Часть 20

Перед глазами снова возник очень знакомый эфирный план. Череп неизвестного существа выступил из тумана сознания и быстро развеял все возможные сомнения. Забавно, что раньше Лижея никогда об этом не думала, но она ведь даже понятия не имела, настоящие ли это кости. Или просто извращенная насмешка от Влаакит, которая и заточила сюда Орфея тысячелетия назад… — Что… что со мной случилось? — растерянно спросила волшебница, глупо оглядываясь по сторонам. Скорее, рефлекторно – ведь очевидно, что никого, кроме нее самой и Императора на этом каменном выступе быть не могло. Иллитид обернулся на нее – он сидел там же, где и в прошлую их беседу. На небольшом камне, устремив взгляд прямо на череп. Интересно, что даже сейчас, когда гвардейцев принца уже нет, он все равно коротает время здесь — на этом маленьком клочке земли посреди невесомости. Хотя внутри тюрьмы Орфея есть поверхности по-удобнее. Тот же узорчатый мох, например, что рос целой поляной за одной из костей. Неужели не хочет даже смотреть на принца? — Ты просто потеряла сознание, — объяснил Император, и в маленьких глазах Лижея увидела нечто похожее на улыбку. Если, конечно, он был на нее способен. — Не волнуйся, скоро проснешься. — И ты затащил меня сюда, вместо того, чтобы дать хоть немного дух перевести? — усмехнулась волшебница. — Ну ты же хотела поговорить. Улыбка погасла сама собой, когда зрение наконец сфокусировалось и Император перестал двоиться перед глазами. Он сидел, сгорбив спину, упершись руками в колени… У иллитидов же есть колени? Она непозволительно мало знала об их анатомии. Но так или иначе, было хорошо заметно, насколько Император измучен. Только сейчас Лижея осознала, что он тоже наверняка бесовски устал от этого всего. У всех них хотя бы есть ночи, когда можно поспать, поесть, отдохнуть, а этому мозгоеду приходится направлять силу Орфея постоянно и без конца, чтобы они не обратились в ему подобных. Отчасти это даже восхищало. — Ты устал, — резюмировала Лижея очевидный факт, присаживаясь рядом с иллитидом на камень. — Ровно, как и ты. Но, как у тебя, у меня нет права сдаваться. Мы почти достигли цели. — Иллитид скосил на нее взгляд, слегка поколебавшись, но потом все же продолжил: — Ты зря так переживаешь за своего брата. Астарион был прав. То, что он сделал, это не жестокость, а прагматика. Представь, что бы случилось, явись те шариты к вам со спины, когда вы все были зажаты в угол. — Я понимаю, но… — Волшебница скривила лицо. С одной стороны, обсуждать этот вопрос с Императором ей не особо хотелось, а с другой… Он единственный, кто может помочь разобраться в собственных мыслях. — Лират раньше таким не был. Я не понимаю, это что, Касадор сделал его таким? — Каким? — хмыкнул иллитид. — Запальным берсерком? Он и так им был, Лижея, и глубоко внутри ты и сама это знаешь. Конечно, вряд ли столетие рабства не оставили на нем отпечатка, но лучше вспомни ту ночь. Она так часто мелькает у тебя в памяти, что даже я ее уже выучил. Лират свернул шею Петрасу, даже глазом не моргнув, чтобы тебя спасти. Сейчас он делает то же самое – спасает тебя. Может быть, Император прав. Может быть, Астарион прав. И отец с братом – тоже. Возможно, это у нее самой течет сознание из-за всего случившегося. Отец, мать, Астарион, брат, Элтар, Раэль… Все произошедшее в этом чертовом городе раздирало сознание на куски и мешало сосредоточиться. Лижея даже не уверена, что до сих пор способна была ясно мыслить. — У тебя каша в голове, — сказал Император почти осуждающе. — Я знаю почему, но пойми – сейчас не время разбираться в семейных драмах. — Я знаю, — огрызнулась волшебница. — Ладно. Я вообще не об этом хотела с тобой поговорить. — А о чем? — Пойдем. Ноги оторвались от земли и увлекли ее в прыжке на огромное расстояние. Прямо на скалу черепа. Лижея затылком чувствовала, как Император плыл по воздуху прямо за ней. Шаги казались легкими, словно она весила не больше маленького пера. Наверное, по законам астрального плана это действительно было так. Интересно, сколько бы сейчас показали весы, если бы она могла их сюда принести?.. Клетка Орфея находилась там же, где Лижея видела ее в последний раз – когда ступила на этот план в материи, пытаясь спасти Императора от разъяренных гвардейцев. Не то чтобы это было удивительно, вряд ли адская клеть могла куда-то деться. Но порой действительно хотелось открыть глаза и не найти ее в пространстве взгляда. Хотелось, чтобы все это оказалось просто ночным кошмаром, на манер тех, что часто снятся людям… Принц гитьянки, буквально подвешенный на адский цепях, висел посреди огромной сферы, словно приговоренный на дыбе. Царственные одежды, которые здесь не рассыпались в труху эрозией времени, смотрелись на Орфее, словно насмешка. Лицо его закрывала железная маска – как будто на дикого пса нацепили намордник. Лишь глаза были видны. Глаза, сейчас заболоченные пеленой безмолвия и бездействия. Но Лижея явственно ощутила вибрацию пространства, едва ступила поближе к клети. Вот опять… Слишком уж частая последовательность для обычного совпадения. — Я уже говорил тебе, что освобождение Орфея повлечет за собой катастрофу, — раздался голос Императора за спиной. Кажется, иллитид сразу понял, о чем она хотела поговорить. — Могу понять, почему это не идет у тебя из головы, но речь о наших жизнях. — Скажи мне свое мнение: ты считаешь, что великий план иллитидов должен увенчаться успехом? — спросила вдруг волшебница, повернувшись к нему лицом. — Что? — на лице Императора отразилось искреннее изумление. — Почему ты спрашиваешь? — Просто ответь на вопрос. — На глупые вопросы нужно давать лишь глупые ответы, — хмыкнул иллитид, сощурив маленькие глаза. — Но из уважения к тебе скажу – разумеется, я так не считаю. — Почему? — Кроме того, что это физически маловероятно? Потому что в этом стремлении нет логики и даже последовательности. Даже если предположить, что старшие мозги смогут привести каждую колонию к величию и захватить хотя бы один план, то единственное, что это за собой повлечет – гражданскую войну. Когда не останется врагов «внешних», «недостойных» и «презренных», то главы колоний обратятся друг против друга. И в результате просто перережут друг друга, уничтожив себя, как вид. В далеком прошлом от этого исхода мой народ уберегло только восстание гитьянки и еще нескольких рас. Великий план никогда не будет реализован – это всего лишь идеология, которую старейшины скармливают иллитидам, чтобы было проще держать разумы в подчинении. Ведь если они обретут свободу воли и задумаются об этом, то невозможность подобного сценария станет очевидна. — Я не об этом тебя спросила, — нахмурилась Лижея, не сводя глаз с Императора. Пожиратель разума ненадолго замолчал. Он отвернулся от волшебницы и мягко поплыл в пространстве в сторону разлома костей, в котором были видны звезды астрального плана. И долго смотрел на них, не произнося больше и слова. Это было даже удивительно. Впервые за их знакомство Император не нашелся с ответом сразу же. Возможно, потому что поставленный вопрос затрагивал тему не логики и сухих фактов, а больше морали. Та самая тема, которую он не любил и всегда старался избегать, ибо в нынешнем облике отвратительно в ней ориентировался. Но судя по тому, что иллитид не отказался отвечать и не прогнал волшебницу из призмы обратно в ее транс, все-таки чем-то этот вопрос его зацепил. — Я бы соврал, сказав, что мысль о могуществе и большой власти не является для меня привлекательной, — начал он наконец, все еще не сводя взгляда со звезд. — В конце концов, такова моя нынешняя природа – эволюционировать. Эволюция предполагает руководство над менее развитыми видами. И я не согласен с тобой в утверждении, что иллитиды – это тупиковая ветвь эволюции. Вовсе нет. Потому что тупиковой ветвь может считаться лишь при условии, что она не жизнеспособна. Император махнул одним из своих щупальцев в воздухе и перед глазами Лижеи возникла проекция какой-то сцены. Скорее всего, одно из его воспоминаний. На этой картине Император сидел в богато украшенной гостиной на диване, сделанным из резного дерева и обитым бархатом. На нем была маска, натянутая практически до самых глаз – она скрывала щупальца под тканью и свободной темной одеждой, что он носил. На голову у него был накинут капюшон. Даже неестественной формы ноги были скрыты в больших сапогах, сшитых определенно на заказ. Единственное, что выдавало в нем иллитида – это обнаженные руки лилового цвета, в одной из которых он держал бокал. А напротив Императора сидела немолодая женщина-человек. Она была одета в дорогие одежды и мантию высшего света, что сразу выдавало в ней герцогиню. В седеющих волосах ее возлежала дорогая тиара – почти такая же, как та, которую Тамиорн подарил Лижее очень давно. Женщина тоже держала в руке бокал с вином и довольно улыбалась, глядя на Императора. Не было сомнений – это и есть та самая герцогиня Стелмина, которую недавно убили в Эльфийской песне. — Но я согласен с тем, что абсолютное могущество является не победой, а чумой. Я знал это еще тогда, когда Энвер Горташ отправил меня обратно в рабство к старшему мозгу. И убедился окончательно, когда погибла Стелмина. Проблема моего вида вовсе не в том, что у них нет чувств или души, как ты утверждаешь. Корень краха заключается в том, что у вида, который претендует на абсолютную власть, элементарной свободой воли обладают лишь штучные высокоразвитые индивиды или те, кто смог сбежать. Кто-то вроде меня или Омеллума. Когда внутренняя конкуренция вида столь мала, даже при поразительных способностях старшего мозга к анализу и прогнозированию, наиболее вероятными сценариями остается лишь пустая узурпация и даже вымирание. И я наблюдаю подтверждение своей теории прямо сейчас: при всех своих способностях этот старший мозг попал в рабство к «низшему» виду и не может противостоять магии, которую тоже создал один из «низших». Император все же пересилил себя – обернулся и проплыл по поверхности скалы, остановившись рядом с Лижеей и воплощенной проекцией. Он смотрел на Стелмину с каким-то отголоском в маленьких глазах… С чем-то, что, вероятно, Лижея могла бы назвать болью. Молчал какое-то время, упорно вглядываясь в эту сцену из прошлого, словно в приступе мучительной ностальгии. Но потом все же прикрыл глаза и развеял иллюзию, полностью отрезав себя от событий ушедших дней. — Ты любил Стелмину? — вдруг спросила волшебница, сама толком не понимая, зачем. Эти слова слетели с языка раньше, чем она успела подумать об их уместности. — Не в твоем понимании, — отрезал Император. — Не так, как ты любишь Астариона. Или родителей. Или брата. Я бы вообще не назвал это «любовью». Скорее, «прекрасным симбиозом», как у нас с тобой. Но, в отличие от тебя, Стелмину мне пришлось к нему склонить. Не смотри так – я не хвалюсь этим поступком. Но речь шла о выживании. И никакая мораль меня в тот момент не сковывала. И если ты думаешь, что я все это время объяснял тебе возможность эволюции исключительно из вредности и собственных убеждений – это не правда. Посмотри сама, ты уже третий день не можешь ни на чем сосредоточиться. Твою голову раздирают противоречия, сколько бы ты ни гнала их от себя. Я не сомневаюсь в твоей силе, но невозможность взять себя в руки из-за тяжелых и избыточных эмоций не играет нам на руку. — Но именно эти эмоции делают меня живой, — с напором ответила волшебница, встав прямо напротив Орфея. — А я что, не живой, по-твоему? — Честно? Я искренне считаю, что Астарион более жив, чем ты, — Лижея пожала плечами. — Чувства и эмоции приходят из души. И именно они делают нас теми, кто мы есть. Без них мы превращаемся в обычных механоидов, едва отличимых от железок Горташа. — И чем, по-твоему, живые души выигрывают у «железок»? — раздраженно хмыкнул Император. — Тем, что порой видят куда больше, — сощурилась волшебница. На несколько секунд на астральном плане повисла тишина. Слышно было лишь как потрескивает острая магия в кандалах Орфея. Создавалось такое впечатление, что даже принц гитьянки затих, с интересом наблюдая за происходящим – даже не пытался дернуться. — Поясни, — наконец потребовал Император. — Не пойми меня неправильно, я признаю, что мозгов и «аналитической мощи» – как ты это называешь – у тебя куда больше. Но тем не менее, ты говоришь о цели этой войны, как о выживании конкретного индивида. То есть, себя. — И что, разве это преступление в твоих глазах? — Разумеется, нет. Но ты никогда не смотрел на картину целиком? Вне собственной и наших жизней? Не видел, что еще за всем этим скрывается? — Как это может помочь нам достигнуть цели? — Вот! — Лижея ткнула пальцем иллитиду прямо промеж глаз. — Именно об этом я и говорю. Ты просто не видишь смысла об этом размышлять. А знаешь, как я это вижу? — Она показала на Орфея. — Как возможность изменить судьбу целого народа, который, между прочим, может стать не твоим врагом, а спасением от рабства у другого старшего мозга. Мы ведь оба с тобой знаем: даже если ты присвоишь себе силу Орфея и мы повергнем с ее помощью старший мозг… Скажи мне, с какой вероятностью другие колонии, с учетом связи старейшин, объявят тебя персоной нон грата и поставят приоритетом убить тебя или, что еще хуже, снова поработить? — Поработить меня они не смогут. — Но вот убить – еще как, — уверенно ответила волшебница. — Ты ведь не сможешь вечно сидеть в этой призме. И это еще не говоря о том, что Влаакит определенно не оставит попыток ее вернуть. Найдешь такой исход удовлетворительным? Иллитид молчал. Лишь в упор смотрел на Лижею нечитаемым, абсолютно пустым взглядом. Сомнений не оставалось – он и сам прекрасно знал, что в любом случае останется в опасности. Даже если этот конкретный старший мозг они смогут повергнуть, то лишь пошлют вполне доступный сигнал другим колониям. Которые сделают все возможное, чтобы не допустить повторение краха своего сородича. Император не мог этого не понимать, обладая таким незаурядным интеллектом. И наверняка до столь простой истины додумался еще раньше самой Лижеи. — Я знаю о возможной опасности, — нахмурился иллитид. — И разработаю план, как ее избежать, как только мы все будем в безопасности. Но какую альтернативу ты предлагаешь? Освободить могущественного гитьянки, в глазах которого мы сразу станем лишь убийцами его гвардейцев и зараженными иллитидами? Сила Орфея велика, даже если не брать в расчет его способность противостоять мозгу. Он, как минимум, попытается нас всех убить. Как максимум, преуспеет в этом. — Мы убили его гвардейцев из самозащиты. И потому что иначе у нас не было бы и шанса противостоять мозгу. — Да, но он об этом не знает. — А я думаю, знает, — Лижея повернулась к принцу гитьянки и внимательно посмотрела на его лицо, закрытое железной маской. — Или, во всяком случае, уже успел понять. Плененный принц хранил абсолютную тишину. Она не чувствовала от него тех панических вибраций, что исходили волнами, когда вместе с Императором только приблизилась к клети. Возможно, это означало, что прямо сейчас Орфей ее слушал. — Ты… Ты что, считаешь, что он все это время находится в сознании? — удивленно спросил Император. — Это невозможно! Дьявольские путы подчиняют и тело, и разум. — Как и личинки иллитидов, — парировала Лижея. — Однако сопротивляться этому влиянию он может. Вполне возможно, способен сопротивляться и дьявольскому. — И ты можешь чем-то подтвердить свои предположения? — Принц Орфей! — Лижея огласила имя гитьянки громко и четко, как будто проводя границу между догадкой и абсолютным знанием. И для Императора, и для себя. — Если вы нас слышите сейчас, пожалуйста, дайте знать! Сначала ничего не происходило. На астральном плане повисла абсолютная тишина, нарушаемая лишь эхом ее собственных громких слов. Мгновение, другое… И наконец, Лижея смогла почувствовать то же самое, что и раньше: силовую вибрацию, исходящую от сферы. Руки Орфея дернулись в кандалах, как будто в бессознательной конвульсии. Но вместе с выпущенной силой она вовсе не казалась случайной. На секунду, когда Лижею обдало этой волной, ей показалось, что она ощутила что-то… Что-то похожее на то странное состояние, когда воспоминания Гейла проникали в ее сознание после совместного заклятья. Только сейчас это были не мысли и образы, а чувства. Одно чувство… Что-то, оседающее на языке кислотой отчаянной надежды. — Думаю, сойдет для подтверждения, — улыбнулась волшебница, обернувшись на иллитида. Император выглядел… пораженным. Крайне нетипичное для него состояние. Возможно, единственный раз, когда Лижея могла наблюдать у него такое удивление – это та самая встреча с Лиратом в подземелье Касадора. Тогда лица мозгоеда она не видела, но в голосе его звучал шок и абсолютное неверие – даже Император не мог предсказать такого развития событий. Судя по всему, сейчас он переживал нечто похожее. — Это ничего не доказывает… — произнес он негромко. Но жесткой уверенности, присущей обычно пожирателю разума, в этих словах не было. — Это могла быть случайность. — Один раз – да, — согласилась Лижея. — Но нечто подобное происходило и раньше. Возможно, он так просто выражает злость и отчаяние, а может… пытается дать понять, что слышит нас. — Пусть так, что это меняет? — Иллитид посмотрел ей прямо в глаза. — Думаешь, это открытие изменит его отношение? Ты так привыкла верить в то, что со всеми можно договориться, но это вовсе не так. Подумай о том, кого именно ты пытаешься спасти. Принца того народа, представители которого без единого колебания вырезают селения и целые толпы «исстиков», лишь бы достичь своей цели. Ты ведь уже это видела. Огненные кулаки на горном перевале были для них лишь игрушками для жестоких забав. Они вспороли животы невинным людям, даже глазом не моргнув. И даже Восс изначально назвал вас рабами Лаэзель. Чем они отличаются от иллитидов, которых так сильно ненавидят? Лижея прикрыла глаза на несколько секунд и снова почувствовала со спины слабый поток силовой энергии. Злость, отчаяние, бессилие – Орфей, кажется, не ставил под сомнение слова иллитида. Он им верил, и от этого принцу становилось еще хуже. Неудивительно, что он так сильно страдал, осознав, во что Влаакит и все её предшественницы превратили его народ и как осквернили жертву его матери. — И ему это не нравится, — волшебница кивнула в сторону адской клети. — Ты же наблюдал за нами, когда мы ходили по яслям. И определенно видел того молодого гита, который едва не поплатился жизнью за то, что интересовался учениями Орфея. Эмпатией, сочувствием, милосердием. Бедный мальчик не мог вынести той жестокости, которой его учили наставники, а когда нашел скрижаль Восса у него в доспехе, загорелся надеждой. Вряд ли Орфей хотел, чтобы за стремление к морали его подданных наказывали – особенно, так. — И я все еще не понимаю, почему ты решила вступиться за того юнца, — хмыкнул Император. — Это было очень безрассудно и опасно: на вас могли напасть все ясли. — Но не напали ведь. На самом деле, Лижея и сама до конца не понимала, почему тот сарваш послушай ее и оставил ученика в покое. Она вступилась исключительно из-за того, что не могла смотреть на мучения бедного мальчика. Тогда еще не понимала, за что именно его наказывали, но взгляды сокурсников и наставника были однозначны – они бы просто разорвали его на куски. Вряд ли её взгляд и негромкие слова были настолько красноречивы… Может, сарваш и сам не хотел наказывать подопечного? И просто нашел повод этого не делать? По спине пробежала еще одна силовая волна. Едва уловимое удивление вместе чем-то, похожим на благодарность. — Если можно спастись самим и постараться избавить целый народ от тирании лича, почему хотя бы не попробовать? — спросила Лижея, но тут же поправилась, осознав, что на Императора такой призыв очевидно не произвел впечатление: — Ну хорошо. Подумай о другом: помощь Восса и Орфея нам пригодится, когда мы пойдем прямиком к старшему мозгу. Нам нужны союзники, это, помнится, твои слова. Император молчал. Молчал, со странной пустотой в глазах переводя взгляды с Лижеи на запертого Орфея и обратно. Отчасти жаль было, что она не могла залезть в голову к иллитиду так же просто и быстро, как он – в ее. Ведь по щупальцевидному лицу ничего нельзя было сказать наверняка. Но, вероятно, это размышление было уже для другого момента. Где-то издалека, словно из-под воды, волшебница услышала собственное имя, отразившееся эхом внутри головы. Она не могла узнать голос – он был слишком далеким, но вот астральный план перед глазами начал расплываться: на него постепенно наползал мутный серый туман. Почти так же, как исчезал транс в глубине подсознания, когда медитация подходила к концу. — Подумай о том, что я сказала, пожалуйста, — напоследок сказала Лижея, прикрыв глаза. — Ты ведь постоянно говоришь, что я сужу о тебе и об иллитидах предвзято. И знаешь, я действительно хотела бы оказаться неправой. Можешь назвать меня глупой и наивной, но я очень желаю поистине счастливого конца. Для нас всех.

***

Даже если Император и ответил ей что-то, Лижея этого уже не услышала. Туман сознания поглотил и астральный план, и ее собственные мысли. Задержал в невесомости практически на мгновение, а потом почти буквально выплюнул ее обратно в реальность. Темнота перед глазами повисла практически абсолютная – неудивительно, с учетом того, где именно они находились. Но вместе с чернотой шаритского монастыря в голову ворвались и звуки: тихий лязг доспехов и оружия, негромкие разговоры, какое-то мелкое копошение рядом с ухом. С опозданием забрался в нос и запах пролитой крови… К сожалению, Лижея уже едва его ощущала. За последние три месяца так привыкла к этому смраду, что почти перестала чувствовать. — С добрым утром, дорогая, — улыбку Астариона она узнала, даже не видя ее. Скорее всего, именно он и звал ее на границе бессознательного, пытаясь привести в себя. Это было немного странно: Лижея вполне отчетливо помнила, что отлетела в транс на руках у отца… Веки были все еще тяжелые. Волшебница смогла открыть глаза только с третьей попытки. Тело ощущалось настоящим куском литой стали – она едва могла шевелить руками и ногами. Внутри, там, где обычно рождался шепот Плетения, сейчас зияла абсолютная пустота. Да… Однажды измученное тело определенно решит вернуть ей «должок» за столь частое колдовство на физических и магических пределах… — Что произошло?.. — Голос ее был слабый и тихий, но Астарион определенно услышал вопрос. Взгляд вампира на мгновение метнулся куда-то в бок, но потом вернулся обратно к ее лицу, все еще растерянному и пространному. Лижея терпеть не могла это состояние: только что в астрале она чувствовала себя прекрасно, беседовала с Императором и пыталась внушить бесчувственному иллитиду хоть толику морали, а сейчас двух слов нормально связать не может из-за телесного истощения. — Ну… Наверное, можно сказать, что все закончилось? — Вампир это больше спросил, чем утвердил, криво ухмыльнувшись. — Шэдоухарт со злости раздробила Виконии голову почти сразу, как ты отключилась. Мне лично напомнила этим Эйлин, вгоняющую череп Кетерика в землю. — Остальные?.. — Все в порядке. Ну разве что Карлах по животу досталось, но ты ведь знаешь нашу пылкую подругу: и трети свечи не прошло, а она вон, уже бегает оружие шаритов собирает, чтобы потом своей этой подруге-гномке сдать за приличную сумму. Признаюсь, я даже удивлен ее хватке и знакомствам. — А Лират?.. — Да что с ним будет? — фыркнул Астарион. — Они вон вместе с Гейлом и Шэдоухарт пытаются понять, как открыть огромную храмовую дверь. Насколько мы поняли из предсмертных слов Виконии, родители нашей жрицы там. — А где папа?.. — Так, у меня создается впечатление, что ты не рада меня видеть, — Астарион посмотрел на нее почти сурово, смешно насупившись. Если бы щеки еще надул, вообще стал бы похож на капризного сыночка знатной семьи. Лижея лишь едва заметно усмехнулась. На самом деле ей даже не нужно было узнавать, где именно Тамиорн находился – она слышала тяжелые шаги отца в отдалении. Звук металлических пряжек на его сапогах она пронесла в памяти даже через столетнее изгнание – это был первый подарок от Каэлин для тогда еще возлюбленного. Волшебница до сих пор помнила эту историю. Папа утверждал, что мама тогда сказала: «Каждый звук этого железа будет отсчитывать мгновения, которые нам суждено провести вместе. Мы расстанемся, только когда они поржавеют и перестануть стучать». А пряжки оказались зачарованными и не были подвержены эрозии. Отец сносил уже много сапог, а стук этих украшений такой же звонкий и тонкий, как в самый первый день. Такая вот была у родителей романтика… И смотря сейчас на смешное, почти драматичное лицо Астариона, Лижее вдруг захотелось принести какие-нибудь «пряжки» и в их историю. — Конечно, рада… Я просто по глазам твоим хитрым вижу, что с тобой все в порядке. — Ох, ну если это заставит тебя обратить внимание на мою скромную персону, я сейчас же притворюсь умирающим! — воскликнул вампир, театрально махнув рукой. Давно пора было признать – Астарион умудрился выучить ее просто безупречно. И далеко не только в постели. Он четко знал, даже как поднять ей настроение. Очевидно давно заметил, что ее безумно веселит его комичная, но не болезненная манера кривляться. К сожалению, в свою очередь Лижея не обладала такими познаниями об израненной душе вампира. Не то чтобы это была ее вина – Астарион еще и сам толком не знал, что именно его радует, веселит, огорчает и злит. За пределами ужаса перед Касадором и попыток избавиться от кровавой власти, ее любимый вампир пока вообще ничего толком не знал. Но у него будет время: либо вспомнить, либо узнать заново. — Я вот буквально вижу эту пучину раздумий, в которую ты снова лезешь, — ладонь Астариона легла ей на щеку, заставив слегка вздрогнуть. — Знаю, как ты любишь закапываться в себе, но может, мы отложим это ненадолго? — Я никуда не лезу. Просто обращаю на тебя внимание. Разве ты не этого хотел? Губы вампира снова тронула довольная улыбка. Он аккуратно поднялся на ноги, поддерживая Лижею под спину. Стоило лишь принять вертикальное положение, как горизонт перед глазами качнулся вместе с хрупким телом, но Астарион держал ее крепко. Молча протянул ей склянку с зельем лечения, которое Лижея опрокинула в себя за один глоток. Помогло – как и всегда. Ноги нашли твердую опору, а муть перед глазами постепенно рассеялась, освобождая голову от тумана бессилия и транса. Хотя… Сложно было сказать, благостью это оказалось или очередным проклятьем. Повсюда, куда доставал зоркий эльфийский взор, виднелись бесчисленные тела шаритов. Сожженные, обескровленные, расколотые надвое… Взгляды обезображенных лиц были устремлены в темный потолок монастыря, словно в последнее мгновение жизни они смотрели прямо в черные глаза своей богини и молили о милости. Даровала ли Шар им эту милость? Что ж, наверняка уже теперь не узнать. Волшебница аккуратно спустилась по лестнице под руку с вампиром и внимательно осмотрела помещение. Отец вместе с братом и Шэдоухарт ходили около большой круглой двери, что отделяла общий зал от какого-то другого помещения. Даже сейчас, когда в теле теплился лишь маленький пучок слабого Плетения, Лижея чувствовала потоки магии от большой преграды. Наверняка она была запечатана волшебным замком, иначе Гейл бы уже догадался использовать Стук. Волшебник пребывал вполне себе в добром здравии, лишь устало сидел на каменной скамье – скучающим и вымотанным взглядом наблюдал за происходящим вокруг. Взгляд метнулся в другую сторону. Туда, где бодрую и гиперактивную Карлах все-таки «сцапали» острые когти табакси. Тифлинг с крайне разочарованным видом сидела на полу, пока Тесса прикладывала руки с целительной энергией к ее животу и не забывала при всем этом крайне оригинально и витиевато ругаться на весь двуногий род. Анабель сидела там же – подавала приемной матери бинты из аптечки и пучки неизвестных Лижее трав. Кажется, маленькая вампирша вовсе не пострадала. Или уже успела регенерировать. Анабель выглядела встревоженной, но печати голодной усталости на ее бледном лице не было. Кажется, она, ровно как и Астарион с братом, успела в этом сражении вдоволь напиться шаритской крови. И даже будь у Лижеи такое желание, она бы не нашла в себе сил их в этом укорить. Лаэзель стояла в отдалении от всех. Прислонилась спиной к каменной стене и внимательно вглядывалась куда-то в сторону. Она смотрела на помещение спален, что виделось отсюда лишь темными воротами. Гитьянки, казалось, даже не моргала – уперла крайне серьезный взгляд в черноту монастыря. Неужели там остались шариты, не пожелавшие вступать в бой? Сложно такое вообразить, но Лаэзель не оставила бы в живых прямую угрозу. Воинской муштре подруги можно было довериться. — Можешь не верить, но мне тут не нравится, — прокомментировал Астарион, оглядываясь по сторонам. — Слишком сильно напоминает подземелье замка. Такое же темное и мрачное место, пропитанное смертью. — Помнится, в Вызове Шар ты называл это «домашним уютом», — усмехнулась Лижея, и едва не рассмеялась в голос, увидев обиженную моську вампира. — Все самое сложное уже позади. Нам нужно только найти родителей Шэдоухарт, и мы сможем отсюда уйти. — Лижея! — Голос брата отразился настоящей радостью от стен темной цитадели. Лират оказался рядом с ней в мгновение ока и мягко приобнял за плечи, внимательно вглядываясь в лицо волшебницы. — Как ты себя чувствуешь? — Я в порядке, не волнуйся. Немного помедитирую – и вообще буду, как новая. Вы разобрались, как открыть дверь? Лират почти обреченно прикрыл глаза и досадливо покачал головой. Брат коротко поведал, что случилось, когда Лижея потеряла сознание. Оказалось, пока они обследовали монастырь, нашли помещение спален. А там – и давнюю подругу Шэдоухарт. Точнее, Ноктюрн так себя назвала. Сама жрица ее не помнила, но шаритка не была враждебной и даже смогла рассказать многое о прошлом Шэдоухарт. Эти короткие, емкие истории отзывались чем-то знакомым в душе жрицы – это давало некую надежду на то, что незнакомка не врала. К сожалению, Ноктюрн не знала, как попасть в Порог Потерь – при ней эта огромная дверь никогда не открывалась. Или она просто этого не помнила. Лират сказал, что дверь зачарована, а рядом в стене они нашли выемку для ключа. Но ни магией, ни воровскими талантами Астариона преодолеть эту преграду не удалось – Шар поистине ревностно охраняет свои секреты даже в моменты отчаяния. — Хм… — Лижея задумчиво нахмурилась. — Если магией дверь не открыть и механизма на виду нет, значит, у кого-то должен быть ключ. У Виконии в карманах не было ничего? — Шэдоухарт разве что мантию с трупа не сорвала, — печально скривился Лират, — Но нет – ничего даже условно похожего на ключ. Только странный алтарь посреди залы и подозрительная надпись на камне. Я всю голову сломал, но так ничего и не понял. «Сокровище на свету, потеряно во тьме» — вот что гласила та надпись рядом с алтарем. Крайне странная и витиеватая формулировка даже для шаритских мудрецов… Лижея с усмешкой подумала о том, что сейчас бы очень пригодился детективный талант Ауста. Хотелось помолиться о еще одной маленькой крупице той удачи, что сопровождала «лже-Верных» всю дорогу сюда. Объявись внезапно в этом грот отец Астариона, может, удалось бы избежать огромного количества проблем грядущих дней… Неудивительно, что Лират пытался даже молот Селунэ на алтарь положить. Послание как будто намекало на связь двух богинь… И «сокровище», что их объединяет… Погодите-ка. Догадка, что мелькнула в голове, заставила Лижею обратить взгляд на бедную жрицу, что уже готова была кулаками молотить в запертую дверь. Волшебница мягко положила руки на плечи Шэдоухарт, быстро подойдя к ней, и развернула девушку к себе. Сердце невольно защемило. Жрица была практически в отчаянии. Если по дороге сюда ее лицо выражало мрачную решимость и паническое волнение, то теперь на нем лежала печать боли и усталости. Шэдоухарт тяжело дышала, Лижея почти слышала, как бешено колотилось у нее сердце. Она смотрела на волшебницу с такой мольбой в глазах, что, наверное, та не смогла бы сейчас отказать подруге ни в чем. — Лижея, сделай что-нибудь, пожалуйста… — прошептала жрица, хватаясь латными перчатками за хрупкие руки волшебницы. — Ты же всегда все исправляешь! Открой эту сраную дверь, я тебя умоляю… Я не могу так больше, это просто невыносимо… — Так, успокойся, — Эльфийка крепко встряхнула жрицу за плечи, заставив ее посмотреть себе в глаза. В уголках век у Шэдоухарт стояли слезы – она действительно уже была на грани. Лижея понятия не имела, сколько провалялась без сознания, но судя по состоянию подруги – достаточно долго, чтобы все мыслимые надежды попасть в этот Порог себя исчерпали. А сама жрица ударилась в отчаянный бред. — Возьми себя в руки, — проговорила Лижея, стараясь держать голос ровным и четким. — Сейчас еще не время расклеиваться. Вернемся в таверну, и там сможешь дать волю чувствам. Но сейчас нужно собраться. Ты меня слышишь? Жрица глубоко вздохнула и с силой сжала руки в кулаки, не отводя взгляда от Лижеи. Конечно, она все это прекрасно знала. Но когда ты так близко от истины, что прятали от тебя годами… От свободы, о желании которой ты раньше даже не подозревала… Истеричное состояние Шэдоухарт можно понять. Вся боль, все эмоции, напряжение, которые она копила в себе и подавляла верой всю свою жизнь, которые несла на плечах огромным валуном из теневых земель – сейчас они рвались наружу. Волной отчаяния, которая могла смести все на своем пути. Она оглушала бедную жрицу, мешала думать и даже нормально стоять. Поэтому Лижея решила исполнить отчаянную просьбу подруги. Подняла с пола Копье Ночи, которое Шэдоухарт выронила из рук в попытках справиться с железной дверью, и пронесла его к алтарю, возложив прямо в руки статуи Шар. Догадка была верной: механизм внутри стены пришел в движении, и огромный каменный диск медленно откатился в сторону, явив всеобщему взору Порог Потери…

***

Даже спустя несколько часов все увиденное и пережитое за этой дверью стояло перед глазами живой отвратительной картиной. Как ни силилась, Лижея не могла выгнать из головы лик аватара Шар, что предстал перед ними, когда они наконец увидели родителей Шэдоухарт. Измученных, истощенных, буквально подвешенных на огромных дисках в центре Полога. Отец жрицы, будучи эльфом, смог сохранить ясность рассудка даже спустя столько лет, а вот мать… Стоило Шэдоухарт кинуть взгляд на пожилую женщину, чей взгляд был так же пуст, как и темнота этого монастыря, она не выдержала – закричала так громко, что отчаяние ее голоса отразилось от литых каменных стен. Этот звук до сих пор звенел в ушах болезненной мукой, а в моменте Лижея не смогла сделать ничего, кроме как мертвой хваткой вцепиться подруге в плечи. Лишь бы не дать ей рухнуть на пол от внутренней боли, что в ту секунду разрывала бедную жрицу на куски. Когда отец обратил свое рассеянное, но все еще узнаваемое внимание на Шэдоухарт, губы его расплылись в слабой улыбке. Не оставалось сомнений, он сразу понял, что пелена лжи с глаз дочери наконец спала. И тогда он позвал ее настоящим именем, тем самым, от которого даже спустя столько лет мучений веяло весеннем солнцем, маргаритками и искренней любовью – Дженевель. Лират тут же подхватил жрицу под вторую руку и позволил измученной полуэльфийке опереться на него практически всем телом. Взгляд у брата был красноречивее любых слов: будь на то его воля, он бы в эту же секунду раздробил своим божественным оружием весь этот бесов «Порог». Но сейчас он занимался именно тем, что делал всегда в критической ситуации – пытался решить проблему. Судорожно смотрел по сторонам, пытаясь придумать, как освободить родителей Шэдоухарт из этой клетки. Уже собирался просто разбить темные диски лучом энергии из своего молота… И в этот момент явилась Она. В тот самый миг, когда Лират уже снял с пояса молот, рана на ладони Шэдоухарт зажглась столь ярко, что фиолетовый луч пробился даже через плотную ткань ее перчаток. Жрица согнулась от еще одной волны боли – теперь уже физической, но больше не кричала. Сжала зубы до противного скрипа, зажмурилась на секунду, а потом вскинула голову почти гордо, со злостью и ненавистью взирая на аватар богини, возникший из тьмы. Шар предстала перед ними именно такой, какой ее изображали на статуях. Ночная Певунья, чьи глаза всегда закрыты маской из железа – чтобы не видеть отвратительного света, ранящего богиню одним своим существованием. Увешанная золотом Танцовщица Тьмы, чье присутствие можно уловить лишь слухом. С кожей столь темной и плотной, что ни один лучик никогда не осветит этот грациозный стан. — Ой-ей… — Астарион за спиной у Лижеи панически вцепился ей в руку. — Ой, мамочки… — Ты думаешь, что победила? Думаешь, если оставила этот монастырь разоренным, то доказала свое могущество? Ошибаешься. Голос Шар, спокойный и глубокий, словно та река в пораженном проклятье Рейтвине, прокатился по вс ему помещению. Даже удивительно, но в нем совершенно не чувствовалась угроза. Ни открытая, ни скрытая. Шар как будто пришла не презреть оттолкнувшую ее последовательницу, а праздновала очевидную победу. — Разве ты не видишь? — Губы богини не тронул и намек на улыбку, но ее тон был ровный и монотонный, словно она давно знала – именно эти все и закончится. — Даже сравняй ты это место с землей, убей всех своих братьев и сестер до последнего – не в них моя сила. Лижея едва смогла задушить глумливый смешок у себя в горле. А вот это уже была откровенная ложь. Ни одно божество не выживет без паствы, даже такое древнее и могущественное. Разумеется, если бы Шэдоухарт поставила себе цель истребить всех шаритов до последнего и преуспела в этом, Ночная Певунья определенно сменила свою риторику. Судя по лицам Гейла и Лирата, они это понимали не хуже нее самой. И на манер подруги и сестры хранили молчание – сегодня черед Шэдоухарт наконец поднять голову и заговорить. — Каждый раз, когда ты пытаешься отвергнуть меня, каждый раз, когда тянешься к Селунэ, моя хватка становится лишь сильнее. Пойми ты это, послушайся меня – и ты бы не страдала. Но ты продолжаешь упорствовать. Это ты делаешь хуже самой себе – и им. Лижея краем глаза увидела, как отец одним движением большой ладони захлопнул Лирату рот. Это было почти смешно. Почти, если не учитывать ситуацию, в которой они находились. Возможно, брат и пытался себя сдержать, но слушать такую абсурдную ересь ему было просто не по силам. Он и раньше кривился от отвращения всякий раз, когда на глаза ему попадались речи Шар, а сейчас… Вполне возможно, что он со своим молотом и подавленной агрессией готов был полезть в драку с аватаром на манер сестры. — Может, лучше расскажешь нам, каково было перед Ао отвечать после того, как ты насильно обратила к себе ребенка селунитов?! — огрызнулась Шэдоухарт, усилием воли распрямляя спину. Лижея опустила голову, чтобы спрятать довольную улыбку – все-таки подруга ее слушала. — Не слушай ее, дорогуша, — Лират с усмешкой закинул руку жрице на плечо, поймав ее удивленный взгляд. Все-таки отец не смог его удержать. — Стерва просто бесится от того, что ты победила. — Победила? — В голосе богини вдруг послышалась издевка. — Твоя победа – это лишь угасающая свеча во тьме. Недолговечная. Не меняющая ничего. — Да-да, и еще пятьсот миллионов причин, почему нам всем не надо жить, — издевательски протянул Лират, закатив глаза. — Закройся уже! Умей признавать поражения – ты даже в своей афере не преуспела! — Довольно! — не выдержала Шэдоухарт. — Пошла ты к дьяволам! И ты, и твои аферы, и твои учения! Я сожалею лишь о том, что у меня так поздно открылись глаза… Но даже если бы захотела, я не стала бы себя винить. Вся вина на тебе. И за мою судьбу, и за судьбу моей семьи, и за нарушение собственных догм! И мне глубоко плевать, есть тебе до этого дело или нет! Я забираю своих родителей и ухожу отсюда. И поверь мне – если хоть один шарит придет по мою голову еще хоть раз, я каждого отправлю к тебе безголовым!!! Лижея была искренне убеждена, что напор такой ярости, какую из себя сейчас буквально изрыгала Шэдоухарт, мог бы снести даже маленький божественный пантеон. Ей и самой очень многое хотелось бы сказать, хотелось поддержать восстание дорогой подруги и помочь ей избавиться от этого тяжелого груза. Но волшебница понимала одну тяжелую и крайне страшную вещь, которую знали и родители Шэдоухарт. Они здесь вовсе не случайно. Не просто в назидание или ради какого-то символа. Шар никогда не опускается до подобной показухи. Скорее всего, родители жрицы олицетворяют некое связующее звено. Между Шэдоухарт и ее темной клеткой… — Ты не сможешь… — То прозвучал слабый голос ее отца. Он смотрел на свою дочь, полную ненависти и решимость, понимая, что это, вероятно, первый за долгие годы и последний раз, когда он ее видит. И все равно не переставал улыбаться при этом. — Мы по-прежнему часть тебя, Дженевель. Ты не сможешь освободить нас и освободиться от проклятья, которое Шар на тебя наложила. Лижея невольно распахнула глаза и тихо охнула, глупо уставившись на аватар Шар. А потом перевела взгляд на рану на руке Шэдоухарт… Ну, конечно. Проклятье. Это ведь так очевидно! Ничем иным эта рана быть просто не могла! Но сама жрица придавала ей настолько сакральное значение всю дорогу до Вызова, что Лижее и в голову не пришло назвать эту язву настоящим именем. А она ведь всю голову себе сломала, пытаясь понять, что же это за ритуал с ранами у шаритов такой… Даже не верилось, что Шар и правда могла по-настоящему проклясть свою верную последовательницу. — Послушай меня, милая… — Голос изможденного эльфа дрогнул. — Ты нужна Лунной Деве больше, чем мы. Ты – будущее. Ты должна вернуться к ней. Мы же – прошлое. И наш долг уже почти свершен. — Прекрасно сказано. Несмотря на проведенные здесь годы, твой отец сохранил ясность мысли и трезвость ума. И до сих пор отлично понимает истинное положение дел. Чего не скажешь о твоей матери. До чего краток и хрупок человеческий век… — Слова, исходящие от аватара разносились по темному помещению, истинной мелодией Ночной Певуньи. Холодной. Жестокой. Бесчувственной. — Лунная Матерь никогда бы не потребовала от вас такой жертвы! Она ценит каждого, кто находит приют в ее свете! — воскликнул Лират в запале, крепко сжимая плечи Шэдоухарт. — И вы знаете это не хуже меня! — Она и не требует. Мы приносим ее добровольно, — улыбнулся мужчина. — Это – мой последний урок тебе. Я оставляю тебя, Шэдоухарт. Подумай над своими ошибками и решай. Волшебница прикрыла глаза на секунду, пытаясь подавить собственный гнев, что поднимался из сердца целой волной. «Ошибки», как же… Какой же низкий способ прикрыть свой собственный провал и напоследок изгадить Шэдоухарт освобождение. Скорее всего, именно для этого Шар и приказывала Виконии держать ее семью здесь столько лет – на случай, если верная жрица сорвется с крючка, богиня хотела оставить в ее душе отголосок собственной агонии. Такую мерзость ожидаешь от маленького и подлого божка, вроде Цирика, но никак не от одного из столпов сущего. Теперь Лижея, кажется, чуть лучше понимала ярость брата и его отношение к шаритам. Хотя она по-прежнему не считала, что тех отверженных, кто примкнул к Шар в поиске общности и принятия, можно винить в ее мотивах полностью. Занятая собственными мыслями, волшебница и не заметила, как аватар богини растворился в темноте. Здесь осталась лишь мгла, сквозь которую проступал слабый лиловый свет… И единственный источник истинного сияния, который исходил, как ни иронично, от Лирата и его святого молота. И, конечно, тяжелая, гнетущая тишина. Которая по ощущениям текла через это пространство, подобно времени – неосязаемо, но неотвратимо. — Она исчезла… — прошептала Шэдоухарт, в панике оглядываясь по сторонам. — Я… Я не понимаю… — Шар никогда не признает поражения – покуда не лишит тебя последнего, — печально вздохнул отец жрицы, переводя на дочь замученный взгляд. — Но мы не позволим ей украсть твое будущее, Джен. Не для того мы с твоей матерью вытерпели все это, мечтая увидеть тебя вновь. — Ты же не… — Глаза жрица распахнулись в испуге. Она дернулась из хватки Лирата и вцепилась руками в магический диск. — Нет! Я пришла за вами! Я вас вытащу отсюда, чего бы мне это ни стоило! Эльф вздохнул – тяжело, натужно, так, будто каждое движение тела давалось ему уже с большим трудом. Лижея, несмотря на то, что от отчаяния подруги болело сердце, могла понять его желание все закончить. Мать Шэдоухарт за все это время произнесла лишь одно слово – настоящее имя дочери – а сейчас повисла на диске почти мертвым грузом, опустив голову. Кажется, лик любимого ребенка, который она так мечтала увидеть, окончательно лишил ее сил. А отец… Пусть разум его и остался цел, но тело увядало в самом прямом смысле этого слова. Даже если освободить их сейчас, даже если увести отсюда, они уже не смогут исцелиться и жить полноценно. Вряд ли свет Селунэ будет способен вернуть им здоровье. Милосерднее было бы и правда их просто отпустить… Но Лижея ни разу за эти месяцы не смела принимать решения за Шэдоухарт. И сейчас не собиралась начинать. — Джен, прошу, послушай свою подругу. — Когда взгляд эльфа обратился на нее, Лижея дернулась от неожиданности. — Прошу, помоги ей увидеть истину… — Вы меня не знаете, — покачала головой волшебница, отступая назад. — И понятия не имеете, какая истина у меня в голове. Возможно, совершенно не та, которая нужна вашей дочери. — Быть может… Но я прожил достаточно и до заточения здесь, девочка, чтобы видеть мудрость в тех, в ком она есть, — улыбнулся эльф. — И был бы плохим отцом, если бы не заметил, как часто Дженевель оглядывается на тебя… Это было… поразительно. Лижея не могла точно сказать или даже предположить, сколько лет могло быть отцу Шэдоухарт – после столь долгого заточения он выглядел намного старше Хальсина и ее собственных родителей. Но разум его был остер и точен, как искусный клинок. Его не сломили ни годы, ни мучения, которым подвергали шариты. Все это время он хранил рассудок и слова именно для этого момента… И даже обратился за помощью не к собрату по вере, а к незнакомой эльфийке. Смог определить ее важность для дочери лишь на глаз, даже не зная, кто она и какие отношения их связывают с Шэдоухарт. — Он ведь прав,— неожиданно подала голос Лаэзель. Все это время гитьянки молчала, оставшись в стороне вместе с Гейлом, Карлах и Тамиорном. Но тяжелая рука в доспехе, что легла на плечо Шэдоухарт, кажется, смогла немного отрезвить жрицу. О чем именно говорила воительница, Лижея так и не поняла. Но, кажется, поняла сама жрица, судя по тому, как внимательно она переглянулась с Лаэзель. Даже удивительно немного было наблюдать такую прочную связь между женщинами, которые еще несколько месяцев назад готовы были глотки друг другу перегрызть… Шэдоухарт медленно обернулась на волшебницу практически с мольбой в глазах. Лижее показалось, что она снова ощущает это повторение… Тот самый миг, когда подруга в отчаянии смотрела на нее около клетки Эйлин, не в силах понять, почему не может пронзить аасимара копьем. Казалось, сама Селунэ держала ее на месте в тот миг. А может, та самая маленькая девочка в лесу вцепилась жрице в ноги и не позволяла убить единственный шанс узнать правду о семье… — Во всем этом нет никакого урока, Шэдоухарт, — Лижея покачала головой. — И сакрального смысла – тоже. Твой отец прав – Шар просто не хочет признавать поражения, а потому ставит тебя перед отвратительным выбором: либо твоя жизнь без ее проклятья, либо жизнь твоих родителей. — Но… — Голос жрицы дрогнул, а взгляд панически метнулся к практически бессознательной матери. — Но что… Что мне тогда делать?.. — Я не могу решать это за тебя. Но считаю, что и ты не можешь решать за них. Может, ты и будешь согласна пожертвовать жизнью без проклятья ради них, но захотят ли они для себя такой судьбы? — Не захотим, — уверенно ответил эльф. — Мы с твоей матерью жили только ради этого момента. Ради того, чтобы увидеть тебя вновь и отправится в объятия Лунной Девы. Джен… Прошу тебя, оставь это. Я знаю, что это очень больно, но я клянусь тебе – это будет последняя боль разлуки, которую ты испытаешь. Когда ты выйдешь отсюда, Лунная Дева больше никогда не оставит тебя. — Но почему ты решаешь за маму?! — в отчаянии воскликнула Шэдоухарт, уставившись на отца практически со злостью в глазах. — Она… Она ведь даже не может ничего сказать! Я.. Я не хочу! Не хочу этого делать! — Ни одна хорошая мать не обречет своего котенка на жизнь под башмаком у такого ничтожного бога. Шипение Тессы откуда-то сбоку хоть и было не совсем уместно, зато отражало истинную правду. У матери не осталось сил даже попрощаться, вряд ли она хотела бы остаться в таком состоянии еще на несколько лет. Она держалась достаточно долго, чтобы увидеть лицо возлюбленной дочери, а теперь желала лишь объятий Лунной Девы… — Я знаю, милая… — Лижее показалось, что в печальных глазах эльфа блеснули слезы. — Но поверь – так будет лучше. Что бы сейчас ни происходило с тобой, как бы ты ни пришла к правде, в твоих глазах я вижу одно – тяжесть и боль. Мы не станем еще одним грузом на твоих плечах. Владычица Селунэ уже давно ждет нас… Отпусти нас, пожалуйста. Мы будем покоиться в мире и спокойствии, зная, что ты наконец вернулась на свет. Когда первая слеза упала с щеки Шэдоухарт, Лижея закрыла глаза, не в силах вынести этой картины. Все, что произошло дальше – обычная трагедия. Одна из многих, которые она успела повидать на своем веку. Но именно от этой было особенно больно. Сердце защемило кислотой, когда из молота Лирата полился яркий, чистейший свет. Он изгнал тьму из этого Полога, объял измученные тела преданных служителей и обратил их в двух маленьких светлячков. Шарики света избавились от своей тюрьмы и подлетели к Шэдоухарт, коснувшись ее ладоней, которыми она закрывала собственное лицо – не в силах выдержать этой душевной боли. Они словно заключили дочь в последнее объятие и испарились в маленьких световых лучах, завершив эту тяжелую, зверскую историю последним мощным ударом. На этот раз – действительно последним. Лират практически тащил на себе задыхающуюся в рыданиях Шэдоухарт к выходу из монастыря. Волшебница заметила, как робко выглянула из помещения спален Ноктюрн – проследила печальным взглядом за бывшей сестрой по вере. Но не пошла за ней. Не попыталась узнать, что именно случилось. Бедная тифлинг неловко вжалась в стену, когда поймала на себе изучающий взгляд Лижеи. Неужели она правда решила остаться здесь, в этом подземелье? Даже теперь, когда тут нет ничего, кроме тел ее братьев, сестер и матери-настоятельницы? То ли Ноктюрн была слишком труслива, чтобы вылезти из норы, то ли просто не придавала значения судьбам тех, с кем долгие годы прожила бок о бок. Лижея не чувствовала в себе потребности выяснять еще и эту правду. Когда они вернулись в комнаты, Шэдоухарт была уже практически без сил. Кое-как, в несколько женских рук, удалось ее раздеть и почти насильно усадить в ванную, чтобы смыть с бедной жрицы кровь Виконии, остатки кишков и внутренностей поверженных шаритов. А потом укутать в несколько полотенец, одеяло и уложить в кровать. Кажется, вырубилась жрица просто моментом. Лират еще несколько часов сидел на полу около изголовья ее кровати и тихо молился, сжимая в руке оружие, что даровала ему Селунэ. Он не говорил ни с кем. Ни с отцом, ни с матерью. Даже самой Лижее слова не сказал с тех пор, как они покинули порог монастыря. И она могла предположить, отчего так. Он держал в руках великую мощь своей богини и не смог ничего сделать. Не смог помочь. Не спас родителей Шэдоухарт, своих брата и сестру по вере. Не потому что струсил, не потому что не справился, а потому что спасение было только одно – смерть. А брат все эти годы был слишком близко к смерти. И явно не хотел снова встречаться с ней так скоро… Лижея хотела подойти к нему. Утешить. Сказать, что это не его вина. Но отец её остановил. Тамиорн положил свою большую и теплую руку дочери на плечо, молча покачав головой. Волшебница лишь бросила на него непонятный и вопросительный взгляд, и тогда он тихо пояснил, тяжело вздохнув: — Ты этого не знаешь, Лижея, потому что Лират никогда не посвящал тебя в свои проблемы. Даже когда ты уже была достаточно взрослой. Но прежде чем говорить с ним после тяжелого дня, ему нужно дать время побыть наедине с собой. Это всегда так было. С самого его детства. Оставь, дай ему подумать. Сейчас он все равно ничего внятного тебе не скажет. Когда отец скрылся за полотном, что отделяло от общих комнат их с матерью постель, Лижея ещё стояла какое-то время около камина, осторожно поглядывая на напряженное лицо брата. А в голове билась одна единственная мысль: «Сколько времени должно пройти, чтобы Лират смог поговорить со мной о прошедшем столетии?..» А ночью транс совсем не шел. Она лежала в постели с Астарионом, водила пальцами по тонким шнуркам на груди его домашней рубашки. В голове завывал ветер бесконечных мыслей, и ни за одну она никак не могла ухватиться. Даже не могла понять, что чувствует после сегодняшнего дня. Создавалось ощущение, что Шар своим явлением и «уроком» заковала душу в какие-то холодные и тяжелые кандалы. Лижея знала абсолютно точно лишь одно: Астарион тоже не спал. Он мягко перебирал ее длинные, разметавшиеся по подушке волосы, и едва слышно кряхтел, пытаясь найти более удобную позу в кровати. — Тебе тоже не спится? — спросила она негромко, когда гул в мыслях стал настолько сильным, что потребность его заглушить стала слишком острой. — Да… — тихо ответил вампир, оставив у неё на виске холодный поцелуй. — Не могу заснуть. Мысли… мучают. Опять. — Ты и слова не проронил после того, как мы вышли из монастыря. О чем думаешь? — Обо всем… что там случилось. — шепнул он после паузы. — Знаешь, после того, как наша жрица отказалась от Шар и восстала, я даже начал её немного уважать. Но как закончилось это восстание… Я не могу избавиться от мысли… А что, если Касадор сделал с моей семьей нечто подобное? Что, если они вот также где-то томятся? Там, в его подземельях или еще где. А я даже понятия об этом не имею. И узнать никак не могу, ведь я не то что лиц и голосов, даже имен их не помню. Знаю лишь то, что, кажется, я был единственным ребенком в семье. Да и то… в этом тоже не уверен. — Об этом я и хотела с тобой поговорить, — тут же сказала Лижея, сразу осознав: время пришло. — О твоих родителях. Я не знаю, где они сейчас, но знаю, что с ними случилось после твоей смерти. Волшебница поймала пораженный взгляд вампира и тут внутренне укорила себя: не надо было так долго от него это скрывать. Пусть Астарион ничего и не говорил, но он явно думал о родителях, о прошлом, которого не мог вспомнить. А она никак не могла решиться посвятить любимого в его же собственную историю. Что ж… По крайней мере, сейчас у нее есть возможность это исправить. Лижея покрепче закуталась в одеяло и прижалась к вампиру, заговорила тихо и аккуратно, внимательно подбирая слова. Она рассказала ему абсолютно все: начиная от того странного транса в теневых землях и заканчивая теми воспоминаниями, которые проклюнулись из подсознания только сейчас. О записях в дневнике Касадора. О том, что рассказала Каэлин. О том, что сама Лижея думала насчет всего открывшегося. Астарион слушал ее молча, не перебивая. Он не отрывал взгляда от волшебницы и за все время ее осторожной и длинной речи даже пальцем не пошевелил. Очень непривычное для него состояние – Лижея прекрасно знала, что он всегда был горазд вставлять какие-то язвительные комментарии по ходу историй. Но сейчас ему было совсем не до смеха. — То есть… — так же негромко спросил он, когда Лижея закончила свой длинный рассказ, — ты считаешь, что Касадор меня обратил, потому что мой отец копал под него? — Я не могу быть абсолютно в этом уверена, — Лижея недовольно поморщилась – ей и самой неприятно было это признавать. — Но из всего, что мне удалось вспомнить и узнать от мамы – это выглядит наиболее вероятным. В том трансе я была четко уверена в том, что у твоего отца был какой-то компромат на Касадора, причем весьма серьезный. Если он и правда был настолько умен, насколько говорила мама, то Касадор вполне мог считать его реальной угрозой. — А ты… можешь узнать у матери подробности?.. Пожалуйста. — Голос вампира стал едва слышным. Лижея не выдержала и подняла на Астариона взволнованный взгляд, тут же мрачно поджав губы. Выглядел он так… будто прямо сейчас снова стоял над черной бездной. Она не могла понять, о чем именно он думает, но в красных глазах видела столько противоречивых чувств: надежду, отчаяние, нетерпение, страх. Он как будто смотрел на солнечный луч, не зная точно, обожжет тот его или нет. Хотел протянуть руку и одновременно страшился снова испытать боль… — Она пообещала, что все расскажет, когда мы захотим ее выслушать, — вкрадчиво ответила Лижея, устроив ладони на холодных щеках вампира. — В любой момент, когда ты сам будешь готов. — А мы можем поговорить с ней сейчас? — с какой-то странной робкой надеждой спросил вампир. Лижея обернулась на балдахин, что плотно скрывал их от остальной части комнат, и постаралась прикинуть время по горящей свече и положению луны в окне. — Есть некоторая вероятность, что мама уже бодрствует, — кивнула волшебница. — Когда я встаю рано утром, она уже давно на ногах. Если… Если ты уверен, то я могу пойти проверить. Вампир едва заметно кивнул и оставил на губах у Лижее крепкий поцелуй – словно отпечатав так свою молчаливую благодарность. Не то чтобы Лижея считала, что ему есть за что ее благодарить. Наверное, почести надо отдать судьбе – Иссохший всегда говорил, что она все расставляет по своим местам. Она оказалась абсолютно права – мама, судя по виду, пробудилась от медитации еще четверть свечи назад. На дворе еще стояла абсолютная тьма, там властвовала ночь, будто напоминая обо всем случившемся сегодня в монастыре Шар. А Каэлин уже сидела на диване около камина, одним своим взглядом отгоняя назойливую Мизору от попыток вторгнуться в личное пространство здешних жильцов. Кажется, даже дьяволица ощущала раскатистые волны Плетения, что обнимали мать широкими лентами. Каэлин была на первый взгляд абсолютно беззащитна: сидела на краю дивана с прямой спиной, одетая лишь в легкое домашнее платье, и задумчиво отправляла в рот кусочки мяса со своей тарелки. Виделась очевидной мишенью, но Мизора старалась даже не смотреть в ее сторону, не занимала себя гадостями и самовлюбленными речами. Что ж… Весьма дальновидно со стороны бестии. Появление дочери Каэлин слегка озадачило, но когда Лижея изложила ей суть просьбы, согласилась, даже не раздумывая. Белой ланью скользнула в их с Астарионом пространство и села напротив вампира с милой, успокаивающей улыбкой. Теперь она смотрела на него иначе. Во взгляде матери Лижея видела очевидное узнавание, какую-то странную теплоту и легкую тоску – вероятно, по тем самым временам, когда ее близкий друг еще был рядом. — Вы правда знали меня, когда я был еще жив?.. — спросил вампир, уперев в Каэлин изучающий взгляд. Лижея уже смогла понять – Астарион не доверял ее родителям. Он не пожаловался ни разу, не пытался навязать ей свое мнение – что, кстати, было крайне нетипично для этого болтуна-манипулятора. Упорно молчал, просто поддерживал каждое ее решение в их отношении и очень трепетно относился к чувствам волшебницы насчет родителей. За что Лижея была ему безмерно благодарна. Но при этом отлично видела, как у него кривилось лицо каждый раз, когда Тамиорн пытался взять дочь за руку или поговорить с ней. Астарион закатывал глаза, когда Каэлин мягко водила рукой по макушке волшебницы, пытаясь пригладить ее волосы. Сегодня в храме Шар даже не позволил отцу последить за ней бессознательной: наверняка придумал какую-то крайне убедительную причину, по которой он сам должен присмотреть за Лижеей, и отправил растерянного Тамиорна в компанию к старшему сыну. Это, конечно, если Астарион просто директивно не вырвал бессознательное тело волшебницы из рук отца… С него станется, он ведь так уже делал. Как-то раз на горном перевале чуть не свернул Гейлу шею, когда Лижея задремала у волшебника на плече. Глупо, наверное, было ожидать от него другой реакции, с учетом того, что именно и в каком контексте Лижея все эти месяцы рассказывала про родителей. Но сейчас недоверие и некое отторжение в нем было перемешано с неудержимой потребностью открыть тайну собственного прошлого. Будь такая возможность, он бы наверняка предпочел послушать всю эту историю не от Каэлин, но возможности нет. А он умеет быть спокойным и обходительным, когда ему это действительно нужно. — Да, правда, — спокойно ответила мама, не дрогнув под его взглядом. — Еще с тех самых пор, когда ты был маленьким мальчиком. Мы с твоим отцом… Были знакомы очень давно. Еще до того, как я встретила Тамиорна и до того, как этот город вообще был построен. Мы познакомились с Аустом в то время, когда оба были наследниками знатных родов Аткатлы. Молодыми, в какой-то мере глупыми – хотя к Аусту я бы никогда не рискнула применить такую формулировку. И… Это может показаться очень странным, но долгое время мы с Аустом были помолвлены. Лижея с Астарионом удивленно переглянулись под смущенную улыбку Каэлин. Воистину, как иногда причудлива судьба… Лижея, конечно же, знала, что еще до совершеннолетия Каэлин была помолвлена с каким-то аристократом из Аткатлы, но даже не представляла, что им мог быть Ауст. — Поначалу мы не имели ничего против этого союза, — продолжала леди Лиадон. — Но со временем стали понимать, что наш брак станет катастрофой. Твой отец, Астарион… — Каэлин поджала губы, пытаясь подобрать правильные слова. — Он был удивительным эльфом. Во многих отношениях, не только в умственных. У него было очень много достоинств, которые делали его великим смертным. Но Ауст был… просто до невозможности, до зубного скрежета и порой до желания убить настырным, твердолобым и упертым – простите за выражение – бараном. Если вложил себе что-то в голову – можно считать, что это уже сделано, какой бы абсурдной ни была идея. Лижея не смогла сдержать широкой улыбки, лишь попыталась спрятать веселый смешок в ладони. У Астариона комично вытянулось лицо – он отвел глаза от волшебницы, принимаясь с завидным интересом рассматривать постельное белье, на котором они спали уже много ночей подряд. Да… Видимо, определенные черты характера ее любимый вампир заработал вовсе не в рабстве. Что-то передается по наследству… — А я сама недалеко от него ушла, — усмехнулась эльфийка. — Мы с Аустом, даже будучи тридцатилетним молодняком, прекрасно понимали, что не уживемся. Вместо того, чтобы строить семью, мы бы делили территорию. Но нам не пришлось. Через какое-то время мой отец перевез всю семью в молодые Врата Балдура, и хоть помолвка все еще была в силе, мы с Аустом очень долго не виделись. А потом я встретила твоего отца, Лижея. И магическая дуэль помогла мне расторгнуть помолвку с Аустом, чтобы выйти замуж за Тамиорна. — Это… давнее правило рода, — пояснила Лижея, поймав вопросительный взгляд вампира. — Издавна во главе нашей семьи стоял самый сильный волшебник из живущих наследников. И глава имеет право принимать любые решения касательно членов семьи, включая заключение и расторжение браков. Мама вызвала своего отца на магическую дуэль и одолела его – таким образом она стала главой семьи и получила право самой решать, за кого ей выходить замуж. «… А еще сослала деда с бабкой обратно в Аткатлу, чтобы глаза не мозолили», — закончила Лижея мысленно с очевидным довольством. Она всегда очень уважала Каэлин за этот поступок и решимость. Это отвратительное правило людских родов слишком прочно закрепилось в роде Лиадон, который восходил своими корнями к великим мудрецам из Страны Фей. И мама обратила его против тех, кто так рьяно подобную ересь насаждал. А потом и вовсе вычеркнула ее из семейного устава на правах главы. Своим детям Каэлин всегда говорила, что они будут выбирать себе спутников сами: по любви или выгодной сделке – неважно. Главное, что это должно быть их осознанное решение. — Ну и через пару десятков лет после того, как мы с Тамиорном поженились, — продолжила Каэлин, осознав, что Астарион не горит желанием узнавать детали их родовой истории, — Ауст и сам приехал во Врата Балдура. Вместе с Элемин. И совсем еще маленьким тобой. Астарион крепко сцепил руки между собой, не отрывая взгляда от Каэлин, когда она на пару мгновений прервалась. Видимо, решала, как именно лучше пересказать всю хронологию. А Лижея быстро прикинула в уме цифры и примерный возраст Астариона – получается, это было около двухсот пятидесяти лет назад… — Я думаю, будет проще, если я покажу, — наконец подала голос Каэлин, посмотрев на дочь и вампира. — Если вы не против, конечно. — В каком смысле? — Заклятье переноса памяти, — догадалась Лижея, повернувшись к Астариону. — Это чем-то похоже на транс. Ничего сложного, мама просто погрузит нас в ее воспоминания. Ты не против? — Не то чтобы против, я просто… — Астарион посмотрел на волшебницу с некоторым сомнением в глазах. — Ты ведь говорила, что воспоминания в трансах часто бывают искажены. — Ровно как и в голове, — пожала плечами Лижея. — Тут нет никакой разницы. Просто порой лучше что-то один раз увидеть, чем много раз услышать. Вампир еще несколько мгновений колебался, но потом лишь кивнул утвердительно, придвинувшись поближе к волшебнице. Каэлин лишь мимолетно улыбнулась, увидев, как крепко они сцепили руки, и мягко прикоснулась своими пальцами к их ладоням. Прошептала речитатив заклинания, и Лижея почувствовала, как потоки Плетения потекли прямо в кожу сквозь тело матери. Она прикрыла глаза и отдалась разноцветному туману, что моментально расцвел в темноте век, увлекая их с Астарионом в давние события прошедших лет…

***

— Элемин, у вас с Аустом просто замечательный сын, — улыбается Каэлин, смотря на маленького мальчика, что непоседливо возился на руках у молодой эльфийки. — Как ты себя чувствуешь после родов? Все прошло хорошо? — Даже лучше, чем я себе представляла. Лекари меня пугали, что, возможно, пришлось бы резать живот, потому что он лежал ногами вниз. Но мне попалась очень сообразительная маленькая звездочка, — Элемин поднесла новорожденного сына к себе и с любовью поцеловала его в нос, заставив мальчика чихнуть. — Перевернулся сам на последнем месяце. — Астарион… — Каэлин произносит имя по слогам, с улыбкой прикрыв глаза и отпив немного чая из хрустальной чашки, которую держала на блюдце. — Прекрасное имя. Древнее и сильное. С помощью богов у него будет долгая и счастливая жизнь. — Мне большего и не надо… Когда Лижея вновь открыла глаза, она обнаружила себя в богато украшенной гостиной знатного дома. Та вся была обставлена светлой резной деревянной мебелью: два дивана, на которых напротив друг друга сейчас и сидели две эльфийки; низкий, но длинный столик, украшенный витиеватой резьбой; обитые светлым деревом внутренности каменных стен; белоснежный камин, в котором даже бревна были подстать обстановке; несколько книжных шкафов, в стеклянных створках которых можно было углядеть бесчисленные корешки книг. Обстановка могла показаться крайне старомодной, но в то время, когда происходил этот разговор, подобный стиль был истинным показателем достатка. Взгляд Лижеи сразу же упал на молодую эльфийку, что разговаривала с Каэлин. Она вздохнула едва слышно, тут же осознав одну простую истину – Астарион, кажется, всю свою внешнюю стать унаследовал от матери. На вид Элемин не было даже двухсот лет. Она была тонкая, словно грациозная лань, элегантная и статная – это очень роднило ее с Каэлин. Когда они сидели друг напротив друга, становилось очевидно, что это встреча двух аристократок. Длинные волосы крупными кудрями спускались ей на плечи и в свете солнца отливали настоящим золотом. В этой счастливой улыбке, ямочках на щеках, в остром овале лица Лижея буквально видела Астариона. Того самого Астариона, который недавно вот также улыбался ей, сидя на собственной могиле… В воспоминании матери Элемин была одета в яркое пурпурное платье, которое, несмотря на резь в глазах, очевидно безумно ей шло. Немного странный выбор для знатной дамы, но вполне возможно, что веяния моды в то время были совсем другими. Особенно – в Аткатле. — Это… моя мать? — раздался голос Астариона позади волшебницы. Вампир стоял рядом, все еще крепко сжимая руку Лижеи, хоть и не мог в этом эфирном теле почувствовать ее давление или тепло. Он выглядел таким… растерянным. Вглядывался в лицо Элемин и щурил глаза, смотря на маленький и непоследливый комочек из пеленок у нее на руках. Кажется, даже не мог до конца поверить, что это действительно он. — Элемин Анкунин, — кивнула Каэлин, которая разделила это воспоминание вместе с ними. Было даже немного странно смотреть на мать в двух испостасях. На диване сидела молодая девушка, немногим старше самой Лижеи сейчас, а за его спинкой стояла уже взрослая женщина, пережившая смерть и возрождение обоих детей. — Твоя мать была прекрасной женщиной, Астарион. Мягкой, понимающей, терпеливой и очень заботливой. Я всегда считала, что именно такая жена Аусту и была нужна. Она очень его любила, а он любил ее, кажется, еще сильнее. Наверное, единственной живой душой на земле, которой она дорожила больше, чем мужем, был ты сам. — Так, ну а где же счастливый отец? — улыбается Каэлин и кивает в сторону входной двери. — Я ведь предупреждала Ауста, что заеду. — С рассветом опять убежал на работу, — Элемин тяжело вздыхает, но лицо ее тут же разглаживается, как только маленький беловласый сын кладет маленькую ладошку ей на щеку. — Что? Сейчас?! — поражается Каэлин. — Ты ведь родила всего неделю назад! — Это ты ему скажи. Как только он в первый раз взял Астариона на руки, сразу сказал, что не может растить сына в этом городе, полным воров, насильников и убийц, — Эльфийка тяжело вздыхает, устремляет взгляд в окно. — Теперь он буквально отнимает у властей работу. В участке Стражи только и делает, что со всеми ругается и называет их «глупцами, не обремененными даже крупицей интеллекта». Каэлин, я тебя прошу… Может, ты с ним поговоришь? Я все понимаю, он делает хорошее дело. Но мне он нужен дома. Целый, здоровый и желательно не по частям, на которые его могут разобрать в какой-нибудь подворотне. — Да… — Каэлин тяжело вздохнула, повернувшись к Лижее и Астариону. — Я уже говорила, Астарион, твой отец был великим смертным. И как у любого великого смертного, у него был один «грех», который при определенных обстоятельствах мог перекрыть все достоинства. — То, что он бросал жену одну с маленьким ребенком, и шатался дьяволы знают где?.. — хмыкнул Астарион. И вот непонятно чего было больше в его голосе: настоящего раздражения или попытки спрятать свои истинные эмоции… — Нет, это всего лишь последствия. Сколько себя помню, Ауст всегда был убежден, что родился Избранным богини Ангаррад. — Триликая богиня из эльфийского пантеона? — нахмурилась Лижея. — Странный выбор для лживой легенды или даже легкого безумия. — Я тоже всегда так думала. Но не удивлялась: эту убежденность Аусту внушила его собственная мать. Она с детства рассказывала ему легенды, что после падения Ллос Ангаррад благословила несколько эльфийских родов одним из своих аспектов – мудростью. И теперь в этих родах через поколение рождаются крайне умные и интеллектуально развитые смертные. — И это что, может быть правдой? — скривился Астарион. — Не знаю, — Каэлин пожала плечами. — Мать Ауста говорила, что ее отец – то есть, твой прадед, Астарион – тоже обладал этим даром. Но никто из нас не знал его – Ауст родился уже после его смерти. А мать Ауста… Она, к сожалению, закончила жизнь в полном безумии и покончила с собой. Так что… Я всегда очень критично относилась к этой легенде. Но Ауст почему-то безусловно в нее верил. А когда ты свято веришь в то, что ты Избранный, что ты особенный – это оставляет определенный отпечаток на характере. — Превращает в властолюбивого безумца, с амбициями размерами с необъятное эго? — «мило» поинтересовался вампир, процитировав давнюю характеристику Джахейры о Кетерике Торме. — Такое тоже случается и довольно часто. Но я бы не отнесла твоего отца к этой касте. Он, скорее… — Каэлин запнулась ненадолго. — Наверное, это тоже будет проще показать. Каэлин махнула рукой и потоки Плетения тут же скрутились в спираль, размешивая картинку перед глазами, словно густое тесто, и сплетая из нее что-то новое. Очень похожая гостиная, скорее всего, та же самая – только дизайн теперь немного другой. Светлое дерево заменено на светлый камень, но маленький столик стоит, как стоял. Каэлин вновь сидит на диване, теперь уже напротив мужа и жены. Элемин здесь уже немного старше, но все еще молода и утонченна. Астариона на руках уже нет, в тонких пальцах она теперь держит чашку с чаем – точно такую же, хрустальную, как и та, что стоит напротив Каэлин. А по левое плечо от жены теперь возвышается фигура Ауста. Сложно было сказать, что именно Астарион унаследовал от отца, кроме волос цвета светлого серебра – почти полностью белых. Было в этой мужской фигуре что-то неуловимо знакомое… Может быть сила, что исходила от каждого движения и взгляда? Ауст сидел с ровной спиной, упершись локтем в подлокотник дивана, и внимательно изучал какую-то тетрадь у себя в руках. Его глаза – чистая природная зелень, что поблескивала в лучах солнца и отражала в себе бесконечный поток мыслей, что происходил сейчас в голове у эльфа. Лижея с интересом наклонила голову: пыталась разглядеть детали его замысловатой прически. Один висок у Ауста был выбрит, а длинные волосы – собраны в косу, что спадала на левое плечо. Только в ворохе коротких волос на том виске было что-то еще… Кажется, что-то похожее на три перекрещенных треугольника. — Это что, знак Ангаррад? — с сомнением уточнила Лижея, показав на элемент странной стрижки. Даже сама подивилась немного: как вообще умудрилась вспомнить? — Как я и сказала, это накладывает определенные метки… — вздохнула Каэлин. — Эксцентричность – одна из них. Но самая безобидная. Лижея осторожно перевела взгляд на любимого. Астарион аж весь скривился, глядя на давний образ отца. Немного странно… Неужели недовольство вызвал только рассказ Каэлин? Раньше он не испытывал неприязни к чужим амбициям, даже весьма одиозным, только если они не пересекали линию его собственного комфорта. Тогда почему ему так неприятно смотреть на Ауста, если он даже не помнит отца? Или все-таки помнит?.. Воспоминания бывают не только четкими мысленными образами, некоторые вещи сохраняются в смертных на уровне ощущений, которые очень сложно вытравить из памяти даже сильным заклятьем. Возможно, Астарион и не помнит лица Ауста, но явно помнит, что именно испытывал, когда смотрел на него много лет назад. И сыновней любовью там и не пахнет… — Ауст, это невежливо, — Элемин недовольно поджимает губы и поворачивается к мужу. — Каэлин не так уж и часто к нам приходит в последнее время. Ты можешь хоть ненадолго оторваться от своей работы? — Каэлин прекрасно знает, как важна моя работа, дорогая, — отзывается Ауст приятным баритоном и бросает почти веселый взгляд на давнюю подругу. — Или она предпочтет эти молчаливые встречи обществу серийного насильника, которого я пытаюсь разыскать? — Мистра меня упаси, — Каэлин едва заметно хмыкает и коротко вздыхает, отодвигая от себя блюдце с пирожными. — Но если серьезно, Ауст, я пришла не просто так. Лижея постаралась скрыть собственную улыбку – как-то воспоминание ее не предполагало. Но она прекрасно слышала этот сладкий, тянущий тон голоса, с которым Ауст обратился к Элемин, назвав ее «дорогой». Очень знакомый тон. Да, вполне возможно, Астарион помнил о своей семье куда больше, чем сам думал. Просто эти воспоминания были не в голове, а в его собственном теле и привычках. Глаза эльфа тут же отрываются от тетради, и он переводит внимательный взгляд на Каэлин. С такого ракурса можно было лучше рассмотреть черты его лица. Лижея сощурила глаза, пытаясь присмотреться повнимательнее, и заметила одну интересную деталь. Несмотря на то, что более мягкий овал лица Астарион унаследовал от матери, острый и выдающийся подбородок определенно был отцовским геном. У Ауста вообще все лицо было какое-то острое. Чем-то напоминало советницу Лиадон в ее собственных трансах. Везде, куда не посмотришь, на лице Ауста можно было найти выступающую кость: подбородок, скулы, челюсть… Как будто только один только вид этого эльфа сам по себе уже говорил: «Лучше не лезь». При этом Лижея бы никогда не назвала Ауста уродливым или даже нелицеприятным. Острота его лица очень органично смотрелась вместе с таким же подтянутым и угловатым эльфийским телом. — Что-то случилось? — вкрадчиво спрашивает Ауст, всматриваясь в лицо Каэлин. А потом, буквально спустя секунду, не дав подруге ответить, добавляет: — А, ты опять пришла говорить про Астариона. — С чего ты взял, что она для этого пришла? — недовольно спрашивает Элемин. — Когда я задал вопрос, она посмотрела на дверь. Вся прислуга сегодня на празднике, соответственно, ее интерес с этим не связан. Астарион должен вернуться с минуты на минуты и зайти в гостиную. Весьма тривиально. Каэлин, я уже заверил тебя: со всем, что касается моего сына, я разберусь сам. — И вот так всегда было, — усмехнулась Каэлин, посмотрев на дочь и Астариона. — Сколько я себя помню. Ауст по одному взгляду мог понять твои истинные намерения, как бы сильно ты ни стремился их спрятать. — И он никогда не ошибался? — уточнила Лижея. — На моей памяти это случилось только один раз. Когда он не сообщил тебе об угрозах от гуров, которые приходили письмами вам домой. Ауст решил разобраться сам. И вот, к чему это в результате привело. Лижея с Астарионом переглянулись с тревогой в глазах. Кажется, в головах у них сейчас билась одна мысль на двоих: если бы только Ауст не был настолько самоуверенным, каким они видят его сейчас, то обращения и двух столетий рабства можно было избежать… — А точно ли разберешься? — уточняет Каэлин, сощурив глаза. — Ауст, это не шутки. Твоему сыну угрожают. — Я что, говорил, что считаю это шуткой? — осведомляется эльф. — Я знаю, кто это прислал, когда прислал и даже то, что пишущий находился в состоянии сильного опьянения. И все меры уже приняты. Я разберусь с этим окончательно, когда дело о серийном насильнике будет закрыто. В этот момент наблюдателей давнего воспоминания отвлек звук отворяющейся двери. Все, как и предсказал Ауст: на пороге гостиной, словно из ниоткуда, появился Астарион собственной персоной. Скорее всего, действительно только что пришел с работы: даже не успел снять судейскую мантию. Лижея невольно обратила все свое внимание на давний отзвук своего любимого. Удивительно… Вероятно, этот разговор случился незадолго до его смерти. Этот Астарион выглядел почти точно так же, как тот, которого Лижея каждый день видела перед глазами. С поправкой на цвет глаз, конечно. В то время они отливали голубыми океанами – такими же, как у его матери. Единственное, что разнило это воспоминание с любимым вампиром – это цвет кожи. Тогда Астарион был не мертвенно белым, подобно давнему трупу, а всего лишь аристократично бледным. На сравнении этот цвет кожи мог показаться самым настоящим загаром. А в остальном… Да во имя Мистры, он даже волосы укладывал точно так же! — Я… Я и сейчас так выгляжу? Занятая собственными мыслями, Лижея не сразу заметила, как вампир быстро прошагал через всю гостиную и буквально впился глазами в собственное застывшее отражение – Каэлин понимающе обратила воспоминание в картинку. Он долго вглядывался в черты собственного лица, уже давно забытые и выцветшие в его памяти. Да еще и с таким жадным интересом… На памяти Лижеи он так смотрел только на какие-то дорогие блестяшки или магические артефакты, которые хотел продать за кучу золота первому встреченному торговцу. Но такое сокровище, как собственное лицо, Астарион точно никому и никогда больше не отдаст. — Да, — кивнула Лижея и не смогла спрятать улыбку, взглянув на растерянное лицо вампира, полное искренней надежды. — С поправкой на цвет глаз. А в остальном – буквально одно лицо. Астарион еще какое-то время вглядывался в давнее отражение, аккуратно ощупывая собственное лицо, словно пытался сопоставить увиденное с ощущениями и понять – не врет ли волшебница из чувства глубокой привязанности. Даже прикоснулся к волосам и покрутил завитки на пальцах, сравнивая их с теми, что видел перед глазами. А потом удовлетворенно отступил назад и даже позволил себе нахальную улыбку: — Все же уверенность в собственной неотразимости была не пустой! — Да, конечно, милый, — протянула Лижея, с улыбкой переглянувшись с матерью. — Матушка, добрый вечер! — Картинка отмирает, и Астарион выговаривает давно заученное приветствие уставшим, но громким голосом. А потом удивленно замирает на месте, замечая на диване еще одну фигуру: — Отец?.. Вы дома? Какая неожиданность… — Удивлен увидеть меня в собственном доме? — Ауст оборачивается на Астариона через плечо и почему-то хмурится, оглядывая его с головы до ног. — Вообще-то, да. Вы в последнее время так заняты работой… — меланхолично замечает Астарион, как будто едва подавляя порыв закатить глаза. Но лицо его тут же проясняется, когда он замечает молча наблюдающую Каэлин. — Леди Лиадон, приветствую. Рад встрече. Надеюсь, вы в добром здравии? — Где ты был? — вдруг спрашивает Ауст, не дав Каэлин даже ответить на вопрос. Астарион смеряет отца недовольным взглядом, повторяя его же хмурое выражение лица. Со стороны это больше напоминало некую молчаливую битву, чем первую за долгое время встречу отца и сына. — Где я еще мог быть в разгар рабочего дня в таком виде? — язвительно уточняет Астарион. — Разумеется, в суде. — А давно ли работа в суде предусматривает наличие на воротнике твоей мантии следов от женской помады и рыжего волоса на брюках? Астарион повернулся на свое же отражение, пытаясь взглядом отыскать нечто похожее на высказанное обвинение. Но как ни присматривайся, таких деталей на мантии и брюках заметить было невозможно. — Этого не может быть в моем воспоминании, потому что я таких мелочей никогда не замечала, — пояснила Каэлин, почти виновато разводя руками. — А вот у Ауста был зоркий глаз. Иногда даже слишком зоркий. Я всегда считала, что его главная проблема была вовсе не в том, что он видел и слышал то, чего другие не могли. А в том, что он не мог держать язык за зубами. — У меня был короткий день. Всего одно заседание, — Астарион кривит рот в ядовитой улыбке, и это звучит больше издевкой, чем оправданием. — После него с коллегами сходили немного развеяться. Разве это преступление? — Как я понимаю, ходили вы в «Плоды Заката»? Лижея нахмурилась, смутно припоминая это название. Потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, к чему именно оно относилось… Даже во время ее юности оно уже было просто строкой весьма развратной части истории молодого города. «Плоды Заката» – был первым открывшимся борделем во Вратах Балдура, задолго до того, как родилась первая хозяйка «Ласки Шаресс». И что забавно, в те времена бордель не стоял скромно и почти незаметно на углу Драконьего перекрестка. Нет, он гордо возвышался в черте верхнего города и прикрывал свою деятельность разве что метафоричным названием. Да, до прихода эрцгерцога Элтана к власти нормы морали во Вратах были весьма расплывчатым понятием… — Даже если так, отец, почему вы так сердиты? — уточнил Астарион, не снимая с лица ядовитую улыбку. — Я не сделал ничего противозаконного. Это вполне легальное заведение. Самолично недавно проверял уплаченные ими налоги в казну. — Ну да. Разумеется. Картинка воспоминания снова замирает, и Каэлин с печальным видом останавливается напротив застывшего Ауста. На лице у того написано очевидное раздражение, которое он явно в тот момент сдержал лишь из нежелания устраивать сцену перед гостьей. — Ваши отношения с отцом, Астарион, всегда были достаточно напряженными, — негромко и печально сказала Каэлин, наблюдая за отголоском давнего противостояния отца и сына. — Я не знала и не могла знать, куда конкретно корнями уходила эта отчужденность. Когда ты был мальчиком, Ауст разве что пылинки с тебя не сдувал, но с годами стал чересчур строг. Не прощал тебе ошибки юности, которые и сам совершал когда-то. Пытался привить тебе свои идеалы, но они тебе были совершенно не близки. Я, конечно, не совсем понимала, почему ты так стремишься противостоять отцу чуть ли не во всем, но не сильно удивлялась – вы все же были очень разными. Ты всегда был больше похож на мать… Каэлин перевела взгляд на Элемин, на ее взволнованное лицо и махнула рукой, заставив картинку снова отмереть. — Хватит! — цедит Элемин, крепко сжимая чашку в руке. — Оставь его в покое, Ауст. Астарион, прими ванну и присоединяйся к нам. Каэлин очень хочет с тобой пообщаться и узнать, как у тебя дела. — Хорошо, матушка. Как скажете, — цедит Астарион и, не сводя железного взгляда с отца, исчезает за следующей дверью. — Прекрати себя так вести, — хмуро обращается Элемин к Аусту, когда сын исчезает из поля зрения. — Ты скоро доведешь его до истерики. Нельзя же к каждому шагу придираться! — Мне не нравится, что наш сын ходит в бордель, — уточняет Ауст совершенно спокойным тоном, возвращая все внимание к тетради. — Это не называется «придираться к каждому шагу». — Если бы дело было только в этом, мы бы сейчас не вели этот разговор. — Ауст, мне, может, напомнить, в каком конкретно месте в Аткатле я тебя периодически встречала, когда нам было столько же, сколько Астариону сейчас? — светским тоном интересуется Каэлин, спокойно выдержав недовольный взгляд эльфа. — Пойми меня правильно: я осознаю, что ты хочешь уберечь его от собственных ошибок, но это можно делать разными способами. — Твой сын уже смотрит на тебя, как на чужого человека, — вторит Элемин. — Я молчу про то, что ты редко бываешь дома. Все понимаю – у тебя такая работа. Но вместо того, чтобы его критиковать, мог бы хоть раз поговорить с Астарионом по душам! — Разговор по душам еще не помог мне раскрыть ни одного дела. — Да во имя всех богов! — не выдерживает Элемин и с чуть ли не с грохотом припечатывает чашку в поверхность стола. — Это твой сын, а не преступник! Лижея невольно вздрогнула, увидев, какой многозначительный взгляд Ауст в этот момент бросил на жену. Было в нем что-то такое… Чрезвычайно холодное и жесткое, как будто он совершенно не проникся абсолютно справедливым гневом жены. Волшебница вдруг поняла, что уже видела похожий взгляд. Тамиорн смотрел на нее почти так же в тот самый день сто лет назад… Может быть, Ауст в этот момент знал то, чего не знали Элемин и Каэлин? — Это был последний раз, когда Ауст видел тебя, Астарион, — сказала вдруг мать, с болью и тяжестью вглядываясь в лицо давно потерянного друга. — Ты погиб через неделю после этой встречи. В последнюю нашу встречу он проклинал и себя, и этот день. Ненавидел себя за то, что не сказал тебе то, что по-настоящему желал сказать. — И что же хотел сказать?.. — глухо отозвался вампир. — Я не знаю. Этого он мне не поведал.

***

Когда туман заклинания развеялся, Лижея снова обнаружила себя сидящей на кровати за руку с Астарионом. Мама все еще восседала перед ними, словно гордая каменная статуя, но в ее глазах отчетливо была видна тяжелая печаль. Наверное, ей тоже было непросто все это вспоминать. Она дружила с Аустом дольше, чем Лижея прожила на этом свете. — Я бы хотела показать больше, — сказала она почти виновато, — но память меркнет с годами. Даже моя. Почему-то так четко и ясно я помню только эти два эпизода. Осталось в голове что-то из нашей с Аустом общей юности, но… потерять и его, и Элемин, и тебя было так больно, что в какой-то момент мне, видимо, просто захотелось об этом забыть. Я обязательно дам знать, если смогу вспомнить что-то конкретное. Но знаешь, Астарион, я могу с уверенностью сказать тебе одну вещь: твои родители очень сильно тебя любили. — Да неужели? — губы вампира тронула ядовитая усмешка. — Больше похоже на то, что Ауст действительно видел во мне преступника, а не сына. «И вполне возможно, часть правды в его видении была», — именно это Лижея смогла прочесть во взгляде вампира, который он бросил на нее. Да… Тут сложно что-то понять наверняка. Но судя по тому, как Ауст посмотрел на Элемин в последние мгновения воспоминания, его жена, сама того не понимая, попала в какую-то болевую точку. Сам Астарион не помнил почти ничего из своего прошлого, но некоторые косвенные признаки намекали на то, что он мог быть не в ладах с законом. Во-первых, его характер и навыки. Склонность ко лжи и манипуляциям могла, конечно, вырасти и в рабстве у Касадора от неизбежности и необходимости подчиняться хозяину – хочешь жить, умей вертеться. Но только вот, по рассказам самого Астариона, ни одного другое отродье такими талантами никогда не отличалось – они заманивали жертв, в основном, другими способами. Разве что Далирии приходилось продавать собственное тело, соблазняя и мужчин, и женщин иногда даже на пару с Астарионом. Но серьезными успехами на этом поприще она тоже похвастаться не могла – темперамент не тот. Соответственно, эти навыки или их зачатки были в Астарионе изначально. Что более важно: он никогда не мог толком объяснить, откуда умеет вскрывать даже самые сложные замки и так искусно воровать даже при свете дня. Он никогда не делал этого в рабстве у Касадора, смысла не было – ведь он все равно не мог просто попасть в дома и огромное количество публичных мест, чтобы забрать оттуда самое ценное. А обворовывать горожан даже по ночам – это риск привлечь к себе ненужное внимание, которого Касадор так не любил. Да и не нужны были этому лорду чужие деньги. Своих водилось весьма не мало. Скорее всего, эти навыки и такой циничный, почти жестокий характер Астарион приобрел еще при жизни. И если с красноречием и полуправдами все было понятно, – в оных преступной знати равных не было, Лижея это знала прекрасно – то вот вопрос с навыками взлома и воровства остается открытым. Зачем сыну знатной семьи и влиятельному магистрату самолично заниматься таким грязным делом, если он мог позволить себе нанять хоть штук двадцать профессионалов в данной области? Сколько бы Лижея не прикидывала в голове варианты, не могла даже предположить. Наверное, эту тайну можно будет раскрыть только с помощью Элемин и Ауста. Если они их, конечно, когда-нибудь найдут… Но факт остается фактом: Ауст, скорее всего, прекрасно знал, что его сын не чист на руку, и его отношение к Астариону могло быть во многом связано с этим. Наверное, такому эльфу было очень непросто смириться с тем, что его собственное дитя выбрало путь тех людей, с которыми он и боролся всю жизнь. Внутренние противоречия: любовь к ребенку боролась с желанием восстановить справедливость, и Ауст впал в некоторую кататонию, не решаясь сделать вообще ничего. И к сожалению, дотянул до точки невозврата. Возможно, на самом деле в тот день он хотел открыто поговорить с Астарионом и призвать того к порядку – попытаться вразумить сына и вернуть его на правильный путь. Но не успел даже попробовать… Лижея помотала головой, крепко зажмурившись. Это всего лишь ее предположения, причем весьма смелые, учитывая, сколь немного информации Каэлин смогла им показать. — Я знаю, что тебе кажется именно так, — понимающе кивнула Каэлин. — Но порой… Порой смертные начинают сожалеть о том, что было или не было сказано, было не было сделано, когда уже слишком поздно. Они принимают благословения и счастье за само собой разумеющееся и откладывают, игнорируют то, что им не нравится или может нанести вред. А потом… раскаиваются, не успев ничего изменить. Потому что на самом деле в них было очень много любви, которую они не нашли времени выразить. Астарион ничего на это не ответил, но Каэлин, кажется, этого не ждала. Лижея уже в который раз поразилась тому, насколько хорошо у матери было развито чувство такта: как только вокруг повисла тяжелая, физически ощутимая тишина, Каэлин тихо пожелала им спокойной ночи и быстро скрылась за шторой. Без единого лишнего слова. Она сказала и показала все, что могла и хотела на данный момент. А что делать с этой информацией, теперь предстояло решать Астариону. — Ты снова молчишь… И мне снова тревожно, — негромко сказала Лижея, взяв вампира за руку после того, как он за двадцать тресков свечи и слова не проронил. — Я и сейчас не знаю толком, что сказать, — шепнул Астарион почти обреченно, и измученное сердце волшебницы снова сжалось в плохом предчувствии. — Мне казалось, что это может что-то изменить. Что если я увижу их лица или хотя бы услышу имена, это всколыхнет память. Но я смотрел на этих людей в упор и во мне не было ни капли узнавания вообще. Хотя о чем говорить, если я даже сам себя узнать не смог… Астарион устало уронил голову в руки, и Лижея не удержалась – крепко прижала его к своей груди, пытаясь хоть немного согреть. Сложно было представить, что именно он сейчас чувствует, но она догадывалась. После смерти Касадора в нем что-то переменилось. Внешне, быть может, это было почти незаметно: Астарион продолжал при друзьях и посторонних вести себя, практически как обычно. То есть разыгрывал верховного циники с не самыми плохими шутками. Но когда они оставались с Лижеей наедине, то правда становилась очевидна. Его лицо менялось, искажалось просто смертельной усталостью. Он не всегда даже мог найти в себе силы с ней поговорить. И это пугало, ведь раньше трепать языком он мог вообще без остановки. Наверное, это по-своему очень тяжело – оказаться перед полной пустотой. Когда после двух столетий рабства, в которых хозяин и служение ему было единственной целью в его бессмертии, он внезапно сталкивается с полной свободой… И ведь даже не помнит, каково это именно – быть свободным. Наверное, это оглушает. Астарион очень хотел найти хоть что-то, за что ему можно зацепиться в этой новой жизни, кроме Лижеи и ее любви, но сегодня эта надежда, кажется, испарилась. — Я не хотела говорить, пока не буду уверена до конца, но мне кажется, что твоя амнезия больше магического свойства, чем естественного, — подала голос волшебница, оставив мягкий поцелуй на виске у вампира. — Думаю, Касадор наложил на тебя какое-то заклятье. — Что? — Астарион резко поднял голову и посмотрел на нее удивленно. — Ты уверена в этом? — Нет, я не уверена. Но в этом есть логика: ты хорошо запомнил два столетия после смерти, но совершенно забыл всю свою жизнь. И не можешь вспомнить родителей, даже после того, как увидел их воочию. Мы очень редко забываем что-то навсегда. Я не видела родителей целый век, не помнила их голоса и лица, но стоило мне встретить их – я сразу их узнала. А у тебя даже ассоциации никакой не прошло. Это не естественно. Поэтому я думаю, что дело в магии. — А ты можешь это проверить? Лижея аккуратно прикоснулась к его виску пальцами и глубоко вздохнула, попытавшись сосредоточиться на Плетении вокруг. Собрала его в маленький пучок невидимых нитей и аккуратно направила по верхам головы вампира. В идеале, если бы на разуме лежало заклятье, его отголоски должны были среагировать на Плетение, но… Нетерийская магия портила всю картину. Лижея не могла понять, откуда именно исходят эти холодные и противные вибрации: от самой личинки или все же от чего-то другого… — Нет, сейчас точно не смогу, — вздохнула она почти обреченно. — Сначала нам нужно избавиться от личинок, чтобы ее сила мне не мешала. Обещаю, когда все закончится, мы этим займемся. — Что ж… Тогда у меня, кажется, есть еще одна причина дожить до самого конца вместе с тобой, — слабо усмехнулся Астарион. Больше он ничего не сказал. Лишь отпечатал на ее губах еще один поцелуй и утянул в постель, укрывая волшебницу теплым одеялом. Кажется, на этот раз он довольно быстро заснул. Буквально через пару десятков тресков свечи его лицо разглядилось и абсолютно полностью расслабилось. Лижея еще вглядывалась в эти красивые черты какое-то время, чувствуя, как собственный транс наконец решил подобраться ближе. Веки становились все тяжелее, глаза закрывались, и она больше не стала сопротивляться этой приятной тяжести, что утягивала в глубины подсознания. Почему-то было ощущение, что сегодня она увидит там что-то хорошее…