Часть 19

В который раз Лижея поражалась, как филигранно и гениально жители Врат умеют… игнорировать проявления катаклизмов. Она смотрела на то, как по мимо проходили смертные: эльфы, люди, гномы, драконорожденные… Все они активно жили: возвращались домой после тяжелой смены или спешили в гости радостные и нарядные, с интересом разглядывали стеклянную витрину в книжном магазине, останавливались поглазеть на представления магов около «Волшебных принадлежностей». И никто не обращал внимания на распластавшихся железных стражей чуть ли не на каждой улице. Механоиды теперь лежали на каменной кладке обычными кучами мусора, из которых, кажется, успели растаскать детали всякие подпольные воришки. Над этими грудами стояло по паре Кулаков с мрачными лицами. Их явно заставили охранять «ценные вложения» лорда Горташа, которые теперь можно пускать разве что на металлолом. Но, кроме них, никто из жителей Врат даже не думал обращать внимания на останки дорогого железа. Может, это была такая форма протеста? Молчаливое несогласие с тиранией Горташа и тихая радость от того, что он облажался? Или просто люди в этом городе настолько привыкли к катастрофам, что воспринимают их обычным жизненным фоном? Не оставалось сомнений, Энвер понял, кто именно разрушил все его надежды на величие и тотальный контроль во Вратах. Не понять не мог. Было бы слишком опрометчиво поверить, что «лже-Верные» просто все умерли при взрыве Железного трона и теперь похоронены на дне Чионтар. И это простое знание вселяло тревогу – потому что Горташ бездействовал. Он не прислал Кулаков к Эльфийской песне, не попытался объявить их врагами города, даже не удосужился отправить посланника с угрозами или требованиями. И вот вопрос – почему? Уж вряд ли испугался – последователи Бейна вообще таких слов не знают. Скорее, варианта два: либо он готовится к уничтожению врагов, либо просто выжидает, опасаясь, что прямая конфронтация может стоить ему двух нетерийских камней. Ведь если их повредить случайно во время бойни, это будет означать конец всего. Император этого напрямую не говорил, но Старший мозг уже нестабилен. Лижея это чувствовала. Личинка в голове нетерпеливо ворочалась каждую ночь, когда волшебница пыталась погрузиться в транс. Сила Орфея не давала выполнить еще один из многочисленных приказов – трансформировать свою носительницу, и это очень злило маленького паразита. А что более важно – говорило о том, что мозг возвращает себе свободу воли. Раньше Лижея чувствовала это копошение только раз в пару недель: Император говорил, что это были общие приказы о трансформации новообращенных, которые он подавлял ментальным воздействием. Но сейчас мозг явно бьет прямо по ним, панически пытаясь избавиться от угрозы. Боится? Это хорошо, пусть боится. Страх может парализовать даже такое высокоразвитое существо – в конце концов, это одно из немногих чувств, которые иллитиды в себе сохранили. Что уж говорить про Горташа – он наверняка успел осознать последствия того, что недооценил своих врагов. Надо отдать тирану должное – он понял это, еще когда они убили Кетерика Торма и добрались до города. Хотел договориться, как когда-то договорился с Орин. Но и здесь явно просчитался, а теперь взял паузу, чтобы обдумать дальнейшие действия. Только вот долго ли она продлится, эта пауза? И сколько у них времени в запасе? Император ясно сказал еще на входе во Врата: как только они заполучат все камни, в лучшем случае будет несколько часов, чтобы отдохнуть и набраться сил – потом придется идти к мозгу, местоположение которого станет известно. Ибо долго держать корону под контролем он не сможет. Такое не под силу сделать в одиночку, даже иллитиду. Значит, прежде чем сражаться с Горташем, нужно закончить все остальные дела. Но и на это едва ли осталось больше пары дней. Лижея тяжело вздохнула, осознав – она сама просто тянет время. Ведь с Шар и всем остальным можно разобраться уже после того, как угроза минует. Но вероятность умереть в сражении с мозгом столь высока, что волшебница отталкивает этот день все дальше и дальше от себя. Особенно сейчас. Когда она наконец обрела любовь. Когда рядом брат. Родители. Все, о чем робко мечталось последнее столетие и о чем даже помыслить было невозможно – все сбылось. Как назло, именно в тот момент, когда она со дня на день может отправиться в Град Осужденных. И вот станет ли Джергал вытаскивать их из потока божественного, если на тот момент мозг уже будет повержен? Сложно предсказать… А потому еще более страшно. Умирать вообще страшно. А умирать насовсем сейчас совершенно не хотелось. Все эти мысли проносились в голове, пока Лижея меланхолично наблюдала за вечерним городом, сидя на крыльцовых ступенях Эльфийской песни. Отец сидел рядом с ней и долго молчал, несмотря на то, что хотел поговорить. Странно: она слышала гул улицы, гул таверны, но вокруг них двоих как будто повисла необычная тишина. Просто ли это игра сознания или папа применил какое-то маленькое заклинание? Она до сих пор помнила: Тамиорн умел колдовать, как и девяносто девять процентов эльфийского рода. Но, в отличие от матери, его таланты ограничивались лишь огненными болтами и маленькими фокусами, которыми он любил развлекать собственных детей и сироток в храме Ильматера. Папа периодически переводил взгляд на статую Певчей птички, что расположилась от них по левую руку. Поджимал губы и и открывал рот, пытаясь хоть что-то сказать, но никак не мог решиться начать желанный разговор. Лижея его очень хорошо понимала. Когда она в первый раз решила обсудить с Астарионом его рабство, наверное, со стороны выглядела примерно так же. Пока сам вампир не выдержал: — Ну хватит, дорогая, ты похожа на выброшенную на берег рыбу. Полагаю, хочешь спросить меня про Касадора? — Ты… Ты не обязан мне ничего рассказывать, если не хочешь. — А кому лучше станет, если я буду сейчас молчать? Давай уже расставим все точки и забудем об этом… — Это ты ее сюда привез? — спросила Лижея негромко, полагая, что, возможно, ей сейчас нужно поступить на манер любимого – взять на себя инициативу. — Статую. Она красивая. Тамиорн вздрогнул невольно, как будто не ожидал, что дочь возьмет слово первой в этом давящем молчании. Он сжал в ладони какую-то подвеску через ткань рубашки и перевел взгляд своих ярко-голубых глаз на Лижею. — Да… — ответил отец негромко. — Это было давно. Через пару месяцев после того, как ты исче… как я тебя выгнал. — Тамиорн поправился, с силой сжав зубы, словно не давал себе и шанса забыть о совершенном поступке. — Знаешь… Лират мне все рассказал: что его «смерть» и твое разоблачение были делом рук Касадора Зарра. Да простит меня Плачущий, но я бы никогда не подумал, что он мог быть вампирским лордом. Он ведь с тобой работал! Сидел в резиденции герцога при свете дня! — Он ото всех скрывался более трехсот лет… — задумчиво протянула Лижея. — Наверняка у него был какой-то способ ходить под солнцем. Хотя бы изредка. Волшебница поймала себя на мысли, что раньше об этом даже не задумывалась. Ведь папа прав – она прекрасно помнит, как Касадор присутствовал на всех советах. И утром, и днем, и вечером. Шторы никто не запахивал, герцог вообще любил естественное освещение и обожал солнечный свет. Как вампирский лорд мог это вынести? Он не дымился, не сдерживал боль. Его лицо всегда было непроницаемым и спокойным, как будто свет даже не раздражал. И при этом Лижея прекрасно помнила, каким ором зашелся Касадор, когда она попала в него зарядом Солнечного луча. Нашел какой-то артефакт, позволяющий переносить солнечный свет? Возможно. Было бы неудивительно – столько денег водилось у этого лорда, что мог бы при желании весь город купить да еще и Рейтвин прихватить в лучшие его времена. Наверняка Касадор мог снарядить какую-то экспедицию искателей приключений и исследователей на поиски нужной реликвии. И не одну. Вот только в последний день своей жизни он явно при себе эту реликвию не держал. Невольно возникал вопрос – осталась ли она где-то во дворце? Может ли быть, что артефакт должен был перейти Анабель после завершения кровавого обряда, как компенсация за «отнятое» Вознесение? — Ну и после всего этого… — Тамиорн тяжело вздохнул, — оказалось, что Касадор отправил все эти «доказательства» не только мне. Их получил и герцог, которому ты служила, и даже эрцгерцог, и многие другие советники. — Но, как я понимаю, все же публичной огласке мои преступления преданы не были. — Нет. Россел тогда чуть из штанов не вылез, чтобы замять это дело. Если бы все вскрылось, за учетом твоей смерти, всех собак спустили бы на него – это он ведь тебе приказы отдавал. Точно. Вот как звали того герцога, которому она служила – Дэмиан Россел. Удивительно, как легко возвращаются старые воспоминания, стоит лишь пустить рябь по туману памяти. — А я ему помог, — продолжал отец. — Может, это было неправильно с моей стороны, но я практически заставил эрцгерцога молчать. Сказал ему, что ты уже за все заплатила, покончив с собой. Он был со мной не согласен, хотел, чтобы семьи твоих жертв узнали правду – говорил, что они этого заслуживают. — И что ты тогда сделал? — робко уточнила Лижея. — Объединился с Росселом и сместил эрцгерцога с поста, — Тамиорн с силой закусил нижнюю губу. — Я этим не горжусь. Тем более, что Росселу самому было место на виселице, но выбирать союзников не приходилось. Я сказал, что помогу ему только при одном условии – он уберется к чертям собачьим из города и забудет сюда дорогу. Он выполнил обещание – в конце концов, я был его единственным шансом. Вроде уехал в Амн – он ведь был бастардом одной из правящих там семей. Не знаю точно, что с ним стало дальше, но лет восемьдесят назад мне прислали приглашение на его похороны. Как выяснилось, он включил меня в завещание. — Отец скривился от отвращения. — Даже письмо написал на смертном одре, где просил у нас с Каэлин прощения за то, что толкнул тебя в эту пропасть. Совесть проснулась на старости лет. Я не поехал на похороны и деньги его не взял. А письмо просто сжег. Никакое раскаяние тебя бы не вернуло… Лижея не стала говорить отцу о том, что это она, скорее, толкала Дэмиана в пропасть. Герцог был далеко не лучшим человеком, но все же совестливым хоть немного. Жаден до денег и признания, но не кровожадный убийца. Ему нужно было решать проблемы, которые неизбежно влекла за собой коррупция. Он не хотел делать это своими руками, поэтому нашел того, кто хотел и мог. Но порой методы советницы Лиадон его пугали, особенно в последнее десятилетия их совместной работы. В какой-то момент ему даже пришлось добавлять в некоторые особо щепетильные дела пометку:«Сопутствующий ущерб недопустим». Видимо, прошлое его догнало на закате лет. Россел уехал в Амн, пытаясь сбежать от себя, но и там не спрятался от совести. Доживал свои годы под гнетом семьи, которая его ненавидела… Что ж, наверное, можно сказать, что они оба получили то, что заслужили. — Все твои статуи в городе снесли, — продолжал Тамиорн. — Это была не моя идея, но я не мог возразить. После того, как эрцгерцог покинул пост, другие приняли это за доступный сигнал. Болтать не стали, но и памяти о тебе не сохранили – чтобы потом ни у кого не возникло лишних вопросов. Я хотел хоть что-то оставить… Хоть какое-то напоминание о том, что ты существовала, кроме могилы в склепе. Поэтому… заказал эту статую и попросил оставить ее у входа в таверну, у которой ты когда-то танцевала. Тогдашний хозяин с радостью согласился. Лижея едва заметно улыбнулась. Она совсем забыла, что отец порой разговаривал очень по-простолюдински, когда не следил за собственной речью: «тогдашний», «к чертям собачьим», «на старости лет», «спустить всех собак»… Это сильно его выдавало, но он еще с юности научился себя контролировать. Хотя порой такими словами ругался, которые она в жизни не слышала и не представляла, что они могли значить. Наверняка они достались ему по «наследству» от приемного отца. Дедушка Роланд был рыбаком, а у этих людей лексикон… крайне богатый на витиеватые ругательства. Кстати говоря, о дедушке. «Да простит меня Плачущий»… Неужели папа пришел к вере своих родителей? Это немного утешало: еще в детстве, когда мама привела ее к Мистре и ее учениям, Лижея очень переживала за отца – ведь он был в единственным в семье, кто не встретил своего божества. Она помнила, как плакала по ночам и шептала Лирату – не хочет, чтобы папа навеки застрял в Граде Осужденных после смерти. Брат тогда лишь улыбался, гладил ее по голове и всегда говорил одно и то же: «Попрыгушка, вера – это очень личное, сокровенное дело. Порой, чтобы прийти к своему божеству, нужно потратить всю жизнь. Обрести что-то или что-то потерять. И папу не надо торопить: если ему суждено, он найдет себя в ком-то из богов. И даже если нет – он не останется в Граде Осужденных навечно. Он переродится и получит новый шанс найти себе покровителя». — Я знаю, что сам хотел с тобой поговорить, но… — Тамиорн тяжело вздохнул и уронил голову в руки. У Лижеи невольно защемило сердце: она еще ни разу не видела отца настолько растерянным и сломленным. — Теперь я даже не знаю, что сказать. Не уверен, что есть слова, которые могли бы хоть что-то объяснить. — Не думаю, что ты должен что-то объяснять, — ответила волшебница абсолютно честно. — Я уже давно поняла, почему ты так поступил. Не сразу, конечно… Мне потребовалось несколько… долгих лет в полном одиночестве, которых я почти не помню, но потом дошло. Пришлось погрузиться на самое дно, чтобы осознать, на какие ужасы я обрекала других людей. Да, это было плохо… Голодно, холодно. Но помогло мне наконец проснуться от этого… — Лижея неопределенно покачала ладонью в воздухе. — безумия. — Дело даже не в этом… Тамиорн посмотрел на нее робко, неуверенно. Почти с мольбой в глазах. Лижея вздрогнула невольно, осознав – она прекрасно знает этот взгляд. Видела его в отражении каждой лужи на финальном пути в город. Тогда ее голову раздирали мысли о возможной встрече с отцом – она пыталась придумать оправдания, объяснения, силилась найти слова, чтобы объяснить Тамиорну причину возвращения в город и донести до него – ей очень жаль. А теперь, когда эта встреча произошла… Все вышло наоборот. Отец сидит перед ней, словно раскаявшийся убийца на суде. Смотрит со страхом, с опаской от того, что его оттолкнут, не примут, не простят. Все чувства, которые она примеряла на себя, теперь могла прочитать на его лице. Это ли справедливость? Лижея не имела понятия. Она даже не была уверена, должен ли отец перед ней извиняться. К такому исходу собственного изгнания точно не была готова. — Я не сомневаюсь в том, что ты стала другой. Я вижу это в тебе, — продолжил Тамиорн, робко, почти невесомо прикоснувшись к ее ладони. Лижея проглотила собственный рефлекс и заставила руку лежать на месте. — Слышу в рассказах твоих друзей. И как бы лицемерно это сейчас не прозвучало – я очень тобой горжусь. Горжусь тем, что ты смогла преодолеть столько лишений, смогла выжить и исцелиться. Что ты прошла тот путь, на четверти которого я бы сам сломался. Но все это тебе пришлось пережить только по моей вине. Только из-за того, что я не справился с собственной болью и злостью, что я не смог вовремя заткнуться и просто подумать. Знаешь… — Отец с силой поджал губы, лицо его искривилось внутренней болью, и в моменте Лижее показалось, что он сейчас заплачет. — Я ведь даже не помню, о чем думал тогда. Когда Лирата не смогли найти, это меня подкосило. А эти бумаги, которые принес посыльный… а потом и сердечный приступ твоей матери… Они убили. Было такое чувство, что я попал в пламя Аверно. Было слишком больно, слишком… просто слишком, чтобы думать. Я несколько ночей не медитировал, сидел у кровати Каэлин и просто молился. Без остановки. Но это не помогало. Она не приходила в себя, лекари даже не знали, очнется она вообще или нет. Я готов был выть от отчаяния, не знал, куда себя деть, что сделать, чтобы хоть что-то исправить… И когда ты появилась на пороге кабинета в этом платье… — Ты просто не выдержал, — закончила за него Лижея. Она не смотрела на отца, уперла взгляд в маленького мальчика, что завороженно глядел на фокусы волшебников на площади. Малыш крепко держал за руку взрослого мужчину и что-то ему лепетал, показывая пальцем на магические искры. В голове вдруг само собой встало воспоминание из далекого детства: как папа пригласил волшебников на какой-то из ее дней рождения. Они показывали такие же фокусы, а она сидела на руках у отца, с раскрытым ртом наблюдая за всполохами Плетения в пространстве. Все дергала его за ворот пиджака, задавала кучу вопросов, хотела знать, получится ли у нее вот также хоть когда-то. И смеялась вместе с Тамиорном, который расцеловывал дочь каждый раз, когда улыбка озаряла ее детское лицо. — Я уже говорила: некоторые вещи происходят не просто так. Я это очень хорошо поняла за последний век, а за последние три месяца – убедилась окончательно. Если у меня была такая судьба – получить личинку в голову и сражаться с иллитидами, я должна была быть к этому готова. Иссохший всегда говорит: «Все идет, как должно, и как должно закончится». — Иссохший?.. — Папа нахмурил лоб и снова посмотрел на нее, словно пытался понять, о ком она говорит. — Подожди, это… вот эта мумия, которая стоит в углу комнат с книгой? Я сначала подумал, что один из странных манекенов твоей подруги гитьянки. Но когда он двинулся… — Если я скажу тебе, кто это, ты мне не поверишь, — Лижея тихо усмехнулась. Папа нахмурил брови, скосив глаза куда-то в сторону. Вот и снова туман памяти колыхнулся – он всегда так делал, когда усердно о чем-то размышлял. Отец аккуратно заправил выбившуюся прядь длинных волос за ухо и прикусил костяшку указательного пальца. И вот даже непонятно, о чем именно думал: о мумии или о том, что еще можно сказать опальной дочери. — Полагаю, что это ваш союзник, раз находится рядом, — озвучил Тамиорн после паузы, — но даже предположить не могу, что он вообще такое. — Это Джергал. — Что? — Да, вот настолько все плохо. — Волшебница тяжело вздохнула, когда глаза отца стали похожи на хрустальные блюдца из семейной коллекции. — Я полагаю, кто-то заставил его нам помогать с учетом того, что в некотором роде тут есть и его вина. Иногда мне кажется, что боги похожи на смертных куда больше, чем принято считать. Все как всегда: в критической ситуации нашли козла отпущения. — То есть, даже боги в этом вмешались?.. — шепотом спросил Тамиорн. — Во всем этом уже куда больше богов, чем мне бы хотелось, — вздохнула Лижея. — Порой это только мешает. Тамиорн смотрел на нее так удивленно и пораженно, как будто совершенно ее не узнавал. Наверное, так оно и было. Папа пытался выкинуть из головы образ советницы все это время. Старался сохранить в памяти Певчую птичку, ту самую милую и активную девочку, которую он так сильно любил, что готов был отдать ей весь мир. Его долгожданную дочь, в глазах которой солнцем сияли драгоценные камни, а в сердце жило озорство, детская наивность и желание повидать этот мир. Но сейчас он не видел Птичку перед собой. Он не видел даже советницу. Перед ним сидела просто Лижея. Лижея, которую он не знал. Которая говорила о вмешательстве богов так, будто сталкивалась с ним каждый день в своей жизни. Которая без страха и паники шла вперед, методично убирая с пути всех еретиков, преступников, сектантов и даже иллитидов. Которая объединила вокруг себя столько союзников. Пережила и видела слишком многое. Под грузом таких знаний о жестокости мира уже не попляшешь на площади. А под гнетом ответственности и вины не сядешь в кресло советницы – Лижея скорее бы сожгла весь Верхний зал, чем снова наступила на те же самые грабли. И Тамиорн это видел. Видел, что она и правда изменились. Ровно, как мама, понятия не имел, как с этой Лижеей теперь общаться. И нужно ли ей это вообще. Самое ужасное в том, что сама Лижея ответов на эти вопросы пока тоже не знала. — Ты обратился к Ильматеру? — улыбнулась волшебница, посмотрев отцу в глаза. Хотелось сбросить с себя эти липкие мысли, разбирать которые у нее сейчас не было никаких сил. — А… Да. — Папа вдруг встрепенулся, словно ее слова выдернули его самого из размышлений. Он аккуратно запустил пальцы под красную дорогую ткань рубашки и вытащил оттуда подвеску, которую сжимал весь их разговор: две скрещенные руки, связанные веревкой. Да, сомнений нет – знак Ильматера. Вряд ли Тамиорн носил его просто для красоты или в память о приемных родителях. Дедушка и бабушка были убежденными последователями Плачущего – неудивительно. Они всю жизнь терпели бедность, несмотря на то, что очень много работали. В их время Врата Балдура только строились. Ривингтон изначально был лишь маленькой деревней на берегу Чионтар – люди тут жили лишь тем, что могли сами вырастить. Это уже потом пришел Балдуран и заложил здесь будущий богатый порт. Но большую часть своей жизни София и Роланд провели в лишениях. И несмотря на это, когда им обоим было уже почти пятьдесят лет, работать становилось все труднее, а и так тяжелая ноша становилась еще тяжелее, они не отказались от маленького новорожденного эльфа, которого кто-то ночью оставил у их порога в корзинке. Тамиорну было всего несколько дней от роду, когда он попал в ласковые руки своей приемной матери. Бабушка с дедушкой, несмотря на бедственное положение, посчитали его благословением Ильматера – ведь собственных детей у них не было. София пережила три выкидыша еще в молодости, чуть не умерла во время последнего, и Роланд остался непреклонен – никаких больше детей. Он слишком любил свою жену, чтобы потерять ее в бесплотных попытках продолжить род. Поэтому Тамиорн стал их счастьем – их избавлением от страданий, которое Ильматер старался даровать всем. Как бы тяжело ни было, появление сына словно вселило в них вторую жизнь. Бабушка вернулась к шитью, ее руки снова заработали, из них ушла дрожь. Дедушка стал снова выходить на реку и в море, а не просто ловить рыбу у берега – теперь они не могли довольствоваться храмовыми пожертвованиями и своим огородом со скотом. Нужны были деньги на сына, на одежду, на хоть какое-то образование. Папа очень любил своих приемных родителей. Он с юных лет много работал, выходил с отцом в море, ходил на рынок и продавал одежду, что шила бабушка. Так и научился терпению, ораторскому искусству, психологии людей, которые в будущем привели его в кресло советника. Ему было всего тридцать лет, когда умер дедушка Роланд. А через два года не стало и бабушки Софии – она не смогла жить без любимого мужа. И хотя по меркам людей они прожили очень долгую жизнь, папа всегда говорил – он бы очень многое отдал за то, чтобы провести с родителями еще хоть десяток-другой собственных лет. Ему их не хватало. Всегда. До безумия. Он ходил в храм Ильматера каждую неделю, даже когда стал советником. Папа не был одухотворенным, никогда не считал себя последователем Плачущего – говорил, что такие «высокие материи» не для него. Он лучше понимал прикладные, житейские вещи. Так уж его воспитали, тем более, что ни отец, ни мать никогда не склоняли его в сторону веры. «Вырастешь – сам определишься, какому богу отдашь свое сердце», — говорила всегда сыну София. Но папа все равно ходил. Не к Ильматеру, а к родителям. Рассказывал им о своей жизни. О том, как в первый раз влюбился. О том, как женился на женщине своей мечты – даже однажды пришел вместе с Каэлин, чтобы познакомить ее с родителями. О том, как у него родился сын. Он носил Лирата в храм еще совсем маленького – держал его на руках, пока притихший малыш во все глаза смотрел на огромную статую бога. Потом знакомил их и с младшей дочерью… Найти утешение после смерти обоих детей он, вероятно, мог только там. Плачущий всегда принимает страдальцев в свои объятия. Немыслимо, чтобы он оттолкнул Тамиорна в такое тяжелое время. Как и сами ильматери. В конце концов, Лижея была полностью уверена, что храм стоит столько лет и принимает у себя прихожан, во многом благодаря очень крупным пожертвованиям ее отца. — После того, как вас с Лиратом не стало… — начал отец, не сводя взгляда со своей подвески, — было время, когда хоть немного отдохнуть и помедитировать я мог только в храме. Ильматер забирает страдания, облегчает бремя. Даже если ты считаешь, что не заслуживаешь этого. Тамошние служители знали меня очень хорошо. И знали, что со мной случилось. Одна из сестер выделяла мне свою постель, когда видела, что я уже на грани обморока. Она начала… говорить со мной, когда я был к этому готов. Читала мне писания, объясняла догмы, слушала меня. Помню, я как-то спросил у нее: «Как Плачущий может принять меня? Ведь он карает преступников своей жестокой яростью». А она ответила: «Он ценит раскаяние и никогда не отвернется от того, кто осознал ошибки, принял их бремя и старается жить с ними». И я подумал, что очень глупо отворачиваться от того, кто принимает тебя. Поэтому остался с Ильматером. И с тех пор стараюсь следовать его заветам. Лижея сама не заметила, как на губы полезла улыбка. Папа говорил с грустью и тоской, но в его словах было нечто поистине утешающее. Все-таки он нашел место, где ему становилось немного легче. Радовало то, что он не жил, как она – бесконечно варясь в своей вине, стыде. Ему было больно, тяжело, он чувствовал себя ответственным за смерть дочери, но все же нашел какой-то способ жить дальше. Может быть, ради Ильматера или ради Каэлин – это в сути неважно. Главное, что не остался на месте разбитым камнем. И стал еще ближе к собственным родителям, которых так любил. — Знаешь, лет пятьдесят назад, — заговорила Лижея с легкой улыбкой, — я наткнулась на храм Ильматера в горах Калимшана. Я тогда подумала, что, наверное, по пустыне идти не надо – было лето, солнце и так пекло неимоверно. И решила пойти по горам. Но там тоже… не сказать, что прям легкая прогулка была. Местные обитатели меня невзлюбили: горные козлы поставили себе цель сбросить меня со скалы. Я, конечно, их отогнала, но не без последствий. Они мне спину отбили, один проткнул бок рогами, голова кружилась… В общем, все, как всегда. И я вот так брела по горной тропе, пытаясь сообразить, где лучше палатку поставить и какое зелье сварить, чтобы залечить раны. И вдруг за холмом увидела огромный храм. Меня там приняли достаточно тепло, послушники обработали раны, объяснили – у козлов недавно был период спаривания, и буквально неделю назад горы наполнились маленькими козлятами. Поэтому их родители могли быть очень агрессивными. Рекомендовали остаться у них на месяц или два, чтобы переждать это время и безопасно выбраться с гор. Я поблагодарила, осталась. Работала в храме, как и все послушники. Слушала проповеди, наблюдала за тренировками паладинов и монахов – как я поняла, этот монастырь был чем-то вроде обучающего места для воинов Ильматера. Меня там даже кое-чему научили. — Лижея усмехнулась, вспомнив, что удар в солнечное сплетение, которым она сегодня обезвредила Лорроакана, был одним из приемов, подсмотренных у монахов в том храме. — Но знаешь… Все время, проведенное там, меня не покидало ощущение, что за мной кто-то наблюдал. Сначала я думала, что это жители храма присматриваются – все-таки незнакомая волшебница, они понятия не имели, кто я и какие у меня намерения. Но нет – они все относились ко мне очень по-доброму. Один из старших жрецов даже принимал у меня исповедь несколько раз, несмотря на то, что я уже давно обратилась в мистрянство. И я никак не могла понять, откуда же это чувство… А потом, когда уже уходила, по привычке оставила на алтаре несколько яблок. И вдруг подумала: а что, если это бабушка с дедушкой за мной наблюдали? — Они вполне могли. — Отец слабо улыбнулся, шмыгнув носом, и провел пальцем по скрещенным рукам подвески. — Твой дедушка всегда был уверен, что не доживет до рождения внуков. Но перед смертью он пообещал мне, что всегда будет присматривать за мной и моими детьми, когда они у меня появятся. Что никогда не оставит никого из нас. И мама сказала то же самое, когда умирала. Они обещали всегда быть рядом, и… в отличие от меня, никогда бы тебя не оставили… — Я никогда не думала о своем изгнании как об «оставлении», — призналась Лижея, шоркнув мыском сапога по маленькому камешку на ступеньке. — Я всегда считала и продолжаю считать его шансом. На новую жизнь. На искупление. На самом деле никто ведь не заставлял меня колесить по свету раз за разом. Я могла где-нибудь осесть, работать, встретить кого-то, завести семью. Просто несколько лет я слонялась от городу к городу и в какой-то момент поняла, что вообще не могу долго где-то задерживаться. Я хотела идти дальше. Увидеть мир, чему-то научиться. Что-то понять, что-то узнать. И подумала, что, возможно, в этом и есть смысл. Ходить, изучать, слушать, смотреть. Помогать тем, кому могу помочь. Измениться, начать мыслить иначе. Перестать злиться на тебя, на жизнь, на судьбу и просто уже начать исправлять то, что натворила. Пусть и косвенно. Знаешь, когда Шэдоухарт – моя подруга со светлыми волосами – еще была верна Шар, она очень любила повторять: «Когда в страданиях есть смысл, вынести можно что угодно». И пусть я никогда не соглашалась с шаритской ересью, не могла отрицать, что это очень правильные слова. Изгнание не далось мне легко, хоть мне порой и хочется это сказать, чтобы утешить Лирата и вас с мамой. Но оно не было бессмысленным. Я была уверена, что оно – наказание. Может быть, искупление. Когда вы мне все рассказали, я сначала растерялась – утратила эту уверенность. Но сейчас начинаю понимать, что от этой глупой ошибки смысл никуда не делся. Просто не ты меня наказал, а я сама. Не знаю, возможно, это даже чуть более ценно. Ненадолго между ними снова воцарилось молчание. Лижея неожиданно для себя поняла – сказала отцу, все что хотела на данный момент. Больше ей нечего было ему поведать. Она и сама не понимала – злится на него или нет. Хочет ли прощать. Есть ли что прощать. Слова Астариона бились в голове магической дробью без остановки: «Ты не обязана бросаться в объятия родителей, только потому что им жаль». Наверное, он прав. Ей и не хотелось больше обнимать отца, мать, плакать у них на коленях. Не хотелось целовать их, она даже не была уверена, что хотела бы видеть их теперь каждый день. Но в том ли причина, что она подсознательно отвергает их раскаяние и боль? Или просто отвыкла от любви собственной семьи, и теперь ее присутствие кажется чем-то чужеродным и незнакомым? Или вообще сейчас просто не до этого? Лижея не знала. И вряд ли сможет разобраться со всем этим ворохом чувств до конца, пока Старший мозг не будет повержен. — Милая… — Отец подал голос и повернулся к ней всем корпусом. В глазах у него было столько надежды и боли, что Лижея не смогла заставить себя отвернуться. — Скажи, ты вернешься домой, когда все закончится? Какой интересный вопрос… Кажется, Тамиорн тоже прекрасно понимал – найденная дочь не горит желанием снова пускать их в свою жизнь и носить семейную фамилию. — Для начала все должно закончиться, — сказала она твердо и четко, не оставляя возможности для другого ответа. — А потом я это обдумаю. Никто понятия не имеет, что будет завтра, папа. Мы можем просто все не дожить до этого «потом». — Я этого не допущу. — Отец крепко ухватил ее за руку, и в этом движении больше не было робости и страха. Взгляд его вдруг наполнился такой решимостью и почти злостью, что стало очевидно – она попала в больную точку последних дней. — Неважно, что ты решишь, Лижея. Останешься, уйдешь ли – я приму любое твое решение. Но я не позволю тебе здесь умереть. Это мое слово, как твоего отца. На несколько мгновений, буквально на половину треска свечи Лижея вдруг ощутила старое, давно забытое тепло где-то глубоко в сердце. Она почувствовала себя вновь маленькой девочкой, которая растерянно стояла рядом с собственными чемоданами в день отъезда в магическую академию… — Папа, а если у меня не получится?.. — хнычет Лижея, и по щекам у нее текут целые реки слез, которые Тамиорн пытается утереть теплыми пальцами. — Я не хочу уезжать! Там нет тебя, нет мамы и Лирата… Что я буду там делать?! Пожалуйста, давай я буду учиться дома! Я буду все-все выполнять, обещаю! — Милая моя девочка… — Тамиорн улыбается и крепко целует ее в обе щеки, стараясь унять собственную боль от расставания. — Ты туда едешь не только для того, чтобы учиться магии. Тебе нужно научиться еще и самостоятельности. Твой брат тоже уезжал в интернат на несколько лет, когда был младше. — Но я не хочу! Не хочу без вас! Я боюсь! Я буду очень скучать! — Мы тоже будем без тебя скучать. Но будем к тебе приезжать, обещаю. И ты будешь возвращаться домой на каникулы. У тебя все получится, Лижея, ты же наша дочь. — Папа улыбается через собственную боль и оставляет у нее на щеке еще один поцелуй. — По первости будет и правда немного тяжело. Ты будешь скучать, тебе будет одиноко. Но ты сама не заметишь, как это пройдет. Ты найдешь друзей, будешь учиться, развлекаться. Может, встретишь свою первую любовь. — Мальчики все глупые! — Она супится и шмыгает носом, крепко сжимая руки. — Я не хочу с ними общаться! — Ну, Лират тоже был очень глупым в этом возрасте! Помнишь ту историю: про то, как он скупил все лавки сладостей в городе? — Тамиорн заливисто смеется и смахивает с щеки эфемерную слезу – он бы не позволил себе расплакаться сейчас перед ней. — Но посмотри, какой вырос! Я понимаю, что это порой очень сложно, но дай им шанс. — Папа… Пожалуйста… — Лижея, дорогая… — Отец крепко обнимает ее лицо ладонями и оставляет еще один поцелуй на лбу. — Послушай. Все будет хорошо. В твоей дальнейшей жизни будут трудности, которые нужно научиться преодолевать. Воспринимай это… как те квесты, которые тебе Лират придумывает. У тебя есть большая задача и несколько маленьких. Первая – собраться, взять себя в ручки и приготовиться к первому взрослому этапу в своей жизни. Я тебе обещаю, ты со всем справишься. Это мое слово, как твоего отца. Это воспоминание затопило все естество волшебницы на короткие несколько мгновений. А потом рассеялось, как горный туман поутру, в вязкости которого она просыпалась в палатке, обнимая Астариона. Так же, как и туман, оставило теплое, любовное послевкусие и маленькую надежду на что-то хорошее… Лижея глубоко вздохнула и сжала пальцы отца, посмотрев на него со слабой улыбкой. Она ничего не ответила, может, это и не нужно было. Еще ненадолго позволила себе остаться в этой дымке, но окончательно отпустила ее вместе с натужным вздохом. — Мне нужно идти. Послушать, что Эльминстер сказал Гейлу на этот раз. И я еще обещала отвести Лирата в Киот.

***

Несмотря на собственную решимость довести этот день до логического завершения, Лижея не смогла удержаться – замерла практически в дверях комнат незаметной тенью, с улыбкой и тихим смехом глядя на брата. А точнее, на то, что он делал. Лират сидел рядом с Анабель на ее постели. Солнце уже полностью село, и шторы можно было распахнуть, чтобы осторожно наблюдать за всем происходящем на улице. И в небе. Анабель замерла маленькой каменной статуей рядом с братом, внимательно слушала его рассказ. Взгляд ее был устремлен вверх, к убывающей луне, о которой Лират без сомнений и ведал вампирше с неиссякаемым энтузиазмом. Он что-то очень активно и быстро говорил, экспрессивно, забавно жестикулировал, заставляя Анабель тихо хихикать в собственную ладонь. Со стороны больше походило на то, что он травил анекдоты, но Лижея прекрасно знала эту особенность его характера: Лират мог найти подход практически к любому смертному на этой земле. Даже для упрямой попрыгушки превратил скучные уроки религии в целый волшебный и новый мир. А уж увлечь бедную девочку, которая триста лет ничего не видела и не знала, кроме грязных стен канализации… Может, это и не так сложно, как может показаться. Лижея с интересом отметила – на Анабель теперь была новая, чистая одежда. Девочка практически завернулась в теплую пижаму бежевого цвета. Большая кофта, сделанная из чего-то мягкого, явно была вампирше не по размеру, даже запахнутая на все пуговицы. Анабель почти тонула в ней, заворачивая собственные ладони в ткань, будто в перчатки. Но судя по тому, с каким удовольствием она куталась в этот огромный кусок плюша, так и было задумано. А на спинке кровати висели походные серые брюки и нечто похожее на укороченную боевую мантию красного цвета. Старого, застиранного платья уже нигде не было видно – вероятнее всего, оно отправилось на помойку. Или в огонь. Не оставалось сомнений, что эти новшества – дело лап ее приемной матери. Тесса развалилась на карнизе в образе домашней любимицы и взирала на Анабель с Лиратом сверху вниз. «Следит», — весело подумалось Лижее. Да уж… Любое близкое общение с этим «котенком» теперь будет проходить очень тщательную инспекцию. Но Лират, кажется, совершенно не боялся проверок на хорошие намерения – успешно делал вид, что даже не замечает нависшую «угрозу». Он вообще никогда ничего не боялся. Вопрос другой, более интересный: что его так сильно привлекло в этой маленькой вампирше? Чувствовал с ней какую-то связь?.. В конце концов, они оба пострадали от Касадора, а Лират всегда умел утешать и отвлекать. А может быть, Лижея вообще все не так поняла? Может, его интерес исключительно дружеский, выросший из желания разделить с кем-то собственную боль, исцелить и исцелиться самому?.. Хорошо бы узнать, но пока им обоим комфортно за этими милыми разговорами, она не считала себя вправе вмешиваться. Там и так уже есть сторонний наблюдатель… — Как прошел разговор с отцом? Вопрос Гейла выдернул волшебницу из этого уютного момента любования. Она почти сразу вспомнила, зачем вообще вернулась в комнаты. Точно. Беседа с Эльминстером. Лирата нужно отвести в Киот. — Ах, это… — Лижея улыбнулась, повернувшись к волшебнику. — Вроде неплохо. Вид у него был… своеобразный. Эта печать боли и страха, застывшая у Гейла еще с вечера, исчезла, но… Что-то все равно было не так. Волшебник нервно перебирал ткань собственной мантии, а глаза выдавали сильную тревогу даже сквозь фальшивую улыбку. — Что тебе сказал Эльминстер? — спросила она сразу, пока друг не успел увлечься еще одной светской беседой, которые так любил. — Что на этот раз Мистра хочет от тебя? — Это удивляет, но, кажется, она пересмотрела свое мнение, — Гейл нервно усмехнулся, тихо кашлянув. — Эльминстер сказал, что она знает о нашей сегодняшней находке. Не то чтобы это удивляло, конечно, но… Теперь Мистра призывает меня к себе. Хочет со мной поговорить. Мне нужно как можно скорее явиться в Киот штормового берега, к ее статуе. Да, и правда серьезная смена риторики. От приказа взорвать себе перед ликом Абсолют до намерения поговорить… Очень многое может значить: начиная желанием Мистры разобраться в ситуации и заканчивая яростью от того, что корона могла оказаться у Гейла в руках. Много думать об этом, впрочем, бесполезно. Относительно хорошая новость – во всяком случае, теперь у друга появится возможность объясниться с богиней и бывшей возлюбленной. — Ты пойдешь? — уточнила Лижея. — А есть у меня выбор? — Гейл нервно вздохнул. — Я больше так не могу, Лижея. Это нужно чем-то закончить: моей смертью, жизнью, изгнанием – чем угодно… Лишь бы не вот это подвешенное состояние. — Я тебя понимаю. Лират как раз просил меня отвести его сегодня в Киот, он хочет помолиться. Пойдем с нами. Все лучше, чем отправиться туда в одиночку. — Да… — Волшебник облегченно выдохнул, уперев руки в бока. Кажется, он испытал огромное облегчение от того, что не пришлось просить подругу составить компанию. — Я буду очень благодарен, если возьмете меня с собой. — Без проблем. Только дам им еще чуть-чуть времени договорить, — Лижея с улыбкой кивнула в сторону увлеченной беседы брата и Анабель. — Кстати, это мне кое о чем напомнило. Отдай мне его, пожалуйста. — Что отдать? — Гейл посмотрел на волшебницу удивленно, но с такой очевидной фальшью, что Лижея даже посмеялась мысленно: видимо, после опыта с Астарионом ей теперь куда лучше удавалось разгадывать всякие разные «маски». — Гейл, давай не будем. — Она нетерпеливо протянула ладонь. — Ты думаешь, я не заметила? В иных обстоятельствах я бы не возражала, но: во-первых, он тебе теперь не нужен, а во-вторых – у него есть законный владелец. Мне и так приходится мириться с одним хитрым вором, пожалуйста, не становись вторым. — Ты предвзята к Астариону, потому что любишь его. — Волшебник смешно сощурил глаза и почти демонстративно обиженно махнул рукой. — Почему ему можно собирать все торопливо оставленное? А я всего одну вещь взял и то бесхозную! — Она не бесхозная. И не торопливо оставленная. Гейл насупился недовольно, словно ребенок маленький, у которого хотят забрать любимую игрушку. Это было почти смешно. Почти, если бы только не понимание – скорее всего, он так себя ведет исключительно из-за нервозности, которую после себя оставил визит Эльминстера. Но волшебник все же не стал спорить – покорно снял с пояса мешочек, объятый Плетением, и достал из него маленький предмет, передав его Лижее в руки. — Не делай такое лицо, — попросила волшебница, тихо хихикнув. — У тебя и так магических «игрушек» навалом. — Да, должен сказать тебе «спасибо» за это, — вздохнул архимаг. — В свое время твое чутье на них спасло мою жизнь, а запасливость – сберегла нашу общую ману и жизни. Но все равно, знаешь ли… У Астариона вот получается тебя убедить! — О, мой дорогой Гейл… Холодные руки вампира легли на плечи Лижее, и она не смогла сдержать улыбку, буквально по голосу почувствовав, как Астарион у нее за спиной растянулся в довольном оскале. Лицо волшебника стало похоже на сморщенный лимон практически сразу, как только этот плут возник у него перед глазами. — Это только моя прерогатива, — продолжал Астарион, удобно устроив голову у Лижеи на плече. Почти мурлыкнул в ответ, когда она оставила легкий поцелуй у него на виске. — Во всем, что касается нашей дорогой подруги и моей несравненной любимой, у меня ВИП-статус. Давно пора уже с этим смириться. — Улыбнешься еще хоть немного шире, у тебя рот треснет, — многозначительно хмыкнул Гейл, отворачиваясь от вампира. — В любом случае… Скажи мне, пожалуйста, когда соберетесь. Волшебник вздернул нос так горделиво, что Лижея не удержалась, тихо рассмеялась ему в спину вместе с Астарионом. Она прекрасно понимала, что эти два дурака не ругаются всерьез и никогда даже не начинали. Просто вот весело им остротами обмениваться, особенно – в ее присутствии. Боги одни знают, почему… Что еще более очевидно – они оба достаточно сильно друг за друга волнуются, хоть и яро демонстрируют обратное. Когда во время боя с Касадором вампирский лорд подвесил Астариона на жертвенный алтарь, Гейл был первым, кто ринулся спасать его с «дыбы». Вырвался из кольца вервольфов одной Грозовой волной неимоверной силы и оказался у печати в мгновение, еще раньше самой Лижеи. А Астарион… Он никогда не говорил этого вслух, но волшебница прекрасно знала – завет Мистры своему Избранному возмутил и разозлил вампира едва ли не сильнее самого Гейла. Неудивительно, с учетом его прошлого. Он не выражал волшебнику сочувствия открыто, но Лижея замечала, как иногда вампир складывал у палатки друга интересные фолианты и книги, которые они находили в путешествии. А корзинка для фруктов, которую Гейл держал у полотна своего жилища, очень часто пополнялась грибами и ежевикой, которые волшебник никогда не собирал. Среди них был только один член отряда, кто постоянно выбирался в лес в одиночку… Вряд ли Гейл не понимал, кто делал ему такие маленькие подарки. Принимал правила этой их нетипичной дружбы, построенной на остротах, колкостях и почти незаметной чужому взгляду поддержке. — Хочешь проводить нашего волшебника к Мистре? — спросил Астарион негромко, не выпуская ее из объятий. — Я слышал их с Эльминстером разговор. Что-то мне подсказывает, что богиня села на измену после нашего похода в книжный. — Мы ничего не узнаем наверняка, пока Гейл с ней не поговорит, — вздохнула Лижея, но внутренне порадовалась – это тихая злость в голосе вампира только подтверждала ее недавние мысли. — Так что да, я схожу с ним. И заодно отведу Лирата помолиться Селунэ. Хочешь с нами? — Безумно соблазнительное предложение, дорогая, но я все же откажусь, — шепнул Астарион ей на ухо, пустив по всему телу волну мурашек. — После этой ночи в твоем присутствии я могу думать только об одном… Сомневаюсь, что твой брат оценит голод подобного толка. — Если тебе лень, можешь так и сказать, я не обижусь, — прокомментировала Лижея, оставив легкий поцелуй на его щеке. — Иди отдохни, сегодня был тяжелый день. Я приду к тебе медитировать, когда мы вернемся. — Ах, видишь меня насквозь! — Вампир драматично вздохнул, но в голосе его не было ни единой нотки грусти – одна сплошная комедия. — Как с тобой спорить? Ладно, пойду отдыхать. И да, кажется, ты утром хотела со мной о чем-то поговорить? Лижея мысленно выругалась про себя – глупо было ожидать, что он не услышит ее маленький, до конца не озвученный вопрос. Но вроде бы уже решила все для себя… Решила же, да? — Чуть позже. Когда я вернусь. Астарион мило, почти целомудренно чмокнул ее в губы и вальяжно направился к собственной постели, потягиваясь прямо на ходу. Она заметила взгляд матери, что сидела на другом конце комнат, о чем-то тихо разговаривая с отцом. Но Каэлин не подала голоса – держала собственное обещание. Что ж, ладно. По одной проблеме за раз. Лижея медленно, тихо, чтобы не спугнуть окончание разговора, приблизилась к брату и Анабель. Вблизи распахнутые в безумном интересе глаза маленькой вампирши казались настоящими алыми бездными. Она слушала Лирата, затаив давно забытое дыхание, как будто он открывал ей тайны мироздания. И отчасти это действительно было так. Волшебница смогла уловить последние слова крайне знакомой истории: брат рассказывал Анабель о сотворении мира. О пришествии Шар и Селунэ, об их войне, о рождении Мистрил и о Смутном Времени, что навсегда поменяло расстановку сил среди богов. — … Вот поэтому Троица Мертвых так называется, — закончил Лират, глумливо хихикнув. — И теперь это три придатка из кожи вон лезут, чтобы отомстить всем пантеонам и занять свое «законное», как им кажется, место в системе мироздания. — Я только одного не понимаю… — осторожно протянула Анабель, скосив глаза на луну, что виднелась в окне. — Если Ао создал весь мир, то кто тогда создал его? Он же ведь не мог существовать всегда? Или мог?.. — Хороший вопрос! — Лират одобрительно кивнул. — И уж вряд ли кто-то из смертных когда-то найдет на него ответ. Но вот ты бессмертная – может, у тебя получится! — Ты просто издеваешься надо мной! — Девочка нервно хихикнула и спрятала смущенное лицо в ладонях. Если бы она физически могла покраснеть, наверное, уже вся залилась пунцом. — Отнюдь! — Брат задохнулся истинно театрально, будто она нанесла ему какое-то ужасное оскорбление. — Да разве я позволил бы себе издеваться над женщиной?! Тем более, такой красивой… Ай! Лижея с силой поджала губы, лишь бы только не рассмеяться, когда с карниза точно в макушку эльфа прилетела острая кость. Тесса выдержала его недовольный взгляд, даже не двинувшись: злобно сощурилась и предупреждающе шикнула на нерадивого обожателя. Кажется, Лирата пора было спасать от этих острых, но далеко не вампирских когтей… — Кроме шуток, вопрос и правда очень хороший, — подала она голос, переводя взгляд на смущенную Анабель, которая завернулась в свою большую пижаму еще сильнее прежнего. — Считается, что у Ао есть Отец, но кто он и кем является в сути сам Ао – доподлинно неизвестно. Более того, нужно понимать, что законы созидания чего-либо действовали всегда, вне зависимости от времени: ничего не появляется из ниоткуда и не уходит в никуда. Ао не создавал нашу вселенную из пустоты, вероятнее всего, он ее на чем-то основал. И это еще не говоря о том, что помимо нашей вселенной существует множество других – Ао просто защищает нас от внешнего вмешательства. Можно предположить, что сам он родом откуда-то извне. — Ну вот что ты наделала?! — тяжело вздохнул Лират, показав на исказившееся полным непониманием и шоком лицо Анабель. — Я же просто пытался упростить! Нельзя ведь так все сходу вываливать! — Да? — светским тоном поинтересовалась Лижея. — А мне ты, помнится, говорил, что нужно принимать правду такой, какая она есть. — Ну это другое! — Лират театрально всплеснул руками. — Я тебе это сказал, когда твой хомячок умер! — Он не «умер». Ты его убил всплеском дикой магии. Я это до сих пор помню. — Да сколько я еще буду за это извиняться?! — не выдержал брат. — Это вышло случайно! Я же говорил: упала ваза с полки, разбилась, я обосрался, полыхнуло все вокруг! Ну не контролирую я это, ты же прекрасно знаешь! Конечно, она прекрасно знала. Брат унаследовал магический дар материнского рода, наверное, в самой извращенной форме из всех возможных. Дикую магию нельзя контролировать полностью – этому даже не учат, бесполезно. Это связь с Плетением не на уровне сознания, а на уровне чувств и ощущений. Она лишена рацио, отзывается на любые сильные волнения, на порывы сердца. Исходит из глубины души, где рождаются самые сильные эмоции. И несмотря на всю поэтичность, такая сила – больше проклятие, чем дар. Единственный способ держать ее в узде — владеть собственным сердцем, сдерживать эмоции и сохранять спокойствие, даже когда это практически невозможно. Лирату пришлось этому выучиться, у него не было выбора. Ведь в детстве он несколько раз чуть не сравнял родительский особняк с землей во время панических истерик. Но смотря на то, как Анабель со веселыми демонами в глазах наблюдает за их перепалкой, она просто не могла не поддеть брата по этому поводу. — Я вообще за тобой пришла, — усмехнулась Лижея, скосив взгляд на Лирата. — Ты же хотел сходить в Киот. — Да, точно, уже забыл совсем. Миледи, прошу меня простить, — вампир шутливо поклонился Анабель с широкой улыбкой, — вынужден откланяться. — Но прежде чем мы пойдем, я бы хотела кое-что тебе отдать, Анабель. Зажатый в ладони маленький предмет коротко полыхнул ярким светом Плетения и моментом поднялся в воздух, развернувшись в свой истинный размер. В руки волшебнице упал могильным холодом тяжелый посох. Оружие, отлитое из металла, украшенное витиеватыми бороздами, с навершием в виде большой, угрожающей летучей мыши. Это был тот самый посох Касадора. От которого Анабель шуганулась, словно от яркого луча солнечного света. — Я-я не буду э-это брать! — заявила она, от неожиданности и испуга аж снова начав заикаться. — Э-это плохая вещь! — Вещь не бывает плохой или хорошей, — покачала головой Лижея, аккуратно присев на край постели рядом с вампиршей. — Это всего лишь инструмент. Важно то, как ты будешь его использовать. Она не покрыта порчей и не сделает из тебя злобное чудовище. Это просто посох, который принадлежит тебе по праву. — Мне он не нужен, — мрачно заявила девочка, с отвращением взирая на пугающее навершие. — Мне не нужно ничего, что с ним связано. Тем более… Я не умею с такими штуками обращаться. — В обращении с посохом нет ничего сложного. Я тебя научу. Или Гейла попросим. И ты не должна связывать его с Касадором, потому что этой связи не существует. В посохе от него ничего не осталось, теперь это просто оружие. Но что тебе действительно нужно сделать, так это научиться управлять и направлять собственную силу. Для этого посохи и существуют – они сжимают потоки Плетения вокруг тебя, не дают им расползаться в стороны и обращаться в хаос. Магам-новичкам они очень полезны, как и опытным. Я до сих пор такие использую, хотя колдую дольше, чем себя помню. — Она права. — Голос Тессы раздался с высоты карниза и почти сразу привлек к себе общее внимание. Взгляд Анабель, растерянный и почти умоляющий, метнулся к приемной матери, но встретился лишь со строгими зелеными глазами. — Никогда не отказывайся от хорошего оружия, особенно – если предлагают обучить с ним управляться. — Но Тесса..! — Не позволяй мертвому койоту-падальщику и дальше портить тебе жизнь! — шикнула на нее табакси. — Будешь бежать от каждой его тени – никогда ничему не научишься. Мир полон опасностей и острых когтей – ты должна уметь себя защищать. Единственный способ научиться правильно свежевать медведя – это убить медведя. Ты уже сделала это. Так не сдавай теперь назад, когда осталось с него только шкуру содрать. Своеобразное объяснение, конечно, но суть Лижея уловила. Кажется, Анабель тоже, и мнение приемной матери в ее картине мира стояло куда выше собственных страхов. Она аккуратно взяла посох из рук Лижеи и положила его себе на колени, рассматривая с осторожным скепсисом. И даже охнула от неожиданности, когда дотронулась пальцами до навершия. — Там… Там внутри что-то есть, — тихо проговорила девочка, испуганно уставившись на Лижею. — Я чувствую… — В посохе сокрыто заклинание Увядания, — кивнула волшебница. — В него вложили магические слова и зачаровали, запечатав внутри. Это делается, чтобы маг, не знающий сложного заклятья, смог использовать его в бою. Я научу тебя его освобождать. — И все равно… — прошептала Анабель, противно поморщившись. — Я не хочу иметь ничего общего с ним. — У тебя нет с ним ничего общего, — вдруг подал голос Лират, который до этого момента только слушал этот тяжелый разговор. Он пожал плечами и постучал костяшкой пальца по навершию посоха: — Лижея права, это всего лишь инструмент. Вещь. Бездушная. Без характера, без грехов, без помыслов. Ты же не откажешься от хороших сапог, только из-за того, что их успел немного поносить убийца? Какая разница, кто ими владел? Они же не виноваты в его преступлениях. Главное, что сапоги хорошие и ноги в них не промокнут. Здесь то же самое. Имеет значение только то, как ты сама будешь посох использовать. — А вдруг Астарион расстроится, увидев его? Если это будет напоминать ему о плохих днях?.. Может, лучше его убрать? — Это проблемы Астариона, — скептически фыркнула Тесса со своего места. — Любой взрослый кот должен уметь приручить страх, чтобы выжить. Если он не может – это сугубо его проблемы, и племя в этом не виновато. Положа руку на сердце, Лижея вообще не считала, что Астариону будет дело до этого посоха. Он не придал большого значения даже появлению Анабель у них в комнатах, а она, учитывая внешнюю схожесть с отцом, куда большее напоминание о Касадоре, чем магическое оружие. Вампир просто не обращал на девочку никакого внимания, несмотря на ее робкое желание с ним подружиться. Может, это и было немного нечестно – все же Анабель в его личном кошмаре не виновата, но навязывать любимому ее общество Лижея бы точно не стала. Не заставлять же его, в конце концов. Тем более, Лират, кажется, серьезно вознамерился удовлетворить ее потребность в общении… — Подумай об этом, пожалуйста, ладно? — аккуратно попросила она Анабель, с улыбкой заглянув девочке в глаза. — Завтра вечером смогу дать тебе пару уроков. А мы пока пойдем – лучше не затягивать, всем ведь скоро спать ложиться.

***

Пока они с братом и Гейлом проходили по темной улице города, быстро приближаясь к Киоту, Лижея не могла выкинуть из головы взгляд Анабель, которым та на нее смотрела. Испуганный, отрицающий, робкий… Сможет ли она хоть когда-то жить нормальной жизнью? Хотя бы относительно. Касадора больше нет, бояться ей нечего, но Анабель все еще безумно мало знает об этом мире. Возможно, еще меньше, чем когда жила в собственной реальности за стенами родительского дома. Лижея не могла избавиться от странного чувства неправильности: Касадор изначально ведь не был чудовищем. Он был просто измученным отцом, готовым пойти на что угодно ради своего ребенка. В отличие от Астариона или других отродий, которых он заманивал в свои когти полуправдой и фальшивыми обещаниями, сам Касадор выбрал такую жизнь. Он прекрасно осознавал в самом начале своего пути – тот закончится катастрофой. Сознательно превратил себя в монстра, загубил свою душу, обратился в чудовище во плоти, не знающее сострадания и милости. И все это ради того, чтобы спасти дочь. Лижея не могла понять, как вообще относиться к такому поступку. С одной стороны, это даже восхищало – не каждый смертный так далеко зайдет и ради собственного ребенка. А с другой – абсолютно точно того не стоило. Касадор загубил столько невинных душ, лишил будущего, настоящего и прошлого не только отродий, но и их семьи. И все это ради одной единственной жизни. Жизни, которая Анабель, возможно, изначально была и не нужна. И теперь бедная девочка тащит на себе груз ответственности за преступления отца только по факту кровного родства, хотя не имеет к ним абсолютно никакого отношения. Если судить по записям вампирского лорда, такой мягкий темперамент и добрый нрав Анабель могла унаследовать от собственной матери. Только вот как она могла сохранить его в посмертии, учитывая сильное влияние вампиризма на саму личность? Наверняка это как-то связано с тем, что изначально у Анабель никакой личности и не было… Может, невозможно осквернить то, чего не существовало? Девочка формировалась практически с нуля уже после обращения, когда вампиризм изменил структуру ее мозга. Долгие годы она знала только одно – Касадор опасен, он будет пытать ее, запрет и заставит убивать, если она попадется. У нее не было даже мысли о том, что она может его одолеть. А если единственный знакомый «человек» – столь сильная угроза, с чего бы ей считать, что остальной мир будет менее кровожданым? Жестокости и цинизму, наверное, неоткуда взяться… — О чем думаешь, попрыгушка? — Лират с улыбкой толкнул ее в бок, когда они уже подходили к дверям Киота. Брат выглядел очень воодушевленным. У него моментом улучшилось настроение, когда он завидел храмовые шпили вдалеке. Кажется, Лират даже взял с собой мешок с подношениями, которые успел заранее приготовить. Предстоящий разговор с Селунэ явно вселял в него радость. В отличие от Гейла. Встреча с Мистрой начинала пугать его все сильнее с каждым пройденным шагом. В конце волшебник уже просто волочился следом за ними, и Лижее пришлось взять его под руку, чтобы хоть немного утешить. Но у самых дверей он наконец смог взять себя в руки. Даже вызвался самостоятельно поговорить с настоятелем, убедить его лично открыть храмовые двери и пустить Лирата внутрь. Как именно – Гейл уточнять не стал. — А, да я так… — Лижея потерла лоб, глубоко вздохнув. — Обо всем и ни о чем одновременно. Об Анабель немного. — Она сказала, что ты ее спасла, — улыбнулся брат, и в его взгляде Лижея легко смогла прочесть очевидную гордость. — Что если бы не ты, она бы никогда не решилась взглянуть в глаза своим страхам. — Почему-то в этих историях она всегда умалчивает о своем вкладе. Она сама нас спасала несколько раз в теневых землях, даже когда мы могли ее раскрыть. А битва с Орин… Я вообще не знаю, чем бы она закончилась, если бы Анабель не прикончила баалистов и не прервала их ритуал. Она очень смелая, когда это нужно. К слову говоря… — Лижея сузила глаза и посмотрела на брата, который тут же отступил от нее на шаг – сразу понял, о чем пойдет речь. — Вот твой интерес к Анабель, он… какого рода? — Самого лучшего, разумеется, — бодро и уверенно отрапортовал эльф. — Я серьезно, Лират. Понимаю, правда, понимаю, что ты соскучился по общению… разного толка и тебе хочется отвлечься, почувствовать себя снова живым, но Анабель не лучшая кандидатура для таких развлечений. Она очень наивная и любое чувство в свою сторону воспримет всерьез. Не разбивай ей сердце, ей и так от жизни очень сильно досталось. — Какого ты обо мне плохого мнения, Лижея. — И ты прекрасно знаешь, почему. — Волшебница строго посмотрела на брата. Лират натужно выпустил воздух изо рта и почти неловко шоркнул ногой по каменной кладке храмового крыльца, подняв взгляд на убывающую луну. Он молчал. Достаточно долго для такого стремительного разговора. Подбирал слова? — Я не буду притворяться идиотом и делать вид, что не понимаю, почему ты говоришь мне такие вещи, — начал он наконец. — Но никаких скрытых и гнусных намерений у меня правда нет, я тебе клянусь. Я… Я просто сам не знаю, что со мной. И что я чувствую. Анабель красивая и милая, это правда. Но мне… жаль ее. Правда. Искренне. Больше, чем себя, и больше, чем Астариона. У нас хоть когда-то была нормальная жизнь, и она еще может вернуться. А у нее нет ничего и никогда не было. Касадор про нее трепался, когда пытался навязать мне мысль о том, что я – ничтожество, не сберегшее свою сестру. Я никогда ему не верил и правильно делал, но такого папашу вообще никому не пожелаешь. Просто… я подумал, может, Анабель нужен хоть кто-то? — Ну, «кто-то» у нее есть, — возразила Лижея, пытаясь не выдать собственного испуга от слов брата про издевательства Касадора. — Тесса, например. — Не одно и то же. Тесса не научит ее быть человеком в обществе, она научит ее быть дикой табакси. Это может быть полезно на случай опасности, но не жить же теперь Анабель в лесах отшельницей. Короче, нет у меня каких-то там конкретных намерений. Поживем – увидим. Главное, чтобы дожили. Стоило признаться, в словах брата был определенный смысл. Интегрироваться в общество, будучи абсолютно пустым листом, Анабель действительно будет очень сложно. Уж вряд ли она захочет заделаться вампирской леди и править во главе какого-то ковена, разве что совсем от отчаяния. Но до него не хотелось бы доводить. И что еще больше настораживало – Лират и правда никогда не говорил о своих любовных похождениях вот таким тоном. Неуверенным, почти робким, перебивчивым. Либо он говорит правду и его интерес основан на обычной эмпатии, либо… его чувства к Анабель куда глубже всего, что он раньше испытывал к женщинам. — Заходите. На пороге Киота совершенно неожиданно возник настоятель с теплой улыбкой. Лижея сразу узнала его – этот тот самый гном, которого она уже здесь встречала: заходила в храм почти сразу после прибытия в нижний город – хотела немного посидеть в тишине. Настоятель не выразил ни единой толики подозрения. Что бы Гейл ему ни изложил – это сработало. А может, просто сказал правду. Это тоже бывает поистине действенно, когда имеешь дело с хорошими людьми. С чувством тяжелого волнения она наблюдала за тем, как Гейл приблизился к статуе Мистры. Камень буквально дышал Плетением – она ощущала это так же явственно, как собственные руки. Не было сомнений – Мистра уже ждала его на своем плане. Лижея моментом задушила в себе завистливое любопытство, но не могла отрицать – ей бы тоже хотелось посмотреть на свою богиню и ее владения во плоти, не умирая при этом. — Ну что, ты готов? — спросила она у волшебника, когда тот замер у статуи, не решаясь установить связь с порталом. — Не знаю, — честно признался Гейл, повернувшись к ней. В глазах у него читалась настоящая паника. — Как ты думаешь, что мне ей сказать? Я целую речь составил за годы затворничества в Глубоководье, даже несколько. Но от последнего напутствия не откажусь… — Тебе бы для начала выслушать то, что она скажет, — резонно заметила волшебница. — Но если правда нужен мой совет… Признай свою ошибку, Гейл. Признай, что был не прав, вырази готовность исправить ошибку вместе с нежеланием умирать, это делая. Потому что это несправедливо. И искупления в этом нет, я уверена, что Мистра и сама это знает. Волшебник лишь коротко кивнул и снова повернулся к статуе, в следующую секунду растворившись в плотном тумане Плетения. Киот погрузился в тишину. Она слышала лишь тихое шуршание бумаги – настоятель перекладывал свитки на закрытых полках – и едва уловимый ухом голос Лирата. Брат стоял на коленях перед статуей Селунэ и, почтительно сложив руки, тихо молился. Пока Лижея говорила с Гейлом, он успел разложить на алтаре свои подношения. Наверняка он все их забрал из дома, когда ходил к родителям. Там стояло очень много его собственных воспоминаний: его деревянная лошадка – детская игрушка, которую когда-то давно мать зачаровала, потому что Лират очень хотел ее сохранить; листы бумаги, на которых были видны росчерки карандашей – его неудачные попытки научиться рисовать; школьные тетради; мешочек с виднеющимися медяками – как символ того давнего «преступления», когда он поскупал все лавки сладостей в городе; даже какой-то странный боевой молот, истории которого Лижея не знала. Она не помнила, чтобы у брата было оружие, тем более – такое необычное. На молоте были выгравированы знаки Селунэ, но Лижея не чувствовала от него никакой энергии. Зачем клеймить божественным знаком обычный металл? Или это что-то условно коллекционное?.. В любом случае, Лират явно принес на алтарь богине всю свою жизнь. Почти буквально. Удивительно, что он так просто расстался с этими вещами, ведь Лижея до сих пор помнила, как он дорожил лошадкой… Даже при всей своей любви к сестре, не отдал игрушку маленькой попрыгушке, когда та очень просила. Игрушка была дорога ему как память об ушедшем детстве и беззаботной юности… Но он провел сто лет в рабстве, в мучениях и голоде. Лижея до сих пор так и не поняла, как именно это на нем отразилось, но подобный опыт может заставить переосмыслить всю свою жизнь. Может, теперь эта лошадка больше напоминает ему о потерянном солнце и вкусном мороженом, чем о любви родителей и собственном звонком смехе… Лижея аккуратно опустилась на деревянный стул прямо у входа в Киот и прикрыла глаза, слушая тихий шепот брата и завывающий ночной ветер снаружи. Здесь было спокойно – поистине спокойно. Пусть она не пришла молиться и даже не принесла Мистре даров, все равно напряжение последних трех месяцев отпустило хоть ненадолго. Наконец, тишина. Не давящая, как в теневых землях. Не пугающая, как в самом начале начале пути, около Изумрудной рощи. И не таящая опасности, как в лагере рядом с яслями. Просто тишина — спокойствие ночи, которое было ее домом и утешением последние сто лет. Удивительно, как быстро она успела забыть это чувство… Сколько всего уже случилось и сколько еще должно случиться, но сейчас Лижея больше всего на свете хотела бы оказаться где-нибудь в горах или под сенью огромных деревьев. Там, где тишина и покой. Там, где нет никого и ничего, кроме природы. Где есть только она, земля под ногами и… Астарион. И чтобы в душе жило спокойствие – знание, что с друзьями и родными все хорошо. Что они в безопасности и счастливы. Этот порыв, эта внутренняя мольба, которой заливалось сейчас все ее естество, наверное, и было ответом на вопрос отца. Вряд ли теперь Лижея сможет жить так же, как жила когда-то давно. Весь век она тайно от себя самой желала вернуться домой, но невозможность этого изменила все. По дороге сюда она боялась и желала вернуться в родной город одновременно, но, оказалось, жить здесь совсем не хотела… Теперь, кажется, она отлично понимала Хальсина. За последние сто лет природа стала ее домом, а городские стены только сжимались кольцом на горле. Во всяком случае, в данный момент. Волшебница приоткрыла один глаз, пытаясь сбросить с себя это печальное наваждение – нельзя сейчас расклеиваться. Вообще никак. Лират все еще молился, а Гейл не успел вернуться. Она видела, как двигаются губы брата, но он теперь говорил совсем не слышно. Только лицо его уже не было таким блаженным и спокойным, на нем залег отпечаток боли и настоящей злобы. Наверняка делился с богиней тем, что пережил за последний век… Возможно, ей это показалось, но Лижея была уверена, что ощутила короткую вибрацию от статуи Селунэ, под которой сидел Лират. Та пробежалась по всему помещению, взволновав даже настоятеля – он удивленно обернулся себе за спину. Пробежалась и вернулась обратно, исчезнув аккурат рядом с фигурой брата. Это было… странно. Как мимолетное дуновение ветра, как маленький лучик солнца, что упал на лицо и почти сразу исчез. Лират даже не дернулся – он, кажется, ничего и не заметил, увлеченный молитвой. Чем бы оно ни было, боли брату точно не причинило. Может, и правда Селунэ его услышала… С храмовых свечей накапал еще один тонкий слой воска, пока Лижея сидела в тишине. Гейла все еще не было видно: пусть время на плане Мистры течет иначе, но даже по здешним меркам он уже задерживался. Лират наконец открыл глаза и распрямился. В последний раз сложил руки перед собой и закончил собственную молитву хорошо знакомыми Лижее словами: — Да восславится лунный свет в каждом, на кого падает взор твой, Великая Матерь. — Ну ты как? — аккуратно спросила волшебница, положив руку брату на плечо, когда он отошел от статуи на несколько шагов. — Знаешь… лучше, — резюмировал Лират, размашисто проведя ладонями по всему лицу, словно пытался привести себя в чувство. — Может, это и самовнушение, но я… я как будто почувствовал объятия Лунной Девы. И стало легче… На последних словах голос у брата почти сорвался. Было такое ощущение, что он сейчас просто заплачет. Была ли рядом с ним Селунэ или нет, но напряжение его отпустило хотя бы частично и наружу полезли давние, запертые эмоции. Лижея ничего не сказала – просто заключила Лирата в крепкие объятия, стараясь согреть его ныне холодное тело собственным теплом. Она чувствовала коварную дрожь в его теле, которая выдавала с головой. Эльф уткнулся носом ей в макушку и с силой кусал губы, сотрясаясь от маленьких спазмов рыданий, что выходили из него вместе с эфемерными слезами… Брат не сразу смог взять себя в руки. Он стоял так какое-то время, пока его тихий стон не ознаменовал прожитое наконец облегчение. — Так, ну все хватит, — сказал он негромко, отстранившись от Лижеи и шмыгнув носом, скорее, по привычке. Лират потер глаза, будто чувствовал там несуществующую влагу. — Пора заканчивать этот театр одного актера, пока я тут чего-нибудь не взорвал случайно… Вампиризм ничего с этой фигней не делает, знаешь ли. Проверено опытом. Пару десятков раз я так Касадору жопу подпаливал. Весело было, ублюдок вообще на своих ошибках не учился. Лижея невольно вздрогнула от ужаса. Стоило представить, что должен был Касадор делать с ее бедным братом, чтобы спровоцировать у него выброс дикой магии не один и не два раза, так сразу становилось плохо физически. Но прежде чем она успела погрузиться в пучину этих безумных догадок, Лират крепко поцеловал ее в щеку, выдергивая из мрачных мыслей. — Не думай об этом, попрыгушка, — усмехнулся он, аккуратно поправив пучки волос у нее на голове. — Все уже прошло. Вот он я, здоровый и относительно живой. А со всем остальным разберемся. Лижея хотела было еще что-то сказать, что-то спросить, попросить брата с ней поделиться или хотя бы перестать делать вид, что все хорошо. Но не успела даже мысль в голове сформировать. Она не поняла, откуда вдруг взялся посреди ночи такой яркий свет. Рефлекс сделал свое дело – она моментом задвинула Лирата себе за спину и почти сложила его пополам, закрыв от вспышки собственной тенью. Брат, кажется, не успел даже испугаться. Всполох белого золота, что родился на алтаре Селунэ, возник и исчез в одно мгновение. Все подношения Лирата, кроме странного молота, исчезли. От оружия энергия света поползла практически волнами! Селунэ приняла подношения… буквально. А вместо них вспышка света оставила на камне какую-то странную белую ткань. На несколько тресков свечи все замерли в молчаливом изумлении. Настоятель, Лират, она сама… даже Гейл, который вернулся от Мистры абсолютно незаметно, застыл около статуи богини, огромными глазами взирая на такое явление. Это что сейчас вообще было?.. Лират медленно поднялся и аккуратно, не отводя взгляда от статуи Селунэ, приблизился к алтарю, почти робко дотронувшись до ткани. Развернул ее, взяв дрожащими руками. Это была накидка. Точнее, нечто похожее на короткое белое болеро без рукавов, скрепленное брошью в виде классического знака Селунэ. И что самое интересное – Лижея чувствовала от вещи божественную энергию, хоть и не могла ее разобрать. — Что это такое?.. — шепотом спросила волшебница, не имея понятия о чем говорит: о накидке, о молоте, о явлении или обо всем вместе. — Я не уверен… — отозвался брат негромко, разглядывая и ощупывая ткань со всех сторон. Кажется, ему эта вещь открывала куда больше о своем предназначении. — Но догадываюсь. Лират аккуратно расположил ткань у себя на плечах, закрепив ее брошкой. Она села… странно. Так четко и плотно, как будто была доспехом, а не обычной белой накидкой. Вроде ничего не произошло. Никаких всплесков энергии, как будто самый обычный предмет одежды. Но Лижея едва не вскрикнула от ужаса, увидев с какой решимостью брат потянулся за собственным молотом. — Ты что..?! Нет, не трогай! Это же святое… Она осеклась в то же мгновение, как ладонь Лирата сомкнулась на молоте. Он не вскрикнул, не отшатнулся, не выронил его. Вампир держал рукоять абсолютно спокойно и с непоколебимой уверенностью во взгляде. Он не сдерживал боль, а бледная кожа на его руке даже не начинала дымиться. Это… — Лунная Дева даровала мне свою милость… — произнес Лират почти с благоговением, снова подняв взгляд на статую. Он отложил молот на алтарь и снова встал на колени, сложив перед собой руки. Прочитал благодарность божеству от начала до конца, не поднимая взгляда. И лишь только закончив, обратился к сестре: — И я знаю, для чего именно. — В глазах вампира больше не было потерянности, страха и печали. Теперь там властвовала только решимость. Куда более мрачная, чем Лижея могла от него ожидать. — Твои друзья рассказали мне про Шэдоухарт и ее трагедию. И про то, что она уже больше недели пытается отыскать храм Шар, спрятанный в городе. Я знаю, где он находится.

***

Лижея не могла точно сказать, что чувствовала, смотря на своего брата, что прямо сейчас наслаждался долгожданными солнечными лучами на крыльце Эльфийской песни. Не отводя взгляда, она наблюдала за его лицом, наполненным чистой безмятежностью. В лучах сияла и брошь, что крепко держала на его плечах такой драгоценный подарок Селунэ… А сама Лижея застыла в тени навеса, не в состоянии до конца поверить в произошедшее и полностью осмыслить его. Она все прокручивала и прокручивала в голове окончание вчерашнего дня… Они вернулись в таверну, так и не отойдя от изумления и шока, что пережили в Киоте. Гейл был настолько заворожен даром Лирата, что чуть не забыл сообщить Лижее о разговоре с Мистрой. Вспомнил об этом уже по дороге. К счастью, эта встреча принесла хорошие новости. Пусть сначала Гейл и не смог до конца с собой совладать, но потом Мистра все же поведала ему о том, каким именно образом он заполучил эту сферу себе в грудь. Чем именно являлась та частица магии, которую он пытался постичь и вернуть ей. Она назвала ее Карситским Плетением. Название величественное, но вовсе не отражает сути этой порченой силы. Это часть магии, которая так и не родилась до конца. Она образовалась в тот самый миг, когда Карсус достиг божественности, но оборвалась вместе с его смертью мгновением позже. Так и осталась незавершенной, порченной, неправильной. Эта магия ничего не дает, она только пожирает. Бесконтрольно, без жалости и разбора. И Гейл, сам того не желая, выпустил эту чернь на свободу… А она воспользовалась возможностью: сожрала весь его магический потенциал и сожрала бы его самого, если бы только Мистра все эти годы не кормила сферу истинным Плетением в попытках не допустить ее роста. И, вероятно, отсрочить гибель Гейла. Волшебник и сам не имел понятия о природе этой силы, а сказанное Мистрой его ужаснуло. Кажется, в этот момент он в полной мере осознал, что именно натворил и какую чуму едва не выпустил в мир. Пообещал Мистре вернуть корону Карсуса ей, когда Старший мозг будет повержен. И вот с этим планом Лижея полностью согласилась. Он нравился ей куда больше, чем идея вручить этот артефакт хитрому дьяволу… Хотя Рафаилу такой исход точно не понравится. Гейл осторожно намекнул, что его не было так долго, потому что у них с Мистрой состоялся разговор еще о чем-то. О чем-то более личном, ибо он не стал вдаваться в подробности. Лишь тихо кашлянул и отвел взгляд, стараясь съехать с темы – Лижея не стала настаивать. Вот это уже точно ее не касалось. Больше ничего добавить к своей пространной речи маг так и не решился. То ли решил не доводить это до чужих ушей, то ли просто осознал, что Лижее сейчас было не до его любовной драмы. Только почему-то всю дорогу очень внимательно вглядывался в Иггдрасиль на ее лице… По возвращении в таверну Лират почти сразу направился к Шэдоухарт – пришлось даже ее разбудить, жрица давно легла отдыхать. Лижея уже успела заметить – она в последнее время очень много спала. Подруга стала крайне немногословной с тех самых пор, как Шар отвергла ее и бросила в полном одиночестве. Пусть Селунэ и даровала ей свою силу исцеления, не позволила повиснуть обузой на плечах друзей, но это вовсе не означало, что богиня могла исцелить душевные раны. Это очень больно – терять то, во что ты искренне верила. И еще больнее – понимать, что божество, которому ты поклонялась столь беззаветно и преданно, просто использовало тебя как жертвенного агнца для демонстрации собственного превосходства и мощи. И это еще не говоря о том, что похитив ребенка Селунэ, Шар нарушила свою же догму о добровольности учения! Уж вряд ли Ао погладит ее за это по голове… Он очень не любит, когда боги выходят за рамки ими же установленных правил. Лижея пыталась с ней поговорить. Несколько раз подходила, заводила беседу о чем-то отстраненном, старалась понять, что именно жрица чувствует. Но Шэдоухарт никогда не отвечала. Только вечно оглядывалась через плечо, постоянно молчала и очень много спала. Заваливалась в постель почти сразу после того, как они все возвращались в комнаты после очередного тяжелого дня. Иногда забывала даже поесть. Верные признаки очень сильного стресса. С которым точно не помогало справиться бесконечное давление и постоянная опасность. В какой-то момент Лижея перестала пытаться. В конце концов, нельзя помочь кому-то насильно. Лишь пару раз жрица заводила короткие разговоры с Эйлин и Изобель, но они все заканчивались ничем. Шэдоухарт хотела остаться наедине со своим испытанием – как делала это всегда. Возможно, так ей было проще. И это желание нужно было уважить. Но сейчас у них появился наконец шанс положить всему этому конец и вывести подругу из мучительного состоянии кататонии собственной души. И смотря в ее глаза, полные надежды, решимости после разговора с Лиратом, Лижея не смогла заставить себя сказать «нет». Все же… если это большой храм, там можно найти оружие и полезные артефакты для битвы с Горташем. Волшебница понятия не имела, откуда Лират вообще узнал о существовании шаритского убежища во Вратах. Но, наверное, не стоило этому удивляться. Он всегда был преданным служителем Селунэ и, хоть и не являлся жрецом, действовал в интересах своей богини, когда была возможность. В битве с Саревоком Анчевом более ста лет назад Лират защищал горожан с именем своей богини на устах. Каэлин как-то всего один раз ей проговорилась, что брат даже сражался во имя Селунэ с шаритами. Только потом сразу замолчала и как-то очень быстро съехала с темы. Возможно, не хотела волновать тогда еще совсем молодую Лижею, но сейчас волшебница прекрасно понимала – в этом нет ничего странного. Защищаться от нападок Шар служителям Селунэ приходилось довольно часто, если не сказать – постоянно. Лират мог найти «змеиное гнездо», чтобы знать, откуда придет опасность. Астарион уже крепко спал, когда они вернулись – так и не дождался ее. Он, видимо, тоже отсыпался после смерти Касадора за все ночи, проведенные в кошмарах и страхе. Но это было даже к лучшему. К разговору, что она обещала вампиру, точно не была готова. Волшебница погрузилась в беспокойный транс, обнимая любимого, и даже там видела только своды селунитского конклава, куда Лират часто ее водил в детстве… Утром же она впервые за долгое время увидела, как Шэдоухарт подскочила с постели чуть ли не на заре. Сразу начала собираться, почти всех перебудила, вызвав у Лаэзель очередной приступ раздражения своими метаниями. Впрочем, гитьянки злобу быстро умерила, когда узнала истинную причину такого поведения. Она больше ничего не спросила и не уточнила – только укрыла малыша потеплее, оставив подле него грелку, и встала в полном обмундировании на выходе из комнат, чем вызвала у жрицы благодарную улыбку. Кажется, они и правда смогли прийти к взаимопониманию – особенно сейчас, когда разделяли такие похожие трагедии. Карлах и Гейла не пришлось долго уговаривать. Волшебник и так был в курсе всего, а тифлинг всегда стояла горящей стеной за собственных друзей. Лират приклеился к дверям чуть ли не одновременно с Лаэзель. То, что он вознамерился разорить шаритское гнездо, удивления не вызывало. Особенно после того, как эти верные рабы своей богини совершили такое преступление против Селунэ и ее почитателей. Большей неожиданностью стала решительность Анабель выступить в этот поход вместе с ними. Вампирша сорвалась с места почти сразу, как только узнала, что Лират там будет: — Если это обитель темной богини, то я вам пригожусь! — с запалом проговорила она, решительно сжав свои маленькие кулачки. — Я триста лет в темноте прожила. Ни один жрец не сможет меня запутать и ослепить. — Это другая тьма, Анабель… — неуверенно выдавила из себя Шэдоухарт. Жрица была явно благодарна вампирше за порыв, – возможно, не осознавая, что девочка хотела пойти вовсе не ради нее – но точно не собиралась подвергать неопытную подругу опасности. Всегда признавала – Анабель и так ужасов натерпелась, хватит с нее. — Она права, — вставил Лират, взглянув на девушку с беспокойством. — Не пойми неправильно, никто тут в тебе не сомневается, но тьма Шар – это не канализация. Она вязкая и хищная, словно злобное существо со своей волей. — И все же Анабель совершенно спокойно ходила по теневым землям, — резонно заметила Лижея. — Нам нужны были свет Селунэ и пикси, Тессе – сила Кошачьего бога, но Анабель тьма не отторгала. В этом… есть смысл. Волшебница вопросительно взглянула на Тессу, но ответ кошачьей воительницы и так был очевиден – табакси уже облачилась в свою новую броню, которую успела раздобыть в городе. Ее скимитары, наполненные божественной сутью, позвякивали в ножнах. — Если котенок показывает зубы, значит он готов охотиться, — одобрительно изрекла Тесса, уверенно положив свою лапу Анабель на плечо. — И продолжать прятать его в норе – удел инфантильных наседок. Я за ней присмотрю, не волнуйтесь. Делайте, что должны. С таким громогласным заявлением не поспоришь. Никто и не стал пытаться. Астарион, хоть и не горел желанием вылезать из кровати, собрался почти сразу, стоило ему лишь кинуть взгляд на взволнованное лицо Лижеи. Смотреть на него, на то, как он улыбается и уверенно встает рядом с ней в момент опасности… Это рождало волну тепла и спокойствия внутри. Наверное, он сейчас был единственным оплотом этих чувств. И прекрасно это понимал. — Я люблю тебя, ты ведь знаешь?.. — шепнула ему Лижея, пока они стояли в углу комнат, обнявшись, и ждали всех остальных. — Ох, дорогая, я сейчас раскраснеюсь на манер невинной дамы, — широко улыбнулся вампир, мягко заправив выбившуюся прядь белых волос ей за ухо. — Конечно, знаю. Очень сложно как-то иначе объяснить всю твою волонтерскую преданность, что ты мне тут недавно демонстрировала. Я тоже тебя люблю. И буду любить еще сильнее, если мы сегодня вечером куда-нибудь улизнем только вдвоем… — Ну как тебе откажешь? — Лижея тихо посмеялась, чувствуя, как на щеках снова расцветает румянец. — Интересно, у нас когда-нибудь будет просто нормальное свидание?.. — А как же наш ужин сто двадцать лет назад?! — Вампир театрально возмутился, смешно надув губы. — Неужели он не считается? — Ну он был сто двадцать лет назад… Можно и повторить, не находишь? — Хм… Можно. Забронируем столик в каком-нибудь месте с хорошим видом. Например… труп Старшего мозга? Я думаю, там нам подадут только отменные деликатесы. — Звучит притягательно. Ради такого определенно стоит пережить сегодняшний день и все последующие. — Ты, как всегда, дорогая, просто чертовски права… — шепнул вампир ей на ухо, растянувшись в довольном оскале предвкушения.

***

Смотреть на Лирата, спокойно шагающего в ярких лучах солнца, было одновременно и радостно, и тревожно. Селунэ преподнесла брату поистине великий дар. И если причина, казалось, лежала на поверхности, то вот цена за такой подарок могла быть непомерной. Селунэ не была первым божеством на их пути, которое косвенно хотело помочь победить Старший мозг: не оставалось сомнений, что перспектива господства иллитидов на этом плане ей тоже не нравилась. А такой верный последователь, как Лират, сохранивший свою веру даже спустя век рабства, мог быть идеальным претендентом на роль носителя ее милости. Особенно в отсутствие Эйлин и Изобель – сегодня утром они сообщили, что отправляются в селунитский конклав. Будут готовить оборону города и служителей Лунной Девы к противостоянию иллитидам. Но только вот… не отберет Селунэ этот дар, когда все будет кончено? Не оставит ли Лирата? Казалось бы, от подобного божества такого не стоит ждать, но Лижея за последние несколько месяцев видела слишком много трагедий, о которых не могла и помыслить раньше. Хотелось надеяться, что у нее уже просто началась паранойя. Чуть больше уверенности в нее вселял отец, что гордо вышагивал рядом с сыном, облаченный в броню с мечом на поясе. Изначально она была не рада его порыву. Да, папа тоже воин, и он не раз это доказывал, когда на город обрушивалась катастрофа, но все же он мог полагаться только на свои навыки и физическую силу. Она пыталась остановить Тамиорна, когда утром он директивно заявил о своих намерениях, но папа лишь спокойно оборвал ее сомнения: — Я понимаю, что ты волнуешься. Но я не буду вам обузой. И не отпущу больше своих детей в лапы чудовищу одних. Надежда на благоразумие Каэлин истаяла сама собой. Мать поддержала отца, сказав, что никто из них не собирается просто смотреть на то, как Лират с Лижеей каждый раз рискуют своими новообретенными жизнями. Мама колебалась, сама хотела пойти, но все же приняла решение остаться в «тылу» вместе с Уиллом, Элтаром, Раэлем, Джахейрой и Минском. Кто-то ведь должен был приглядывать за Йенной, четвероногими друзьями и малышом гитьянки, пока их не будет. Лижея пыталась успокоиться всю дорогу, но чем ближе они подбирались к так называемому Дому Печали, тем сильнее нарастало ужасное, отвратительное предчувствие. Кажется, Шэдоухарт разделяла ее чувства. Жрица, что была крайне бодра с самого утра, снова сделалась мрачной и молчаливой. Лишь крепко сжимала рукоять Крови Латандера у себя на поясе. Как ни силилась, Лижея не могла вспомнить этого неприметного здания на окраине города. Оно стояло здесь достаточно давно, раз даже Лират знал его расположение, но ни в бытие Птичкой, ни советницей она никогда не слышала его названия и не видела даже издали. Возможно, не случайно. Люди, что бесцельно слонялись по мостику над маленькой рекой и наворачивали круги по небольшому саду, очень явственно намекали – они пришли «по адресу». Волшебница попыталась поговорить хоть с одним из них – узнать, не нужна ли кому-то помощь, но так и не смогла добиться от кого-либо внятного ответа. Эти люди едва складывали слова в предложения и находились будто в глубокой прострации, где-то совершенно не здесь, в иной реальности. — Не надо, Лижея, — Лират достаточно быстро одернул ее и мягко отвел за руку в сторону, с болью во взгляде оглядывая несчастных. — Понимаю, что хочется помочь, но это уже невозможно, к сожалению. Их подвергли «лечению», забрали воспоминания. Вот так шариты избавляют сломленных людей от боли – их любимое занятие, которым они очень гордятся. Только всегда забывают упомянуть, что вместе с болью забирают и всю жизнь, оставляя человека белым листом. — «Лечению»?.. — Волшебница невольно скривилась от отвращения. Ни о чем подобном она раньше не слышала, но слово в таком контексте напомнило ей о Малусе Торме. — Подожди, это то же самое, что сделали с Шэдоухарт? — Да. Ну почти. Ей кое-что оставили. Ровно столько, чтобы она продолжала преданно служить Шар и не задавать лишних вопросов, — прошипел Лират, скрипнув зубами от злости. — Так и это и работает. Их вера не выдерживает никакой критики, настолько, что людям приходится память стирать. Чтобы они были не последователями, а рабами. — А ты-то откуда все это знаешь? — Чтобы победить зло, нужно знать его суть, — улыбнулся брат, погладив ее по голове. — Помнишь, я тебе это говорил, когда ты хотела почитать шаритские учебники? Это правильная стратегия. Послушай меня внимательно. Когда мы туда зайдем, не слушай ничего из того, что они тебе скажут. Они многое попытаются сказать, но все – бред. Просто держись за моей спиной, хорошо? — Я не маленькая девочка, Лират! — возмутилась волшебница. — С чего мне внимать шаритской ереси? — Знаю, поверь – знаю. И не оспариваю твой ум. Но мы идем в самое логово тьмы, и мне будет спокойнее, если ты останешься на свету. Лучше бы она поняла сразу, что он имел в виду под этими словами. Мистра ей свидетель, она бы очень многое отдала за то, чтобы отмотать время назад и удержать брата в тот момент. Но осознала уже слишком поздно… Лират что-то сказал Тессе, под крепким доспехом которой маленькой мышкой сидела Анабель. Сказал коротко и внятно, на что табакси лишь кивнула и прикрыла плащом толстый нагрудник. Едва они ступили на порог Дома Печали, девушка, что сидела за стойкой прямо напротив входа, нахмурила брови. Она явно узнала Шэдоухарт. — Рада приветствовать вас в Доме печали, — спокойно и почти довольно изрекла эльфийка, поднимаясь со своего стула. — Хотя, быть может, к тебе это не относится, Шэдоухарт. Мы все гадали, достанет ли тебе смелости явиться сюда и ответить за свои поступки. Я предполагала, что ты предпочтешь трусливо скрыться. Лижея почувствовала, как подругу рядом с ней пробрало дрожью злобы, но та сдержала себя. Лишь выпрямила спину, облаченную в крепкий доспех, и произнесла почти гордо: — Избавь меня от своих ядовитых замечаний – уверена у матери-настоятельницы их припасено для меня не меньше. — Разумеется, — сощурилась служительница. — Но всему свое время. Сначала ты должна подвергнуть себя межеванию сердца. Лишь тогда станет ясно, что нам с тобой делать. — Как предсказуемо… Сдержанные хлопки брата, что вальяжно прошел внутрь под удивленный взгляд служительницы, звучали почти зловеще. Лижея физически могла ощущать ауру опасности, что сейчас исходила от Лирата. И ей это не нравилось. Как и пораженной Шэдоухарт. Как и шаритке, что невольно отступила от странного эльфа на пару шагов. — Ничего вы сделать не можете без своей тщательной подготовки, — вздохнул Лират притворно разочарованно, устроив руки на бедрах. — Даже поговорить по душам не способны. Все вам нужно спрятать, исказить, очернить, прежде чем хоть что-то предпринять. Жалкое зрелище. — Селунит в Доме печали? — криво усмехнулась служительница, но Лижея успела заметить, как она сжала в ладони древко посоха у себя за спиной. — Какая неожиданность. Неужели ты пришел избавиться от света, что причиняет невыносимую боль? — Ох, как пафосно… — Лират растянулся в широкой улыбке, подойдя к стойке почти вплотную. — Меня каждый раз удивляет, какого отвратительного и низкого мнения вы о любой вере, кроме своей. Наверное, поэтому вас никто и не любит… Но ты особо не волнуйся, мои намерения куда более прозаичны. Что случилось в следующее мгновение, Лижея даже спустя много свечей не могла себе объяснить. Казалось, все было хорошо, за исключением напряжения, витавшего в воздухе плотным туманом. Никто не успел ничего понять. Никто не успел ничего сделать. Она видела легкую улыбку брата, моргнула один раз и успела заметить лишь то, как он сорвал с пояса тот самый молот. А потом… Просто с неимоверной силой проломил девушке череп. Кровь брызнула фонтаном во все стороны, заставив всех отскочить назад. Раздался оглушительный крик стражи. Лират даже не дрогнул, одним четким движением сломал грудину бегущему к нему скальному гному. Метнул молот прямо в лицо одному из стражников, который показался в проеме входной двери за спиной у Лижеи. Сильным рывком он задвинул сестру себе за спину и перехватил за руку еще одного стража. Поднял его в воздух вместе с копьем, будто тот весил не больше мешка. С яростным криком кинул его прямо в двух служителей, что спешили на помощь. Оглушительный удар о жесткую каменную кладку вырубил всех троих одномоментно. Отец среагировал быстро – вылетел на крыльцо черной вспышкой и тремя четкими ударами меча проткнул головы всем пораженным. — Вот и не подеремся, получается, — как ни в чем не бывало заявил Лират, вытирая кровь с молота какой-то подобранной тряпкой. — Спасибо, папа. — Ладно, вот это было очень неожиданно. Эффектно, но неожиданно, — прокомментировал Астарион, пытаясь как-то оттереть куски мозга служительницы с собственных волос: он стоял прямо перед Лижеей и принял основной «удар» на себя. — Но ты можешь в следующий раз поаккуратнее?! Знаешь, как тяжело внутренности из волос вымывать?! — Извини, друг мой, — Лират с усмешкой похлопал его по плечу. — Пойдем обратно – куплю тебе хороший шампунь. Лижея застыла на месте, чувствуя, как все тело парализовало холодной дрожью. Она чувствовала капли теплой крови, что стекали у нее по щеке. Капли крови молодой эльфийки, что пару мгновений назад стояла перед ней и разговаривала с Шэдоухарт, а сейчас… Сейчас ее обезображенное тело валялось на полу. Оно остынет буквально через полторы свечи… Что вообще сейчас произошло?! — Попрыгушка… — Ты что сделал?.. — прошептала Лижея прямо в лицо брату, не дав ему говорить. Судя по тому, как исказилось испугом его лицо, в глазах у нее можно было прочитать настоящий ужас. Голос не выдержал, сорвался на панический крик: — Ты что сейчас нахер сделал?! Как ты?!.. Как?! Что?! Лират, ты с ума сошел?! Это же живые люди! — Это шариты, Лижея, — сказал он холодно и с такой сталью в голосе, что волшебница невольно от него отшатнулась. — А мы, я тебе напомню, сейчас заходим в их альма-матер. Где нас ждет целая армия, с которой придется драться. И когда мы бы выходили оттуда, уставшие и раненые, эти товарищи с радостью бы на нас накинулись. И все равно бы пришлось их убить, только преимущество было бы на их стороне. Ничего не изменилось, я просто обезопасил нам спину. — Дорогая, я понимаю, что это было как-то слишком внезапно, но он ведь правильно говорит, — мягким тоном произнес Астарион, с беспокойством приобняв ее за плечи. — Тут, скорее… тактическая необходимость, ты и сама знаешь. — Я… согласна. — Шэдоухарт произнесла это слегка дрожащим от шока голосом – сама не ожидала чего-то подобного. — С учетом обстоятельств, вряд ли получится решить дело обычным разговором… Так что это было достаточно умно. Она знала. Она понимала. И все равно не могла принять. Чтобы ее брат, эльф, который всю жизнь учил ее состраданию, честности, морали и добродетели, просто так взял и проломил череп девушке, которая даже не успела схватить посох, чтобы себя защитить! На лице Лирата не было и единого признака волнения, боли, раскаяния. Он смотрел на сестру лишь с легким налетом беспокойства за ее собственное состояние. Он вообще ничего не чувствовал! Взял и отнял пять жизней в одно мгновение, даже бровью не пошевелив! Да еще с таким мастерством, будто делал это далеко не в первый раз… Во что его превратил Касадор? Что этот ублюдок сделал с ее бедным братом?! — Лират, так нельзя… — негромко сказала Лижея, ухватив брата за окровавленную руку. — Одно дело – убить из самозащиты, но ты сейчас просто взял и зарубил пятерых людей без единого сомнения! Они еще даже сделать ничего не успели и, может быть, не сделали бы! — Таким, как они, нельзя позволять успеть сделать хоть что-то. Иначе потом жалеть сильно будешь, — Лират тяжело вздохнул и аккуратно, почти нежно протер чистой тканью щеку сестры, стирая с нее кровь. — Успокойся, ладно? Возьми себя в руки. Эффект неожиданности – как раз для того, чтобы нас всех защитить. Удовольствия мне это не доставляет, поверь. Но такова реальность, когда воюешь с шаритами. Тут не договоришься. Либо они тебя. Либо ты их. Лижея медленно, почти дерганно перевела взгляд на отца, когда Лират отошел от нее и направился к запертой двери. Тамиорн стоял рядом с окровавленным трупом холодной статуей. Держал в руках меч и смотрел в сторону запертой двери – единственной в этом помещении. На его лице не было ни единого отпечатка удивления. Даже растерянности. Он как будто знал, что Лират именно так и поступит – и его отменная реакция только подтверждала догадки. Неужели он так быстро понял, как сильно по брату ударило столетнее заточение? Или… Мысль, которая пришла Лижее в голову, противным холодом пробежала по спине. Вспомнился вдруг относительно недавний транс, в котором она задавалась вопросом, чем вообще Лират занимался до своей «смерти». Какова вероятность, что дело могло быть вовсе не в Касадоре? Что, если она просто никогда по-настоящему не знала своего брата? — Он, вообще-то, прав, — хмыкнула Шэдоухарт и слегка потрясла Лижею за плечо, пытаясь привести ее в чувство. — У нас не очень много шансов выйти отсюда без серьезных потерь, поверь мне. Лучше их не уменьшать. — Я знаю, но… я просто не ожидала от него такого, — тихо прошептала Лижея. — От селунита я такого тоже не ожидала, — хмыкнула жрица, сложив руки на груди. Но волшебница успела заметить, как сильно дрожат у нее пальцы. — Твой брат какой-то неправильный селунит. Обычно они так не умеют. Это вот та хваленая боевая ярость, про которую ты рассказывала? — Я уже ни в чем не уверена, если честно…

***

В подземелье монастыря они спускались в полном молчании. За запертой дверью Дома оказалась лишь одна каменная скамья, на которой, по смутным воспоминаниям Шэдоухарт, и проходило это межевание обычно. Но когда жрица села на холодный камень, ничего не произошло. Даже если кто-то или что-то должно было явиться, оно передумало после той бойни, которую Лират учинил ранее. К счастью, от зоркого взгляда Астариона не укрылся маленький рычаг, спрятанный прямо в стене. Он и открыл им проход на нижние этажи. Лаэзель и Карлах хранили молчание почти всю дорогу. Гитьянки – собранное и спокойное, а тифлинг – тревожное и напряженное. Да, пусть шариты, пусть ублюдки, но вряд ли ей пришлась по вкусу такая кровавая баня. Чем-то напоминало Войну Крови. Очень неприятные мысли для Карлах. Тесса выпустила Анабель из собственного нагрудника, только когда за ними закрылась каменная стена и отрезала их от солнечного света. Вампирша аккуратно отряхнулась и маленькой тенью юркнула следом за своей приемной матерью, сжимая в руках отданный Лижеей посох. Даже хорошо, что она этого всего не видела, все-таки не самое лучшее зрелище для впечатлительной девочки. Они долго плутали по многочисленным коридорам и комнатам подземелья, пытаясь найти верную дорогу. Почти в каждом помещении к Шэдоухарт возвращались воспоминания – по толике, по чувству, но возвращались. Она говорила о своем обучении, о наказаниях, об одиночестве… Все крайне безрадостное и тяжелое. Неудивительно, что ее заставили забыть – такие воспоминания и правда не способствуют верному служению. Но была в них польза – жрица постепенно начинала все лучше и лучше понимать, куда нужно идти. Витиеватые темные коридоры больше не казались ей лабиринтом. В какой-то момент Шэдоухарт смогла четко определить нужное направление. Она вывела их к большой каменной лестнице под высоким сводом. Каждый шаг по ней отдавался эхом, которое было слышно, казалось, в каждом уголке этого темного монастыря. В это мгновение Лижея была очень близка к тому, чтобы понять Лирата и его мотивацию – в такой удушающей тьме действительно не заметишь, если кто-то подкрадется сзади. — У меня такое чувство, что мы идем в пасть к зверю, — негромко и мрачно сказала Шэдоухарт. — У тебя правильное чувство, — хмыкнул Лират, обернувшись на нее. — Но к счастью, для этого зверя есть удавка по размеру. — Мне бы вот хоть толику твоей уверенности… — вздохнула жрица, поправляя собственный доспех. — Я ведь даже представить не могу, что именно меня там ждет. — Ты была шариткой и лучше других знаешь самую черную тьму Ночной Певуньи, — сказал Лират серьезно, посмотрев на нее, впрочем, с ободряющей улыбкой. — Представь ее. Именно она тебя там и ждет. — Утешил, конечно. Спасибо. — Хорошая новость в том, что свет пронзает любую тьму. Даже самую густую. В этом его истинная сила. Лижея аккуратно взяла подругу за руку и посмотрела на нее с ободряющей решительностью. Постаралась выкинуть из головы все, что сейчас не имело отношения к предстоящему вероятному сражению. — Все будет хорошо. Ты не одна. Миркул нас не взял, у Шар тоже не получится. Мы отыщем твоих родителей обязательно. — Лират, может, ты поучишься утешению у своей сестры? — нервно усмехнулась Шэдоухарт, посмотрев на вампира с хитринкой в глазах. — У нее лучше получается. — Обязательно, как только отсюда выберемся. Маленькая шутка подняла настроение хоть немного, даже в такой давящей атмосфере. Только когда большая круглая дверь открылась с грохотом могильного камня, все поводы для веселья закончились. Их встретило огромное помещение, больше напоминающее странный лекторий, нежели главную залу величественного монастыря. По всему пространству тянулись высокие ступени, словно места для верных слушателей, а в самом центре возвышался постамент для оратора, на котором прямо сейчас стояла немолодая дроу в величественных одеждах. Видимо, та самая мать-настоятельница, о которой Шэдоухарт рассказывала. И всюду, просто всюду вокруг были шариты. Они заполонили чуть ли не все пространство огромной залы и все обернулись на вторженцев, словно по команде. Лижея почувствовала, как желудок скрутился в тугой узел страха. Как там сказала Шэдоухарт? У них мало шансов уйти отсюда без серьезных потерь? Да если выберутся даже условно живыми – это можно будет считать удачей. — А чо все грустные такие? Что такое, день не задался? — огласил Лират громким голосом, моментально перетянув все внимание на себя. — Викония ДеВир! Какой же ужас. Какой потенциал загублен! Лижея успела заметить, как Анабель юркнула под потолок маленькой незаметной мышкой. Тесса, использовав немного странное заклинание, сменила цвет собственной шерсти – слилась с темной стеной и бесшумной тенью поползла по ней вслед за своим «котенком». Астарион затаился за каменной колонной прямо у входа в главную залу. А Гейл, пользуясь тем, что в серой мантии его практически не видно, аккуратно присел на корточки за вторую. Не было сомнений, что Лират взялся разглагольствовать не просто так – просто тянул время, давая союзникам возможность подготовиться. — Одно темную богиню на другую, да? — усмехнулся он. — Кто у тебя следующая на очереди? Ловиатар? Викония даже взглядом его не удостоила, не что ответом. Все ее внимание было приковано к Шэдоухарт, что стояла рядом со странным селунитом. Наверное, в стенах этого монастыря подобное приравнивалось к измене. — Твои братья и сестры уже слышали, как ты опозорила себя перед Владычицей Шар, — заговорила Викония как-то слишком высокопарно. Даже для такого места это было чересчур. — Как она заклеймила тебя своим врагом. Но совсем другое дело – увидеть все собственными глазами. Поэтому я рада, что ты решила к нам вернуться! Твоя печальная история послужит примером многим будущим поколениям детей Шар. Однако все же я могу проявить толику милосердия. Отдай мне артефакт, Шэдоухарт, и я прослежу, чтобы твоя смерть была по возможности быстрой. Лижея даже не сразу смогла понять, о чем именно она говорит. С потоком событий, что заполняли каждый день, очень легко было забыть – ведь изначально астральную призму принесла им именно Шэдоухарт. Она была поручением: надлежало доставить реликвию в этот монастырь, во Врата Балдура. Только они так и не поняли, зачем именно Шар нужна была эта призма… А сейчас приказ Виконии больше походил на какой-то абсурд. — Довольно! — мрачно огласила Шэдоухарт, взирая на мать-настоятельницу без тени страха в глазах. — Ты мне больше не указ. Я пришла за своей семьей. И можешь не делать такое удивленное лицо. Я знаю о том, что ты сотворила со мной. Так что не жди милосердия или хоть толики терпения. Я скорее разорву тебя на части, чем внемлю еще хоть одному твоему слову. — Вот это – твоя семья, — Викония обвела руками всех присутствующих шаритов. — И ты предала нас. Артефакт был твоим последним шансом доказать свою преданность. И ты его упустила. — Сложно доказать преданность, которой никогда не было. Ты все это время обманывала меня, — хмыкнула жрица с открытым презрением. — Столько сил потратила, лишь бы обратить ребенка селунитов в шаритство лишь с помощью подтирания памяти и манипуляций. Это просто жалко. — Ах, даже так, — усмехнулась Викония. Ее взгляд, сосредоточенный до этого исключительно на опальной ученице, вдруг метнулся прямо к Лижее. — Эй ты! Отзови своих солдат и забери этого селунита с моей территории! Выдай нам девчонку, и мы не только не тронем вас, но и поклянемся сражаться на вашей стороне в грядущей битве! Брови волшебницы невольно взметнулись вверх. Ее поразило даже не то, что Викония так четко и быстро определила в ней лидера, нет… Мать-настоятельница огромного монастыря Шар, окруженная целой армией темного воинства, находясь на собственной территории родных теней, вдруг взялась с ней торговаться. Это уже что-то за гранью физических представлений. По всей логике у Виконии не должно было быть ни единого сомнения в своей победе: численное преимущество на ее стороне и она находится под защитой стен монастыря. Но что тогда? Неужели наслушалась историй от своих шпионов о том, как «лже-Верные» сравняли с землей Кетерика Торма, проклятие Рейтвина и культ Баала? Что ж, при таком раскладе дел у них и правда есть шансы выйти отсюда живыми. — Лират. — Лижея обратилась к брату, на манер Виконии не удостоив ее предложение вниманием. — Вот этой лучше голову проломи. — С большим удовольствием! — Она практически увидела, как брат улыбнулся во весь рот, схватив собственный молот.

***

Жар Огненной стены, которую они с Гейлом поддерживали общими усилиями, чувствовался даже с большого расстояния. Тактика была отличная – сыграла на руку архитектура этой прекрасной залы. Как только Викония скомандовала призыв к битве, вся эта волна шаритских воинов бросилась прямо на них. Двое волшебников сработали очень быстро – закрыли проход на лестницу испепеляющим огнем. Шариты пламени не боялись – бросались в него, словно бессмертные, но в узком пространстве лестничного пролета они сами себя загнали в давку. Волны противников были маленькими, им приходилось протискиваться сквозь пламя, и каждый опаленный воин попадал прямиком в руки Карлах и под меч Лаэзель. На тех, кто успевал проскочить между ними, грациозным воздаянием обрушивалась Тесса. Тамиорн стоял рядом с табакси, на этой «второй линии», закрывая собой дочь, и вонзал клинок в каждого, кто подбирался слишком близко. Шаги теней были не слышны и не видны для «лже-Верных», но Астарион мог скрыться даже от служителей Шар. В каждого шарита, что возникал рядом с волшебниками, вонзались острые кинжалы и не менее острые зубы. Лижея слышала, как за стеной огня раздавались сдавленные крики – наверняка это Анабель атаковала толпу своей некротикой. Может, большого вреда такие заклинания и не причинили бы преданным шаритам, но тела у них живые. Неимоверную боль от некротических когтей долго терпеть не могли даже такие закаленные воины. Она видела, как молот Лирата озарялся истинным светом каждый раз, когда маги пытались ослепить их заклятием тьмы. Брат выкидывал шаритов обратно в огонь одним ударом ноги, буквально жарил их тела в пламени и озарял все вокруг именем Лунной Девы на губах. Это было… почти жутко. Как-то давно, помнится, он рассказывал ей о странном селунитском ордене, воины которого не уступали в зверстве и жестокости темным юстициарам… Шэдоухарт изо всех сил удерживала щит на Лаэзель, Карлах и Лирате, пытаясь укрыть их от самых серьезных травм. Лижея слышала, чувствовала, как темные руки Виконии лезли жрице в голову, пытаясь сломить ее окончательно. Как горела фиолетовой агонией рана на ее руке. Но Шэдоухарт не останавливалась: раскидывала Солнечные лучи в каждого, кто приближался к ней хоть на пару метров, орала, проклинала Виконию всем, на чем свет стоит, но не останавливалась. Потому что знала – если сейчас дрогнет, то это будет означать конец всему. Лижея не знала, сколько это продолжалось. Огненная стена тянула ману из тела безумными потоками, даже их общих с Гейлом сил не хватало на то, чтобы держать ее столь долго. Волны шаритов все шли и шли, никак не заканчивались, но смотря на ярость и решимость Шэдоухарт, они оба заставляли себя стоять на месте, черпая Плетение из дьяволы знают каких скрытых резервов. Помощь Мистры – никак иначе это невозможно было объяснить. Она почувствовала, как в теле зажглось настоящее второе дыхание, когда поняла – врагов становилось все меньше и меньше. Шариты иссякали, а их трупы уже почти полностью усеяли лестницу. Некоторые успели даже сгореть дотла. Стоило Лаэзель отсечь голову последнему воину, а Анабель – броситься с потолка прямо на колдунью, что возникла перед глазами у Лижеи, как шум и лязг оружия резко оборвались. Почти все звуки исчезли разом, странная тишина оглушила бесконтрольным звоном в ушах. Были слышны лишь предсмертные стоны колдуньи, из которой Анабель жадными глотками выпивала кровь до последней капли. Треск, второй, третий… Ничего не происходило. Но Лижея точно была уверена, что Виконии не лежала среди этих трупов. Значит, она там. Прямо за стеной огня. Как последний оплот, бастион – ждала, пока врагов покинут последние силы, чтобы расправиться с ними. Лижея переглянулась с братом и Шэдоухарт. Они оба кивнули ей в полной готовности. Одновременно волшебники отпустили заклинание, и огонь рассеялся в темном дыму. Как и ожидалось. Викония налетела прямо на Шэдоухарт настоящим тараном, чуть не сбив ее с ног собственным щитом. Он врезался прямо в щит самой жрицы и та, уперевшись ногами в ступени, с надрывным криком навалилась на Виконию всем телом, толкая ее назад. Лират пришел на помощь очень вовремя – одним ударом подсек дроу под ногу, заставив ту потерять равновесие. А Тесса с яростным ревом упала прямо ей на голову, с силой полоснув Виконию когтями по лицу, и отбросила ее в центр залы одним четким ударом задних лап. Судя по звуку, сломала ей, как минимум, два ребра. Викония схватилась за грудину, с натужным хрипом выпустив из легких воздух. Она больше не смогла встать. Лишь обернулась на Шэдоухарт, вонзив в ту полный ненависти взгляд. Вот теперь зала абсолютно точно погрузилась в тяжелую, поистине мертвую тишину. Едва осознав эту безумную победу, Лижея почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. Все тело в мгновение налилось свинцом, она полетела вниз разбитым камнем, но в последний момент ее поймала большая теплая рука. Удержала под спину сильной хваткой. Перед расплывшимся взором возникло искаженное страхом лицом Тамиорна. Он бросил окровавленный меч – тот с лязгом ударился о камень – и подхватил дочь обеими руками, пытаясь до нее докричаться: — Лижея! Лижея, милая! — Папа трепал ее по щекам, пытаясь привести в чувство. — Не закрывай глаза, посмотри на меня! Ты в порядке?! Где ранена?! — Я… не ранена… — прохрипела волшебница в попытке совладать с собственным голосом. — Ис.. истощена… Маны… нет… — Так, Гейл, не спать! Не спать, дьяволы тебя побери! Давай вставай! — Возмущенный голос Астариона где-то рядом заставил слабо усмехнуться. — Все… живы?.. — Мы живы, солдат! Все нормально! — отозвалась Карлах откуда-то со стороны. Уж вряд ли она услышала тихий голос подруги. Скорее, просто отлично знала, что именно это волшебница спросит первым делом. — Ай, больно же! — Сиди смирно, двуногая! Тебе живот вспороли, не ори так громко, а то кишки наружу полезут! — Папа, что с Лижеей?! — Голос брата был немного хриплым, сорванным от постоянных криков и надрывных возгласов. — Она ранена?! — Нет, все в порядке! — Тамиорн аккуратно сел на каменную лестницу, затащив дочь к себе на руки. — Просто без сил. Делайте, что должны, я за ней присмотрю. Все нормально. Вы выжили. Все здоровы. Эта мысль билась в голове колоколом радости, но быстро затихала вместе с сознанием. Облегчение отключило экстренные резервы. Лижея слышала гул голосов, который постепенно сливался в один клубок неразборчивого шума. Сначала он был громким, почти невыносимым вместе со звоном в ушах, а потом начал угасать. Все вокруг темнело, становилось далеким и почти недосягаемым… Доспех отца перед глазами размылся кровавыми пятнами, а потом и они исчезли, погрузив сознание в абсолютную черноту. Куда более приветливую, чем «объятия Шар».