы, лишь бы не рассмеяться в голос. Какая знакомая риторика. Склонность к самобичеванию – это у них семейное, что ли? И если в случае Лижеи всякие морализаторы на манер Уилла могли предъявить ей обвинение, то слова Лирата звучали уж совсем смешно. Все равно что пытаться полностью повесить на него самого разрушенные жизни всех отродий. В конце концов, никто не заставлял их прыгать к нему в койку. Все они, за исключением гурских малявок, приходили в особняк Касадора добровольно. — Десяток-другой семей точно разрушил, — продолжал Лират. — А когда решил создать свою собственную, меня опрокинули через плечо. Я, конечно, раскаялся. Пришел на поклон к Лунной Деве, молился днями и ночами. Просил прощения, обещал стать лучше и искупить свои грехи. Я хотел любить, создать семью, воспитывать ребенка – хотел всего, что мне прочил отец с самого детства. Но госпожа Селунэ пожаловала мне только сестру, видимо, посчитав, что иного я недостоин. Но у мамы и после моего рождения были проблемы со здоровьем. Ей не рекомендовали рожать еще с юности, но… когда она кого-то слушала. Поэтому когда носила Лижею, начались проблемы. Достаточно серьезные. И тогда я дал обет. Поклялся своей Владычице: если с мамой и ребенком в ее утробе все будет в порядке, если она спокойно родит и у меня будет здоровые сестра или брат, я отправлюсь на обучение к «Мечам Госпожи» и пройду его до конца, чего бы мне это ни стоило. Астарион невольно поморщился. «Мечи Госпожи»? Неуловимо знакомое название… Кажется, Изобель чирикала Лижее о чем-то подобном, когда они обсуждали всякие культы, посвященные Селунэ. Вампир обычно слушал вскользь, чисто из-за привычки следить за обстановкой вокруг. Но память подсказывала – никакого позитивного отклика от жрицы на это название не было. — Подожди… — протянул Астарион, поморщившись. — Это не те чокнутые фанатики, которые жили дьяволы знают когда и натягивали белые маски на все лицо? — Классная история, правда? — Лират растянулся в хитрой улыбке. — Были когда-то давно двинутые лунатики, обряжались в смешные тряпки, дрались во имя Селунэ, как клоуны. Жили-жили, а потом все сдохли. Как-то разом и совсем незаметно. — А! — Астарион в удивленном осознании щелкнул пальцами. — Понял. Предположим. Но зачем именно туда? Нельзя было… ну, не знаю, в послушники пойти или в храме работать? — Обеты не так устроены, — Лират с усмешкой закатил глаза. — Чем масштабнее желание, тем сильнее должна быть отдача. Скажем так: шарриты искренне считают, что дисциплина, жестокость их темной богини, лепящие из них бездушных убийц-марионеток, совершенны и уникальны. Что только они могут выдерживать пытки, притворяться, лгать и красться в «родных» тенях. Они ошибаются. — Селунэ использует методы Шар, чтобы бороться с ней? — Астарион прыснул, не выдержав. — Какова ирония. Расскажи об этом Шэдоухарт, вот она заинтересуется. — Это знание нужно далеко не всем, — жестко отрезал Лират. — Но Лунная Дева воюет со своей сестрой с момента сотворения мира, даже если этого не хочет. И после рождения Мистрил госпожа постепенно слабеет. А на войне, как на войне – все средства хороши. Только в отличие от Шар, Лунная Дева никого из своей паствы не заставляет проходить этот путь. Наоборот, его очень хорошо скрывают, особенно от тех, кто никогда не будет к нему готов. Просто из интереса я бы туда и не сунулся. Но обязан был отдать госпоже долг за жизнь моей матери и здоровую сестру. Я ушел на обучение почти сразу после рождения Лижеи. Просидел с ней, новорожденной на руках одну ночь и безостановочно молился. А на утро ушел. И не возвращался три года. Понимаю, — усмехнулся он, подняв палец, как только Астарион открыл рот. — По срокам эльфийской жизни и твоего рабства это может показаться ничем. Но поверь мне на слово, эти три года ощущались вечностью. Подробности рассказывать не буду, но по сравнению с тем, что я там пережил, «посиделки» у Касадора можно засчитать почти за отпуск. — А если без подробностей? — спросил Астарион и только фыркнул, поймав скептический взгляд эльфа: — Ну что?! Интересно же. — Ну… я скажу так: байки про то, что «Мечи Госпожи» были все поголовно сумасшедшими, не из пустого места взялись. Там действительно легко поехать головой. — И что? Тебя потом просто так оттуда отпустили? — Это же не закрытая секта, — хмыкнул Лират. — Масок я себе на голову не натягивал никогда, если ты об этом. Знания и навыки, полученные в ордене, можно применять по-разному. Главное, делать это во благо госпожи… Ну или хотя бы не против Нее. Последние слова Лират произнес тихо, почти неслышно. Явно намекая на то, что свои «таланты» он не только на религиозном поприще использовал. Что ж, картинка складывается весьма понятная: никакой он не набожный, добропорядочный селунит. Даже не пахнет. Добропорядочных селунитов Касадор жрал на завтрак, а этого и столетие пыток не взяли. Но вот чем конкретно от этого странного эльфа пасет, Астарион пока не понял. Очень сильно его образ не вязался с тем, что рассказывала Лижея, даже с поправкой на коррупцию памяти. Интересно, сколько всего она вообще может не знать о своей семье? — Лижея никогда ни о чем подобном не говорила, — бросил он словно вскользь. — Она не знает об этом, — Лират кинул на вампира многозначительный взгляд. — И не надо ей знать. Пока меня не было, родители растили ее с ощущением моего присутствия. Показывали портреты, мама создавала мои магические проекции и даже меняла облик отца на мой иногда, когда он укладывал Лижею спать. Так что, когда я вернулся, она даже не удивилась. Для нее я всегда был рядом. Продолжал быть тогда и продолжу быть сейчас. — Друг мой, а тебя вообще не волнует, что ты… как бы… ну… умер? — скептически уточнил Астарион. — Что ты вампир, что тебе придется вечность питаться кровью и скрываться в ночи? Что тебе придется смотреть на то, как твои родители и сестра умирают? — Ну, так-то родителей хоронить – это естественный процесс, — фыркнул Лират, почесав щеку. Только сейчас Астарион умудрился заметить большой шрам на выбритом виске. Наверняка это та самая рана, из которой в ночь «смерти» его лицо заливало кровью. Черное пятно на фальшивом лике Императора ясно намекало – увечье там было нешуточное. — Я в любом случае собирался это делать. А что касается сестры… Тебя вот не волнует, что потенциально придется смотреть на смерть любимой женщины? Астарион едва заметно дернул скулой, но все же смог взять себя в руки. Глупо было убеждать даже самого себя, что ни разу такая мысль его не посещала. Она противно холодила и так мертвое тело с тех самых пор, как он осознал, что его чувства к Лижее – нечто куда большее, чем казалось. Но эта мысль никуда не развивалась уже много недель. Хотя бы потому, что сдохнуть одномоментно у них шансов было куда больше, чем жить долго и счастливо. — Думал, — признался вампир. — Но знаешь… не очень много. Как-то угроза бесславно умереть через каждые два треска свечи не способствует размышлениям о будущем. — Вот и я о том же. Проблемы решаются по мере поступления. Сейчас другие приоритеты. Бытие в ночи меня не особо волнует. Я давно привык к темноте и уже почти забыл, как выглядит солнце. Сейчас я хотя бы могу лицезреть луну на небе и молиться ей. Единственное, о чем я сожалею – это о том, что моя госпожа больше никогда меня не услышит. — Услышит, — раздался вдруг откуда-то со стороны твердый женский голос.

***

Лижея не могла точно понять, что чувствует, нежась в крепких объятиях родителей. Тонкие руки Каэлин оплели ее руки, мать прильнула к ней со спины и все никак не могла перестать плакать. Тамиорн прижал дочь к своей груди, закрыв лицо ладонью. Спазмы рыданий пробивали его тело насквозь – даже через плотное пальто Лижея слышала рваное дыхание и бесконечную, надрывную вибрацию у него в груди. Она почти застыла между родителями, аккуратно положив голову Тамиорну на плечо. Думала. Думала обо всем, что они ей сейчас рассказали. Неужели это правда? Неужели причиной ее столетнего путешествия, слез, печали и одиночества было просто выброшенное в реку платье? Это звучит так глупо, так… неправдоподобно. Слова родителей казались ей очередной балладой Воло, который часами мог развлекать своих защитников и спутников разными небылицами. Отец и сам не мог толком объяснить, почему так быстро поверил в то, что вынесенным на берег телом была Лижея. Да, то платье действительно шили на заказ. Она и сейчас прекрасно помнила: это был подарок от отца на сорокалетие. Лират говорил, что папа так хотел сделать его идеальным, так хотел вложить в него смысл и всю свою гордость, что нанял нескольких швей. Ходил к ним самолично, контролировал процесс, потратил целое состояние на этот роковой кусок ткани с драгоценными камнями. Лижея даже помнила, почему надела его в тот день, перед разговором с отцом. Конечно, она не знала об исходе этой последней встречи, но подозревала о гневе Тамиорна и подорванном доверии. Прежде чем войти к отцу на аудиенцию, она надела его подарок, стремясь немного смягчить его разочарование. Так что да, перепутать платье с другим отец не мог. Но почему он так быстро, резко уверился в личности трупа, который река принесла вместе с тряпкой? Если хоть немного прикинуть, у подобного могло быть, как минимум, пять объяснений! И четыре из них не предполагали ее смерти! Но по какой-то причине он сразу выбрал пятый вариант… А мать так и не смогла заставить себя взглянуть на тело дочери. Просто поверила в то, что ей сказал муж. Наверное, он был очень убедительным. Лижея понимала, что, скорее всего, события столетней давности были не такими простыми и глупыми, как она себе представила. Родители были разбиты смертью Лирата, открывшейся правдой. Оба находились в ужасном состоянии. Их вначале пожрало одно горе, а второе, приплывшее по реке вместе с этим платьем, доело остатки рассудка. Немного странно понимать, что она уже становилась свидетелем подобных трагедий. Помнится, лет двадцать назад Лижея ненадолго останавливалась в Дамаре и против собственной воли оказалась вовлечена в семейную драму местного торговца, в гостинице которого снимала комнату. Оказалось, что опальный сын, еще в пятнадцать лет изгнанный матерью из дома, целое десятилетие служил у них в доме незаметным поваром. А они этого не знали, пока Лижея, абсолютно без задней мысли, не указала хозяину дома на удивительное сходство между ним и одним из поваров на кухне. Тогда она не могла понять: как вообще возможно не видеть собственного ребенка у себя перед глазами. Вся та ситуация казалась дешевым спектаклем. А ее семейная история вышла ничем не лучше. Несколько лет она сидела под носом у родителей, на другом берегу Чионтар, смотрела на стены города и искренне верила в то, что семья ее ненавидит. А мать с отцом все это время плакали у ее надгробия и просили прощения у «мертвой» дочери. Какой-то цирк, не иначе… Даже более странный, чем труппа госпожи Лукреции, расположившаяся в Ривингтоне. «Почему ты не рада встрече с родителями?» — Голос Императора вдруг раздался внутри головы. Тон иллитида звучал поистине удивленным. Странно, она даже не знала, что мозгоеды способны чему-то поражаться. «Думаешь, я не рада?» – ответила она ему мысленно. «Я ощущаю твои эмоции». «Ты же лишен эмоций». «Но не лишен возможности их понимать. В тебе нет радости». «А что во мне есть?» «Растерянность. Сожаление. Немного разочарования». «И каков тогда твой диагноз?» «Ты зря так относишься к моим словам, — слова Императора прозвучали почти обиженно. — Я пытаюсь тебя понять». «С чего вдруг такой интерес?» «Ты не воспользовалась ни одним советом, что я давал тебе за эти три месяца. И все еще жива. Более того, идешь к уверенному успеху». «Не каркай». «Я не подвержен суевериям, Лижея, — усмехнулся Император. — Но все же мне интересно, как ты мыслишь». «Я… — Откровение иллитида было обескураживающим. Вот от кого она точно признания не ждала, так это от притворщика с щупальцами. Что сегодня, интересно, за день странных открытий? — Я сама не знаю, что чувствую. Возможно, мне предстоит еще поразмыслить над этим». — Лижея, милая… — Слабый голос выдернул волшебницу из собственных размышлений, заставив встрепенуться. — Что это?.. Что это такое?.. Лижея повернула голову и проследила за взглядом опухших глаз матери. Каэлин смотрела на ее обнаженное плечо – домашний халат, подаренный Фигаро в благодарность за спасение, развязался и немного сполз вниз по руке. Обнажил лиловое пятно на коже груди и плеча, которую волшебница уже отчаялась когда-либо привести в первозданный вид. — Цена ошибки, — усмехнулась она почти грустно. — Точнее, череды ошибок. Прежде чем я научилась варить из трапации микстуру от лихорадки, пришлось повоевать с этим растением. — Трапации? — Каэлин почти задохнулась от испуга. — Это же очень сильный яд! И… она растет только в джунглях Чульта… — Мама, я за эти годы много где была, — уклончиво ответила волшебница. — Джунгли Чульта – место неприветливое, зато полезное. Ты не представляешь, от скольких болезней меня спас отвар из трапации. Я просто не сразу сообразила, как именно его нужно варить. Вот и поплатилась за это. Каэлин смотрела на нее этим пронзительным печальным взглядом, от которого Лижее становилось не по себе. В уголках ее глаз снова заблестели слезы, и мать, больше ничего не сказав, только прижала дочь к себе, оставив крепкий поцелуй у нее на виске. По телу Тамиорна прокатилась крупная дрожь, когда волшебница аккуратно взяла его за руку. Отец глубоко вдохнул и утер лицо широким взмахом ладони, набравшись смелости посмотреть дочери в глаза. — Если бы я тогда промолчал, — тихо шепнул он, и в глубине темного взгляда Лижея отчетливо видела стыд, что разрывал отца на куски, — если бы хоть на секунду подумал… Это все моя вина. Я виноват перед тобой, милая… Я знаю, что не могу ничего исправить, но… Если бы я хоть на секунду усомнился в том, что ты мертва, если бы хоть раз прошелся по лесу… — …то я бы, вероятно, уже превратилась в иллитида, — закончила за него волшебница . Тамиорн и Каэлин замерли каменными изваяниями и оба смотрели на нее шокированными, ничего не понимающими взглядами. Наверное, глупо было обвинять родителей в том, что они не видят логики. Меньше чем за двое суток «воскресли» оба их ребенка, которых они уже давно успели оплакать и похоронить. Тут точно не до причинно-следственных связей. — Если бы я осталась дома и меня похитил наутилоид, я бы даже и не подумала спасать кого-то из своих друзей, — начала медленно объяснять Лижея. — Я бы осталась одна… Погибла бы в первом же бою около Изумрудной рощи или присоединилась к этим Верным под воздействием личинки. А если бы меня не похитили, я бы не встретила Астариона. Не узнала правду о Лирате и он бы умер навсегда. Так что… Папа, в сожалениях нет никакого смысла. Что сделано, то сделано. Некоторые вещи происходят не просто так. Как только последние слова были произнесены, Лижея почти физически почувствовала взгляд Иссохшего с другой стороны комнат даже сквозь плотную штору. Все, что она сказала, определенно не звучало как прощение. Тяжелое молчание отца и матери ясно давало понять – они тоже это осознавали. Но дело было вовсе не в том, что Лижея злилась, испытывала горечь, ненависть, не хотела прощать. Она и правда не знала, что чувствовала. Все естество словно замерло в каком-то подобии стазиса, пораженное таким развитием событий. И пока еще не приняло следующего решения. — Доченька… — Каэлин мягко положила руки ей на плечи, но тут же осеклась. Возможно, не нашлась со словами. Справедливости ради, Лижея и сама не знала, что в такой ситуации можно еще сказать. Снова повисла тишина. Лижея ощущала на себе взгляды родителей, чувствовала, как они с болью переглядываются, но не смотрела на них. Ее собственный взгляд, наверняка пустой и бессмысленный, был прикован к брошке на отцовском пальто. Белое украшение ярко выделялось на темном образе Тамиорна. Брошь наверняка была сделана на заказ: она изображала белый клинок, воткнутый в большой камень. И казалась странно знакомой. Просто до безумия знакомой. Пару минут Лижея не отводила от нее взгляда, пытаясь понять, где же могла видеть нечто подобное… А потом вдруг моргнула, осознав: этот меч на брошке… выглядел точно так же, как эльфийский клинок, который она сегодня вытащила из тела Десницы. — Папа… — Лижея медленно подняла голову, встретившись глазами с растерянным Тамиорном. — Это был ты… Сегодня, в литейной. Ты ведь меня спас, да?.. Только сейчас она поняла, почему тот меч вызвал внутри неуловимое узнавание. Ну, конечно. Это ведь родовой клинок семьи Лиадон. Каждый член династии такой получает после свадьбы или совершеннолетия. Этот меч выковали специально для Тамиорна – неудивительно, что он был таким большим и тяжелым. Лижея успела напрочь забыть даже об этой семейной традиции. — Я… — Тамиорн неловко кашлянул и отвел взгляд, будто бы устыдился этого открытия. Не ожидал, что она догадается? — Когда Лират пришел домой, мы… После того, как отошли от шока и смогли успокоиться, мы много говорили с ним. И когда он рассказал про тебя, я ему сначала не поверил. Пытался доказать, что ты мертва уже много лет, пытался найти другое объяснение. Но он только кричал на меня и утверждал, что видел тебя меньше десятой свечи назад. Что ты его спасла. Что ты убила Касадора Зарра. «Его убил Астарион», — запротестовал вдруг внутренний голос, но Лижея решила не прерывать отца. — Я… — Тамиорн нервно провел пальцами по губам, — не мог в это поверить. Отчасти мне даже не хотелось верить. Мы с мамой очень долго не могли прийти в себя, даже когда уложили Лирата спать на рассвете. Я пошел немного прогуляться по нижнему городу, чтобы проветрить голову и попытаться найти всему этому объяснение. А в доках увидел тебя и… твоих друзей, — Отец стыдливо опустил глаза и с силой сжал кулаки. — Не осмелился подойти, так до конца и не мог поверить. Не хотел, чтобы ты меня заметила. И мешать не хотел тоже, я ведь даже не знал толком, что вы там делаете. Но когда Десница на тебя замахнулась, я… Не выдержал. Не мог позволить тебе умереть, теперь уже по-настоящему. Когда вы ушли на другой край порта, я не смог за вами пойти. Так и ждал в литейной, пока вы не вернулись добивать подонков Бейна. Ну вот, еще одна тайна раскрыта. Наверное, стоило бы поблагодарить отца за спасенную жизнь. Сказать родителям что-то ободряющее, что могло бы вселить в них надежду. Но слова не шли с языка. Они даже не формировались в мыслях. Сейчас Лижея почему-то остро хотела только одного – уйти отсюда хотя бы ненадолго. В гнетущем молчании, практически не чувствуя мягких поглаживаний Каэлин, она вдруг отчетливо услышала голос Эйлин откуда-то со стороны. — Услышит. — Тон аасимара был четким и уверенным, словно она утверждала очевидную истину. — Матерь всегда слышит истинно верующих. Лижея замерла на месте, опасаясь даже вдохнуть, лишь бы не издать лишнего звука. Она знала, почти наверняка знала, что Эйлин сказала это Лирату. Брат участливо оставил ее с родителями наедине, увел с собой и Астариона, чтобы никто и ничто не отвлекали от разговора. Но кажется, по ту сторону шторы его тоже ждала тяжелая беседа. — Дева Эйлин… — В тихом голосе Лирата она слышала почти раболепное благоговение. На секунду Лижее даже показалось, что она видит этот глубокий поклон, который брат исполнил перед дочерью Селунэ. — Эта встреча – огромная честь для меня. — Как и для меня, — По гулкому звучанию голоса волшебница угадала эту гордую улыбку, что олицетворяла лик аасимара каждый раз, когда она чувствовала удовлетворение. — Я вижу в тебе святую сталь Матери. Я вижу преданность, твою незыблемую веру, что держала тебя на плаву этот кошмарный век. С достоинством ты пережил мучения хуже смерти, не позволил себя сломать, не умертвил в себе волю и любовь. Теперь вижу: поистине все, что говорила о тебе твоя сестра, моя верная союзница и спасительница – все правда. И в лике твоем я вижу еще больше, чем знает она. Не сомневайся, Матерь никогда не будет глуха к твоим молитвам. Она найдет тебя даже в непроглядной тьме, ибо такова ее природа: освещать все, на что падает ее взгляд. Ненадолго повисло молчание. Лижея чувствовала, что мать с отцом тоже затаили дыхание, прислушиваясь к словам Эйлин. Несомненно, их тоже объял этот страх. Страх того, что богиня, которой Лират посвятил жизнь, не сможет более обратить на него свой взор, только из-за навязанного мучениями вампиризма. — Но разве… — Шепот брата стал почти отчаянным. Лижея слышала, как прерывается его речь, как он едва сдерживается, чтобы не заплакать в этот момент. — Достоин ли я теперь Ее света, раз даже не могу ходить под ним? — Разве луна не свет Матери? — Тон Эйлин стал почти назидательным. — В этом ее истинная сила: она везде и всегда. Даже во тьме ночи, что Шар так пытается присвоить себе, на небе горят луна и звезды. Они освещают дорогу путникам, они даруют надежду отчаявшимся, утешают в миг горя и страданий. Не мни себя недостойным. Ты не выбирал тени, тебя обратили в них насильно. В том нет греха и вины в глазах Матери. Наоборот – ты выстоял. Ты пронес Свет внутри себя сквозь всю эту проклятую чернь и доказал, что твоя воля и сила несгибаемы. Она никогда не оставит подобное без внимания. — Я… — Лират хотел что-то ответить, но голос его оборвался на высокой ноте и погас старой свечой. Несколько долгих секунд из-за шторы не было слышно и звука, пока брат не обрел смелость договорить: — Я благодарю вас за эти слова. Они очень много значат для меня. В этот момент Лижея вздохнула от облегчения, кажется, одновременно с родителями. Слова Эйлин не были простым утешением. Она бы не стала врать Лирату даже из лучших побуждений – это совсем не в ее характере. Слово аасимара всегда было незыблемо, и не оставалось сомнений, что Селунэ не оставит ее бедного брата. Он уже и так пережил слишком много лишений. Вместе с облегчением от естества волшебницы, кажется, откололся кусок стазиса. Того самого, что держал ее в оцепенении все это время. Лижея глубоко вздохнула, чувствуя, как вдруг перестало хватать воздуха. Внезапно в комнатах таверны поселилась невыносимая духота. Ей просто неимоверно захотелось выйти на улицу. — Мама, папа, — негромко начала она, отстранившись от родителей и посмотрев в их печальные, подернутые дымкой растерянности лица. — Я бы хотела, чтобы вы вместе с Лиратом остались здесь. Хотя бы пока. Горташ еще не побежден, а город под полным его контролем. Даже если сейчас он бегает за нашими головами и не обращает на вас внимания, это еще не значит, что не может сопоставить два и два. Мы всегда оставляем в комнатах нескольких человек для охраны. Мне так будет спокойнее. У нас много места, постели для вас найдутся. Каэлин и Тамиорн удивленно переглянулись. Что конкретно в словах дочери их так поразило – загадка. Растерялись от резкой смены темы? А может, не ожидали столь теплого приема после того, насколько прохладно и отстраненно Лижея приняла их раскаяние и извинения. — Милая, мы, конечно, останемся… — осторожно начала Каэлин, утерев щеки тыльной стороной ладони. Кажется, у нее наконец получилось взять себя в руки. — Но… Знаешь, я не уверена, что это будет уместно. — Будет. Я все объясню друзьям, они не станут возражать, — отрезала волшебница. — Попрошу Астариона, он научит Лирата охотится на животных в лесу по ночам. Здесь есть вода, еда, все для комфортной жизни на какое-то время. Можете располагаться. А сейчас прошу прощения, но мне нужно выйти на воздух. Последнее, что Лижея успела увидеть, прежде чем юркнуть за штору – это тянущаяся к ней рука Тамиорна. Но в последний момент Каэлин его удержала. Она ему что-то сказала. Что-то, заставившее отца остаться на месте. Волшебница не расслышала точно, но ей показалось, что мать прошептала: «Дай ей время». Общее пространство встретило тишиной и редкими огоньками свеч, вытягивающими из темноты пустые кровати. Эйлин, кажется, удалилась к Изобель, запахнув штору, – этой ночью Лижея решила дать им немного пространства и спала в постели Астариона. Взгляд любимого вампира она поймала почти сразу – он стоял около окна вместе с Лиратом и поглядывал на нее с одобрительной хитринкой в глазах. Но этим уже было очень сложно обмануться. Она видела дно этого взгляда – изучающего, тревожного. Астарион всматривался в ее лицо, пытаясь понять, что произошло за эту часть свечи там, за шторой. Лират, кажется, уже успел забыть свои печали: к собственному удивлению познакомился со Шкрябом. Пес весело прыгал вокруг него, подставляя голову под большие холодные руки и все норовил запрыгнуть к брату на руки. — Кто такой хороший мальчик?! — радостно шептал он прямо в нос Шкрябу, не переставая трепать его за ушами. — Кто такой хороший мальчик?! Попрыгушка, почему ты сразу мне не сказала, что у вас есть собака? Поразительно. Наверное, Лират тоже хорош в смене масок. Он смотрел с такой широкой, довольной улыбкой, в которую его сестра никак не могла поверить. Не после того, как он буквально только что чуть не плакал, разговаривая с аасимаром. Или его просто отпустила самая тяжелая мысль после освобождения? Она никак не могла понять. Читать Астариона выучилась, хоть и с трудом. А вот брата… И раньше никогда не умела, а теперь и подавно не сможет. — Потому что Шкряб хорош в самопрезентации, — улыбнулась Лижея, оставив поцелуй на лбу у верного пса, когда тот к ней подбежал. Вот и еще один факт о Лирате, который она успела забыть: он с детства просто обожал собак. Выпрашивал у отца щенка с тех самых пор, как ему исполнилось семь. Тамиорн сдался на его двадцатилетие. Сильный и верный Доран прожил у брата целых восемнадцать лет – очень большой срок для столь крупной породы. Но после его смерти в душе у Лирата осталась рана, которая так больше и затянулась. Отец предлагал ему взять еще одного щенка, но брат на это не решился – не хотел снова переживать подобную боль. — Дорогая, как ты? — Пока Лират испускал все мыслимые и немыслимые восторги от встречи с самым лучшим псом на свете, Астарион подошел к Лижее, аккуратно положив руки ей на плечи. Она выдохнула с облегчением. Объятия вампира ощущались исцелением, настоящим освобождением после тяжелого разговора с родителями. — Выйдешь со мной немного прогуляться? — с надеждой спросила она, заглянув Астариону в глаза. Его взгляд сразу потеплел: — Конечно. — Лижея… Лижея… Волшебница едва удержалась от того, чтобы не рассмеяться, почувствовав, как Лират дергает ее за рукав халата, словно маленький ребенок. В голову протиснулось еще одно милое воспоминание. Когда она была маленькой, он обожал так делать, пародируя ее собственные капризы. Юная леди Лиадон была очень прилипчивой. Она могла часами семенить за Тамиорном, Каэлин или братом, задавать кучу вопросов без остановки. Ответы порождали только новые вопросы. И она спрашивала - спрашивала - спрашивала, не замолкая и на секунду. И когда терпение у матери с отцом иссякало, Лират доставал «секретное оружие». Начинал ходить за сестрой, словно большой пингвин, и заваливал ее вопросами про игрушки, книжки, заколки для волос и куклы. Работало безотказно. — Я дико извиняюсь… — протянул брат комично, показывая пальцем куда-то в угол комнат. — Но это что, медвесыч? Бекон смотрел на брата с точно таким же удивлением в больших глазах. Медвесычик наклонил голову в бок, внимательно вглядывался в странного пришельца и посекундно втягивал воздух клювом, пытаясь сообразить, кто же такой к ним пришел. Лижея уже успела заметить, что их маленький друг с большой настороженностью относится к вампирам. Когда Анабель попыталась осторожно его погладить, он шуганулся от нее на другой конец комнат. Перепугался сам и чуть не довел бедную девочку до слез – Анабель сразу уверилась в том, что сделала зверьку больно. Наверное, это было связано с тем, что Астарион в первую ночь в лагере грубо его шуганул. Да, отношения потом у них наладились – несколько раз Лижея даже наблюдала, как они засыпали в обнимку, но осторожность к незнакомым кровопийцам у Бекона отложилась. — Да, — ответила волшебница, не в силах сдержать улыбку. — Ты же знаешь, что это дикое животное? — Разумеется. — То есть… — Лират кинул на сестру скептический и вопросительный взгляд, — вы просто спиздили медвесыча у его мамки и забрали себе?.. — Не «спиздили», а спасли, — фыркнула Лижея, опускаясь на корточки рядом с зверьком. Она успокаивающе провела рукой по его перьям, с облегчением почувствовав, как он довольно заурчал. — Его маму убили гоблины, мы забрали его с собой. И у него, вообще-то, есть имя – Бекон. — Это… мило. Лижея внутренне усмехнулась: вряд ли Лират хотел сказать именно это. Он никогда не был в ладах с природой и всегда старался держаться поближе к цивилизации и крупным городам. Так что крайне сомнительно, что попытка сестры приручить дикое животное могла показаться ему «милой». — А почему «Бекон»? — Потому что в первый же вечер в лагере этот звереныш сожрал целую миску бекона, которую мы готовили на ужин, — фыркнул Астарион. — И я все еще не понимаю, почему именно тебя это волнует больше всех, — хихикнула Лижея. — Ты ведь все равно не собирался это есть. — Ну так я за справедливость, радость моя! Карлах в тот вечер столько времени сидела без движения, чтобы Гейл смог приготовить этот бекон! Уже забыла, дорогая? Бревна для костра мы ведь тогда так и не нашли! — Конечно, так я тебе и поверила… Краем глаза Лижея заметила, как Лират почти изучающе переводит взгляд с нее на Астариона и обратно. О чем, интересно, брат думал в этот момент? Пытался понять, какие отношения связывают вампира и его сестру? Да нет, об этом он уже наверняка догадался – Лижея давно перестала скрывать нежность и любовь к Астариону за маской дружеского участия. — Лират, можно тебя кое-о-чем попросить? — спросила она у брата, аккуратно присев на край постели рядом с ним. — Слушаю вниматочно. — Он комично поджал губы в полной «готовности», заставив Лижею с улыбкой закатить глаза. — Во-первых, перестань дурака валять, пожалуйста. — Мэм, есть, мэм. — А во-вторых… — волшебница запнулась на секунду, переведя взгляд на плотную штору, за которой остались сидеть Каэлин и Тамиорн. — Я тебя очень прошу, присмотри за родителями, хорошо? Мне нужно выйти, проветрить голову. Я предупрежу Джахейру и остальных, они помогут вам разложиться и завесить твою часть комнаты шторами поплотнее. Лират ничего ей не ответил, лишь кивнул понимающе и оставил на щеке у сестры холодный поцелуй. Он куда лучше матери с отцом понимал, что она сейчас чувствует. Возможно, даже лучше нее самой.

***

Ночной бриз с Чионтар пробирал холодом даже сквозь теплую мантию и плотные перчатки. Трепал длинные и густые волосы, которые Лижея так и не успела заплести. Ветер, казалось, выхолащивал даже мысли из головы, оставляя там только недавние воспоминания. О том, как раздался стук комнатах. Как внутрь ввалился Лират, вызвав в сердце сестры приятное волнение. Как в дверном проеме возникли родители. Как плакал отец, пытаясь сквозь слезы рассказать дочери правду, умолял о прощении и царапал собственную грудь, не в силах вынести этой душевной пытки. Как они с Астарионом спустились вниз таверны, застав всех своих сонных друзей за игрой в карты с Лакриссой. Как Лижея перед ними извинялась за то, что выгнала посреди ночи из-за семейной драмы. Как объяснила все очень коротко и попросила всех вернуться наверх и хоть немного поспать. Как они с Астарионом шли до Драконьего перекрестка в полном молчании. Он и сейчас стоял рядом, опершись локтями на деревянное ограждение и смотрел наверх, на полную луну. Стоял и терпеливо ждал, пока Лижея выйдет из своего отупения, в котором пребывала с того момента, как увидела мать с отцом. Может быть, не стоило выгонять его на улицу вслед за собой? Он так перенервничал из-за нее сегодня, устал и даже не успел нормально поспать, пока не началась вся эта демагогия. Сердце тронула противная лапка стыда: из-за ее собственной нерешительности и страха перед встречей с родителями, всей команде пришлось вылезать из теплых постелей ночью и ждать, пока она там разберется с семейными соплями. Хорош лидер, ничего не скажешь… — Дорогая, пожалуйста, не тони в самобичевании, — отозвался Астарион сбоку. Лижея скосила на него удивленный взгляд. Вампир смотрел на нее с прищуром и легкой улыбкой на губах, будто все прекрасно понимал. Бесово дерьмо, у нее что, и правда все мысли на лбу написаны? — С чего ты взял, что я в нем тону? — О, я просто знаю это твое выражение лица, — Астарион почти театрально описал овал в воздухе пальцем. — Вот это самое, да. Как будто ты только что убила котенка. С особой жестокостью. На глазах у толпы детей. Лижея усмехнулась почти против воли. Вот есть у этого вампира такой маленький, прекрасный талант: заставлять ее улыбаться даже в те моменты, когда на душе противно скребет отчаяние. Перед глазами разливалась бесконечная темная гладь реки. Где-то вдалеке орали чайки. За спиной у нее жил ночной рынок Драконьего перекрестка. Даже под покровом тьмы этот город никогда не засыпал. Она слышала, как пьяные моряки горланили песни в ночлежке. Как уставший рыбак спорил с проблемным покупателем. Как глашатаи «Ласки» зазывали ночных гуляк в нежные «объятия» Мамзель Амиры. Весь этот гомон, шум очень резко контрастировал с тишиной в ее собственной голове. И делал все происходящее похожим на какой-то странный транс. — Я просто… Не знаю… — Лижея спрятала лицо в ладонях, подавляя низменный порыв в них закричать. — У меня такое странное чувство. — Какое? — Неправильности. Ощущение, что все это – какая-то жестокая, ужасная шутка. Что это просто транс, и я вот-вот проснусь, и все станет, как прежде. Это так… глупо, — Лижея поморщилась от отвращения к самой себе. — Ужасно глупо, но я не могу отделаться от этой мысли. Она почувствовала, как Астарион мягко взял ее за руку. Пробежал пальцами до плеча и аккуратно, словно хрустальную вазу, развернул волшебницу к себе лицом. Оставил легкий, невесомый поцелуй у нее на губах и мягко утер одинокую слезу, что скатилась у нее по щеке. Его взгляд был наполнен теплотой и любовью, такой искренней и открытой, что узел на сердце у Лижеи ослаб сам собой. Кажется, она просто физически не могла страдать, когда он так на нее смотрел. — Помнишь, еще в самом начале пути, когда мы ночевали рядом с Изумрудной рощей, ты как-то разбудила меня от кошмара?.. — спросил он тихо и замолчал ненадолго, ожидая, пока эльфийка осознанно кивнет. — Ты сказала, что я плакал во сне. Молил о пощаде. Свернулся в комок на лежанке и почти выл от боли. — Да, а когда я тебя разбудила… Что ты мне тогда сказал? — Лижея задумчиво подняла глаза к небу, пытаясь вспомнить те слова. — Что я могу «найти какого-то убогого бомжа и пожалеть его», если мне так хочется разбрасываться бессмысленным сочувствием, когда никто не просит. — Феноменальная память, дорогая! — воскликнул Астарион театрально, заставив волшебницу широко улыбнуться. — Даже я бы не вспомнил точную формулировку. Но поверь мне, дело было вовсе не в твоем неуемном желании протянуть мне руку помощи. А совсем в другом… Вампир прикрыл глаза на несколько секунд и прижался своим лбом к ее, словно пытаясь передать ей чувства, что вились у него в голове сейчас. Она почти никогда намеренно не пользовалась способностью личинки связывать их мысли, хотя Астарион всегда считал это «ужасным пренебрежением хорошей возможностью». Но, так или иначе, благодаря ее запретам, он наконец научился нормально изъясняться. — В тех кошмарах ко мне приходил Касадор, — начал он тихо, не открывая глаз. — Зачитывал свои «правила». Напоминал о власти, приказывал вернуться к нему, обещал содрать с меня кожу, если я посмею ослушаться. Я так и не понял, правда ли он лез ко мне в голову или это просто подсознание надо мной издевалось. Но каждый раз после пробуждения я себя ненавидел. Потому что в каждом из этих кошмаров я слушался его, вставал на колени, просил прощения. Этим всегда заканчивалось, даже если я пытался сопротивляться. И я ненавидел себя, не мог понять, почему не могу ему противостоять даже во сне. Даже когда он не несет реальной угрозы. Понял только много позже, во многом, благодаря тебе. Астарион отстранился от нее и посмотрел волшебнице в глаза так серьезно и осмысленно, что ей даже стало немного не по себе. — Как бы плохо, отвратительно, унизительно и больно в этом рабстве мне ни было, какое-то время я хотел обратно, сам того не понимая, — прошептал он тихо, словно открывал любимой очень страшный секрет. — Потому что там все было понятно, просто и знакомо. А свобода была страшной, незнакомой, да еще и таила в себе угрозу отрастить щупальца вместо рта. Привычка, дорогая моя, очень страшная штука. Порой ты захочешь продолжить дальше страдать, нежели ступить в неизвестность и попытаться что-то изменить. Лижея даже поразилась внутренне, неожиданно осознав, насколько же Астарион прав. Она так привыкла жить в омуте собственной вины, чувствовать горечь и боль после каждого транса о детстве рядом с братом и родителями, тащить на себе этот булыжник ответственности, что теперь не знает, как без этого жить. Разучилась. Даже не могла представить, что будет толкать ее дальше по пути, если не этот груз. Это было так… странно. Она чувствовала себя выброшенной на берег рыбой, что в панике хватает ртом отравляющий воздух. И дышать не может, и вернуться обратно в пучину вод тоже не способна. — Ты прав, но мне кажется, что это еще не все, — добавила она после паузы. — Я… Я всерьез никогда не думала, что меня примут обратно в семью. Но иногда, когда было совсем плохо, позволяла себе чуть-чуть об этом помечтать. Но ни в одном из моих вариантов, воссоединение не было… вот таким. Я всегда думала, что даже если у меня будет возможность вернуться, если гнев отца поутихнет и его любовь ко мне вернется, то это мне нужно будет объясняться. Мне нужно будет приносить извинения. Просить прощения. Я даже пыталась придумать, что могла бы сказать им, представься такая возможность. А теперь я просто… просто не знаю, что делать. Оказалось, что во всем этом вообще не было никакого смысла! — В отчаянии Лижея слабо стукнула кулаком по деревянному ограждению. — В моем изгнании не было искупления, понимаешь? Это все… какая-то идиотская, тупая случайность. Все из-за того, что я выбросила в реку платье! Это не имело смысла! Я могла вернуться в любой момент, и мама с папой приняли бы меня! Тогда зачем было вот это… все?! Зачем я столько времени… страдала?! И что мне сейчас делать?.. Что я должна сделать?! Простить их, вернуться домой или уйти снова, никому ничего не сказав? Я не знаю! Я не понимаю… Лижея пропустила момент, когда слезы ручьем потекли из глаз. Не поняла, когда Астарион успел крепко обнять ее и прижать к себе, мягко поглаживая по волосам, словно ребенка. Не уловила, когда успела залить слезами весь ворот его дублета. Даже не смогла сообразить, что это был вообще первый раз за эти месяцы, когда она позволила себе открыто заплакать перед ним. Вампир сжимал ее в крепких объятиях, пока она почти беззвучно рыдала у него на плече. Гладил ее по спине и шептал на ухо что-то бессмысленное, милое, успокаивающее. Ждал, пока она хоть немного успокоиться и будет готова его выслушать. И это понимание расклеивало еще сильнее, выталкивало из груди все новые и новые волны слез. Они лились из нее острыми волнами, не прекращались, ни останавливались ни на секунду. Лижея почти повисла на Астарионе, сжимая в тонких дрожащих пальцах ткань его дублета, и беззвучно выла ему в плечо целую вечность, по собственным ощущениям. Она рыдала до тех пор, пока внутри не осталось ни одной слезы. Пока силы и мысли не покинули ее окончательно, пока спор рыбака и пьяницы себя не исчерпал. Пока последний спазм боли и первородного страха не отпустил, растворившись в прохладном воздухе и крепких объятиях любимого. Астарион отстранился от нее, лишь когда она почти перестала всхлипывать. Обнял ладонями ее красное, заплаканное лицо и вытер остатки слезы с щек, пока Лижея продолжала тихо и обессиленно шмыгать носом. — Ты ведь сама так любишь повторять, что не случись с тобой этого векового одиночества, сейчас ты бы не смогла никому помочь, — улыбнулся он, заглядывая ей в глаза. — Значит, все-таки какой-то смысл во всем этом был, не так ли, дорогая? Мы вроде как тут мир пытаемся спасти. Сойдет за уважительную причину провести столько лет в изгнании? «Возможно, и сойдет», — подумалось Лижее. Даже забавно, она ведь буквально только что говорила отцу те же самые слова. Говорила, даже не сознавая их. И Астариону, и всем друзьям повторяла это, словно заученную мантру, а сама так и не додумалась до истинного значения. Вот ведь дура. — Да и тем более, никто ведь не заставляет тебя лобызаться в десна с родителями, только потому что им «жаль». — Последнее слово вампир выделил вот этим своим пренебрежительным, едким тоном. — Даже твой брат так считает, мы успели с ним парой слов перекинуться, пока ваши родители изображали из себя мучеников. — Астарион… — Только не говори, что я не прав, — Он предупредительно положил указательный палец поверх ее губ. — Можно сколько угодно рассуждать о том, какой ты была «ужасной, жестокой убийцей». Спорить, насколько справедливым и правильным было твое изгнание и наказание, но одно останется неизменным. Они облажались, Лижея. И знают это. Так что теперь пусть живут с последствиями своих решений. Как тебе приходилось жить целых сто лет. Пусть лезут в твою шкуру и на себе почувствуют, каково это. Лижея могла бы поспорить. Сказать, что родителям и так пришлось жить с этими последствиями. Что они горевали, оплакивали своих детей, рыдали на их могилах и винили себя. Что они не заслуживают такого холода от нее и Лирата. Что нужно бы все забыть, простить и попытаться начать заново. Но правда в том, что она и сама еще не была уверена – сможет ли забыть, откинуть все и достать чистый лист. Это еще предстояло узнать. — Пойдем, — Астарион с хитрой, но полной любви улыбкой отступил от ограждения и потянул волшебницу за собой. — Мне кажется, тебе нужно немного отвлечься, дорогая.

***

Перед глазами мелькнула резная и такая знакомая дверь «Ласки Шаресс». На голову вдруг обрушился гомон этого бессонного заведения: бессменная Хуц за стойкой разливала свое пойло в кружки гостям; Мамзель Амира стояла у стойки, ласково и дружелюбно приветствуя клиентов; кошка Кира восседала рядом со своей хозяйкой и провожала взглядом всех, проходивших мимо. Из-за темной шторы заинтересованно выглянули брат и сестра дроу, когда Мамзель признала в двух эльфах спасителей своего заведения. Лижея уже и думать забыла про то, что они не только принесли Амире новости о кончине ее работницы, но и выставили за дверь эту «необразованную слониху», которой нечем было платить за свою выпивку. Помнится, когда Лижея пришла к Валерии с доказательствами ее высокомерной ошибки, оллифант взбесилась так, что чуть не стала зачинщицей настоящей давки в заведении. Бешенство небожителя, даже такого маленького и, в сути своей, безобидного, могло нанести действительно серьезный ущерб. Лижея была крайне удивлена и разочарована таким поведением Валерии: в странствиях она встречала нескольких оллифантов рядом с храмами и сокрытыми святилищами, но все они были честными, добрыми и отзывчивыми существами, которые не раз ей помогали. Валерия казалась падшим небожителем. Волшебница ей так и сказала, ухватив за маленькие крылья, и пригрозила знакомством с Эйлин в попытках как-то угомонить уязвленное собственной глупостью существо. Валерия тогда вывалилась из «Ласки», матерясь так отборно, что даже у стойкой Карлах уши вяли. А Мамзель рассыпалась в благодарностях и с радостью пообещала спасителям вечера одну бесплатную ночь с «сокровищами» ее скромной обители. С теми самыми дроу, что прямо сейчас поглядывали на парочку с неуемным интересом. — Очень мило с вашей стороны, любезнейшая, — рассмеялся Астарион, когда Амира мягко показала рукой в сторону шторы, — но сегодня нам нужна только комната. Мы честно за все заплатим. Скажите, четвертые покои свободны? Лижея как-то совсем пропустила тот момент, когда Астарион успел увлечь ее на второй этаж «Ласки» и закрыл тяжелую дверь, отрезавшую их от внешнего мира. Она очнулась, только когда холодные губы вампира накрыли ее собственные. Внезапно «проснулась», обнаружив себя сидящей на комоде. Астарион практически пленил ее, устроив обе руки по бокам от ее собственных и смотрел на волшебницу с хищной хитринкой в глазах. — Дорогая, — шепнул он ей в губы, заставив Лижею невольно вздрогнуть. — Вернись, пожалуйста, ко мне из омута своих сладких грез… Лижея огляделась почти растерянно, как будто сама не до конца понимала, где находится. Ее не покидало странное чувство повторения. Какое-то неуловимое, знакомое… Как будто все это уже происходило когда-то очень давно. — Подожди… — Она слегка нахмурилась, подняв на вампира удивленный взгляд. — Это что, та самая комната? Улыбка, что расцвела на губах вампира, говорила сама за себя. Честности ради, вряд ли бы Лижея смогла узнать это помещение, если бы вампир этой позой не пробудил в ней воспоминания стодвадцатилетней давности. Комната выглядела абсолютно иначе, чем в тот день, когда галантный джентльмен привел сюда Певчую птичку после ее блестящего выступления и сытного ужина. Мебель и отделка полностью изменены в угоду современной моде, даже кровать нынче была куда больше и стояла в другом углу. Единственное, что подлежало узнаванию, это вид из окна. В ту ночь Лижея наблюдала за восходящим солнцем тупым, ничего не выражающим взглядом, полностью погруженная в удовольствие и нежные ласки холодных рук. — Каюсь, виновен… — Астарион почти промурчал ей это на ухо, пустив по телу целую волну мурашек. — Не смог удержаться, когда эта мысль пришла в голову. Не находишь это символичным, радость моя? В результате мы вернулись туда, откуда все и началось… Да, была в этом немного странная ирония. Столько всего поменялось, они столько прошли, столько пережили – очень легко забыть, что ее знакомство с вампиром произошло вовсе не около наутилоида. Они ведь даже практически не говорили об этом с тех самых пор, как в ее ночном танце Астарион узнал Птичку. Лижея понятия не имела, что он тогда почувствовал: было ли его удивление отрезвляющим или более разочарованным? Но видя, с какой нежностью вампир смотрит на нее сейчас, когда они вернулись в самое начало, она вдруг подумала, что это, вероятно, не имеет никакого значения. Самое главное, что он здесь. Вместе с ней. А большего ей и не нужно. — Что, неужели захотел заново со мной «познакомиться»? — хитро улыбнулась Лижея, заражаясь его настроением и принимая правила игры. — Но разве тогда не должен галантный джентльмен сначала угостить леди ужином? — Ах, дорогая… Как я мог забыть?! — Астарион вскинул ладонь ко лбу в притворном раскаянии. — Нижайше прошу меня простить… Но быть может, миледи позволит угостить ее сразу десертом?.. Лижея почувствовала, как щеки наливаются пунцом, когда пальцы Астариона скользнули под ткань расстегнутой мантии. Ох, нет, соревноваться в искусстве соблазнения с этим вампиром она, наверное, никогда не сможет. Но это не значит, что ей не хотелось попробовать. Она ловко вывернулась из его захвата и спрыгнула на пол, увлекая Астариона за собой, в сторону постели. Мантия была откинута под ноги еще по дороге. С необычайным внутренним удовлетворением она наблюдала за тем, как Астарион не мог отвести от нее взгляда: пока она плавно, нарочито медленно расстегивала пуговицы на нательной рубахе, как вылезала из нее, словно грациозная кошка из своей лежанки. Лижея притянула вампира к себе и прижалась к ткани его камзола обнаженной грудью, обняв ладонями его бледное лицо. Глаза его подернулись мутной пеленой и смотрели на нее так, будто он держал себя на месте одной лишь силой воли. — Ты не против, если я сегодня «поведу»? — тихо спросила волшебница, оставив почти целомудренный поцелуй у вампира на подбородке. В моменте она даже подивилась собственной смелости и прыти. Понятия не имела, что в ней это есть. И Астарион, кажется, тоже не знал. Стоило ей договорить вопрос, как все его тело пробило мелкой дрожью. Глаза его распахнулись в удивлении, и на секунду Лижея даже испугалась, увидев там… страх? Нет… Нет, это точно был не страх. Она знала, как он выглядит в глубине его зрачков. То, как он сузил глаза и растянулся в оскале удовольствия, было больше похоже на сладостное предвкушение. — Когда я вообще мог тебе что-то запретить?.. — шепнул он дрожащим от нетерпения голосом. А в следующую секунду к ногам волшебницы упал его собственный дублет.

***

Лижея понятия не имела, что нечто подобное может вернуть в ее смиренную душу упоенное ощущение власти. Распаленное сознание, в котором снова буйствовал огонь похоти, сейчас находилось практически на грани экстаза. Она ощущала себя королевой целого мира, восседая на бедрах Астариона, с губ которого посекундно срывались тихие и страстные стоны удовольствия. Он был весь пронизан холодом, каждое прикосновение к его коже мыслилось попыткой растопить вековой лед. Лижея наблюдала за ним. Почти лениво проводила пальцами по обнаженной груди, оставляла дорожки поцелуев на плечах. Перекрывала собственными губами те самые метки от зубов у него на шее, которые уже никогда не заживут. Она смотрела, как с каждым треском свечи Астарион расслабляется все сильнее, полностью отдается ее рукам. За ребрами сердце начинало биться все сильнее, а мысли взрывались всполохом восторга от осознания – он ей доверяет. И это доверие она была полностью намерена оправдать. Она чувствовала твердую плоть под пальцами второй руки. Каждое движение по ней, каждое давление срывало с уст вампира несдержанный стон. Он вцепился когтями в разбросанные по постели подушки. Глаза его, заболоченные туманом наслаждения, то закрывались в приторной неге, то распахивались от острых спазмов удовольствия, когда тонкие пальцы Лижеи сжимали чувствительную головку. Лижея ощутила маленький укол сожаления, что растворился в собственном возбуждении почти сразу: Астарион так не привык чувствовать себя обласканным, что даже такие мимолетные касания вызывают у него целую бурю эмоций. Но они хотя бы искренние. И абсолютно точно его нужно было за это поощрить. — Дорогая… Ты с ума меня сведешь… — слабо рассмеялся вампир, когда она наклонилась к нему вплотную, мягко укусив за нижнюю губу. — Сколько… сколько же еще таких потрясающих талантов в тебе скрыто? — М-м-м! — Лижея нетерпеливо простонала ему в губы, когда его собственная ладонь пробралась ей между ног, коснувшись пульсирующего от жара лона. Она почти директивно вернула «хитрую» конечность на место. Сегодня была настроена проявить настоящие чудеса эльфийской выдержки. — Не нарушай правила. — Ты же знаешь, что я всегда играю нечестно… Оскал его вышел таким довольным, что Лижея не удержалась – быстро скользнула ладонью по плоти вниз и мягко царапнула ногтями ее основание, нежно пройдясь подушечками пальцев по мошонке. Это заставило Астариона подавиться собственным смехом. Он рефлекторно вдохнул полной грудью, пустив воздух в давно мертвые легкие и с силой прикусил подушку, пытаясь хоть немного себя отрезвить. — Ты же сказал, что хочешь раскрыть мои таланты… — шепнула Лижея ему на ухо, прикусив его острый кончик, чем пустила по телу вампира новую волну дрожи. — Офень фочу… — Был ей ответ из-за сомкнутых на ткани зубов. — Тогда позволь сделать все самой. Она не дала ему и треска свечи хоть что-то понять и осмыслить. Юркнула вниз маленькой змейкой, и почти сразу ощутила этот мертвый холод у себя на языке. Астарион над ней застонал громко, почти жалостливо, рефлекторно толкнувшись бедрами глубже в ее рот. Лижея запоздало поняла, что понятия не имеет, как это нужно делать. Раньше Астарион почти намеренно не позволял к себе прикасаться, раскладывая ее под собой с первых же секунд, а иного опыта… она не имела. Но каждое движение, каждое скольжение языка и касание пальцев встречалось чистым восторгом. Она чувствовала, как бедра вампира дрожат под ее руками, слышала его упоенные стоны, его восторженный шепот, от которого по спине бежали полчища мурашек. Жар внизу живота становился почти невыносимым, тело горело огнем, каждая капля пота на спине ощущалась раскаленной магмой. Это было почти невыносимо – все естество требовало этой плоти в себе. Лижея готова была рычать на манер дикого животного, ей хотелось одновременно и сожрать Астариона, и стонать в его объятиях пойманной птичкой. Понятия не имела, чего желала больше. Но она и не думала останавливаться: оплела языком холодную плоть в последний раз и резко сжала губы на самом верху, заставив Астариона зайтись задушенным криком, полным чистого экстаза. Даже не сразу поняла, что случилось, когда ледяная вязкость перетекла из ее рта в горло. Только сглотнув рефлекторно и почувствовав, как обмякло тело Астариона под ее руками, оторвалась от него и облизала собственные пересохшие губы. Перед глазами все двоилось от избытка эмоций, в голове не было ни одной связной мысли, а Плетение вокруг потрескивало мелкими неощутимыми разрядами, отзываясь на ее собственное напряжение. На мгновение Лижее показалось, что она сейчас потеряет сознание. А потом вдруг оказалась перехваченной сильными руками. Моментально пришла в себя, когда рваный вздох был украден чужими губами. Тело пробило невозможным разрядом тока, когда она ощутила колено между своих стройных ног. — Ты потрясающая… — выдохнул Астарион ей прямо в губы с властным придыханием. — Вся… Целиком… От сердца до самых кончиков пальцев… Если бы это только было возможно, я бы любил тебя вечно, дорогая, и не на секунду бы от тебя не оторвался… Его страстный шепот выбил весь воздух из легких тяжелым молотом. Лижея жалобно простонала ему в плечо, когда вампир повалил ее на смятые простыни и цепким хватом пальцев сковал руки над головой. Все пошло не по плану, но она не могла сопротивляться. Стоило ему лишь слегка коснуться клыками ее груди, последняя воля растворилась в пламени похоти, словно тонкий фитиль. — Извини… — проговорил он искренне и мягко, словно действительно просил прощения. Но этот хищный взгляд не давал обмануться. Там больше не было блаженного тумана, Астарион смотрел на нее глазами настоящего хищника. — Ты такая прыткая, миледи, но на сегодня, я думаю, хватит… После такого представления я слишком сильно хочу тебя, чтобы отпустить в вольное плавание. — Я… Я люблю тебя… — выдохнула Лижея из последних сил, окончательно сдаваясь на его милость. Она не выдержала – закричала в экстазе, почувствовав, как твердый лед ворвался в ее естество одним резким толчком. Астарион перехватил ее крик поцелуем, но она слышала утробную вибрацию в его груди. Слышала его стон прямо над ухом, когда он толкнулся снова. Слышала, как он рвано шептал ей на ухо, едва сдерживая себя самого: — Я люблю тебя, Лижея… Очень сильно… люблю… Лижея распахнула глаза, уставившись в окно невидящим взглядом. Каждый толчок, каждое движение выбивали из нее остатки рассудка. Заполняли разум одной только животной похотью. Она не видела и не слышала ничего, кроме оглушающего и ослепляющего удовольствия, кроме этих бомб пироманта, что взрывались под кожей с неизведанной ранее силой. Она снова чувствовала себя беспомощной Птичкой, запертой с этим хищником наедине. Но не хотела вспоминать, не хотела того повторения. Нужно было что-то еще, что смыло бы этот образ из головы, вырвало из памяти эту глупую девчонку с ее абсолютным безрассудством… — Аст… Астарион… — Она позвала его сбивчиво, вцепившись в спину вампира ногтями, когда он толкнулся особенно глубоко – до звезд перед глазами, до сладкой агонии всех нервов внутри. — Да, дорогая?... — Шепот обжег ухо, и ощущение влажного языка заставило Лижею вжаться в вампира еще сильнее. — Укуси меня… Она кожей почувствовала это хищный оскал, в котором расползлись губы вампира в этот момент. Тело затрепетало, задрожало от предвкушения и сладкого испуга одновременно, когда острые клыки коснулись нежной кожи ее шеи. — Все, что пожелаешь… А в следующее мгновение удовольствие вновь смешалось с болью, все ее тело обратилось в мелкий порох. И сгорело, сгорело дотла с ее последним стоном и яркой каплей крови, что упала с клыков хищника на белую постель.

***

Лижея была не в силах пошевелить даже пальцем. Глаза закрывались, а транс подбирался все ближе, накрывая ее своим туманом, пока она лениво наблюдала за тем, как в темноте ночи пробиваются самые первые лучи рассвета. Астарион крепко обнял ее, укутанную в одеяло, со спины и прижался лбом к белоснежным волосам. Воздух вокруг постепенно остывал. Лижея прекрасно понимала, что ни один из них не найдет в себе сейчас сил вернуться в «Эльфийскую песню». Что ж… Наверное, не страшно. Нужно отдохнуть всего пару часов. — Как ты думаешь, нас потеряют? — сонно спросила волшебница, широко зевая. — М-м-м, — Астарион только ткнулся ей носом в плечо и тихо пробурчал: — Это их трудности. У нас есть право на личную жизнь… — Солнце скоро встанет… — Когда встанет, тогда и пойдем, — добавил вампир едва слышно. — Ты только… не убегай больше с рассветом, ладно?.. Лижея улыбнулась едва ощутимо и крепко обняла руку Астариона, нежно переплетая их пальцы: — Я больше никуда от тебя не денусь… — прошептала она последней мыслью. А потом все заволокло мирной, теплой тьмой. Транс принял ее в свои объятия, и впервые за долгое время Лижея больше не боялась увидеть в ней кошмары прошлого. Отчего-то была уверена – сегодня они ее не посетят.