6. Миндаль

      В её кабинете слишком душно. Лучи солнца, пробивающиеся через плотные жалюзи, играют бликами на экране ноутбука, заставляя Гермиону щуриться, тяжело вздыхать и шипеть сквозь сжатые зубы.              Кипы бумаг действуют на нервы, пока внутри расцветает неприятное чувство беспокойства, будто вот-вот должно что-то произойти. Что-то такое, что обязательно выбьет её из колеи.              Она кидает быстрый взгляд на часы и понимает, что до визита осталось меньше пяти минут. Гермиона быстро убирает папки со стола, закидывает непросмотренные рукописи в шкаф и, сев за стол, пытается принять непринуждённый вид.              — Мисс Грейнджер, к вам Роберт Браун, — из динамика раздаётся голос её секретарши.              Гермиона шумно выдыхает и прочищает горло.              — Конечно, пусть заходит.              Она сглатывает вязкую слюну и, прикрыв глаза, досчитывает до пяти.              Дверь её кабинета распахивается, и на пороге появляется уже знакомый ей мужчина. Роберт Браун — куратор её издательства. Человек, от которого зависит, смогут ли они расшириться, создать сеть издательств и вывести своё дело на новый уровень.              Гермиона горда своими заслугами. Горда тем, что смогла добиться всего сама. Исполнить свою мечту, которой грезила ещё на первых курсах университета. Она всегда стремилась к издательскому делу. Всегда хотела искать молодые таланты, помогать новым авторам и заявлять о них. Но теперь… К ним приходит слишком много людей. Рук не хватает, а часов в сутках по-прежнему двадцать четыре.              Поэтому, если она хочет и дальше развиваться в этом русле, продолжая делать упор на качество, ей необходимо это расширение.              — Доброе утро, мисс Грейнджер. Как ваши дела?              Гермиона выдавливает из себя улыбку.              — Надеюсь, что отлично, мистер Браун. Если, конечно, у вас есть хорошие новости.              Роберт выдыхает и присаживается напротив Гермионы. Она быстро облизывает губы и выжидающе смотрит на мужчину. Тот, вздохнув, пожимает плечами.              — На данный момент вам отказано, Гермиона.              — Я… почему? — она чувствует, как холодеют её ладони, а сердце замирает, словно в ожидании подтверждения, что это нелепая шутка. — Почему?              — Вы импонируете мне, Гермиона, — признаётся Браун. — Ваши рейтинги удивительны, особенно для такого молодого издательства. Тиражи впечатляют, а подбор литературы… бесподобен. По правде говоря, я сам с удовольствием купил несколько экземпляров и наслаждался всем: начиная с вёрстки и оформления — и до самого текста.              — Тогда в чём проблема?              — Несмотря на то, что ваши рейтинги, как и отзывы, удивительны… Их недостаточно.              Гермиона замирает, не смея двинуться с места. Она чувствует, как разбивается сердце. Вместе с надеждой, живущей там.              — Вы слишком молодое издательство. Да, с бумагами всё в порядке. По большей части, во всяком случае.              — Весь перечень бумаг в идеальном состоянии, я консультировалась с юристами.              С юристами, которых посоветовал Виктор. Именно они помогли привести их в порядок. Поэтому Гермиона была уверена, что все трудности позади. Что ей одобрят это чёртово расширение, и она сможет и дальше заниматься любимым делом.              — Этого недостаточно, Гермиона. — Браун слабо улыбается, будто сочувствует ей. — Продолжайте в том же духе. Работайте в том же режиме. Издавайтесь. Налаживайте связи. Ищите нужных людей, — говорит он размеренно. — И через год пробуйте снова. Уверен, тогда не возникнет никаких вопросов, и вам всё одобрят.              Связи?              О каких, чёрт возьми, связях он говорит?              Она добилась всего сама. И в этот раз не собирается ни к кому обращаться, как бы сложно не было.              — Я намерена делать всё сама, мистер Браун. Ни о каких связях и нужных людях не может идти и речи.              Брови Роберта взмывают вверх, в то время как его взгляд становится почти насмешливым. Он хмыкает.              — Я ценю множество качеств в людях. Не имеет значения, идёт речь о личных или рабочих отношениях. Но есть одно качество, которое занимает этот пьедестал, Гермиона.              — И какое?              — Честность.              Гермиона хмурится.              — Я правда не понимаю, о чём вы говорите и к чему клоните, мистер Браун.              Нет, пожалуйста.              Этого не может быть.              Она чувствует, как бешено начинает биться её сердце. Как потеют ладони. А в голове складывается пазл. Почти складывается. Но она гонит эту мысль, не позволяет ей просочиться в сознание. Нет. Нет. Нет.              — Мисс Грейнджер, — устало выдыхает он. — Я не осуждаю и не порицаю это. Каждый добивается желаемого всеми возможными методами. И в этом нет ничего плохого. Когда вы открывались… Ну, вы всё это знаете сами.              — Мистер Браун?              — В этот раз у вас нет человека, который бы замолвил за вас слово. Который бы ускорил процесс, — уверенно говорит он. — Как я уже сказал: я уважаю честность, Гермиона. Поэтому нет нужды делать вид, что вы не понимаете, о чём я говорю.              Браун встаёт из-за стола и отходит к двери. Кивает на прощание.              — Хорошего дня, Гермиона. Я уверен, что рано или поздно, у вас всё получится.              Гермионе даже не хватает сил, чтобы подняться и попрощаться с ним. Она продолжает смотреть пустым взглядом перед собой и осознавать.              Так, блять, гордиться, что добилась всего сама, чтобы в конечном счёте…              Она резко хватает телефон, чтобы набрать его номер. Чтобы высказать ему всё, что сейчас копится на языке. Чтобы накричать на него со всем тем отчаянием, которое рвётся наружу. Чтобы он осознал содеянное. Но… Гермиона кладёт мобильный обратно на деревянную поверхность и вновь замирает.              Словосочетание “позвонить ему” ощущается смертельной ошибкой, которую она однажды чуть не допустила. На ужине у Поттеров. Тогда она вовремя поняла, что этим звонком едва ли можно что-то исправить. Едва ли можно переписать происходящее и перечеркнуть то, что когда-то было.              Позвонить ему — казалось самым простым в этом мире решением. Но… Ничего бы не изменилось. Их тихая гавань осталась в её самых смелых мечтах.              — Чёрт, Драко.              Его имя ощущается слабостью и болью на кончике языка.              Он сделал это для неё. Когда они были не вместе. Когда стали чужими людьми, чьи дороги больше никогда не должны были пересечься. Он сделал это для неё, потому что знал, что это её почти невозможная мечта.              Ей хочется на него злиться. Так отчаянно хочется. Но в конечном итоге злость сменяется благодарностью. И неверием.              Она почти что вновь решает набрать его номер, чтобы сказать тихое “спасибо”, но потом снова гонит эту мысль прочь. Невозможно быть уверенной в себе, когда дело касается Драко Малфоя. Даже про себя произнося его имя, оно внутри вспыхивает тупой болью. Желанием сорваться, утонуть в слезах и приползти к нему на коленях, просясь домой.               Его можно вытравить из своей жизни. Но не из сердца. Там до конца жизни останется для него место.              Гермиона судорожно выдыхает.              Как у него получается просачиваться на её орбиту, вносить свои изменения и быть незримым спутником, следующим за ней по пятам?              Грейнджер чувствует себя грязно. Каждый раз, когда она позволяет себе мысли о нём, чёртова вина перед Виктором туманит её зрение и заставляет погрязнуть в собственной чёрной жиже, которая затягивает всё сильнее и сильнее.              Потому что…              Потому что у них с Виктором только всё стало налаживаться.              Она перестала ёжиться от его прикосновений. Перестала избегать физических контактов. Перестала искать оправдания для отмены встреч. Сейчас Гермиона пытается наслаждаться их отношениями. И изредка напоминает себе, что это именно то, чего она хотела. Тех самых спокойных отношений, когда уверенность в завтрашнем дне непоколебима. Где ссоры и крики не являются верными спутниками. А сердце переполняет спокойствие и умиротворение.              Слово “скука” застревает в глотке.              — Мисс Грейнджер, к вам Виктор Крам.              Гермиона не успевает ответить Линде, когда дверь распахивается, а в кабинет заходит Виктор с пышным букетом пионов. Его губы растянуты в широкую улыбку, а тёмные — слишком тёмные — глаза блестят.              — Я могу тебя?.. — он замолкает, так и не закончив предложение. Его взгляд впивается в её бледное лицо. —Отказали?              Она кивает.              — Всё в порядке.              Виктор шумно выдыхает и клацает зубами. Он подходит к ней и оставляет быстрый поцелуй на её макушке, а затем кладёт букет на стол перед ней.              — Спасибо. — Гермиона улыбается. Каждый раз, когда она позволяет опасным мыслям проникать в её сознание, Виктор ощущается инородным и чужим. — Но не стоило.              — Не стоило дарить букет любимой девушке? Ошибаешься, милая, потому что ты достойна миллиона таких букетов.              — Спасибо, — повторяет она и, чуть наклонившись, втягивает запах пионов. — Мне очень нравится. Откуда ты тут? Я думала, что мы увидимся только вечером.              Виктор отмахивается.              — Тебе снова отказали?              — Мгмх, сказали, что издательство слишком молодое и нужно больше времени, чтобы была возможность его расширить, — почти что так сказали. — Займусь этим в следующий раз через год где-то. Там отказать уже не должны.              Сердце неприятно сжимается от мысли, что придётся ждать ещё год, а потом заново проходить весь этот процесс. Но Гермиона всегда была трудоголиком, поэтому она справится.              — Не могу поверить. — Крам качает головой. — Гермиона, милая, пара звонков и тебе всё одобрят.              Он достаёт из пиджака мобильный телефон, но Гермиона его тут же останавливает, впиваясь пальцами в его руку. Виктор непонимающе на неё смотрит.              — Не надо. Я сама.              Крам раздражённо выпускает воздух сквозь стиснутые зубы, а взгляд, которым он на неё смотрит, пропитан осуждением.              — Я помогу, и тебе не придётся ждать год.              — Спасибо, но не надо. Я правда справлюсь, — говорит она тихо. — Нет надобности.              — Почему ты не принимаешь мою помощь? Никогда не принимаешь, — раздражённо произносит он. Его брови сходятся на переносице. — Почему?              Гермиона вздыхает.              — Я не хочу тебя этим обидеть. И я тебе всегда говорила, что хочу добиться всего сама, — сглатывает она. — За этот год ничего страшного не случится, буду работать в прежнем режиме.              Крам прищуривается и холодно хмыкает. Гермиона дёргается от его взгляда, ощущая незримый дискомфорт. Понимает, что не должна чувствовать вину или стыд из-за того, что отказывается от его предложения. Или что ей стоит пойти на компромисс, чтобы его не обидеть.              Но в их отношениях так много компромиссов.              Она постоянно идёт на уступки. Сглаживает углы, ловко лавируя между возможностями скандалов. И успокаивает себя лишь тем, что, видимо, именно так выглядят здоровые отношения. Не с криками при каждом споре, а с умением избежать его.              Только проблема в том, что она себя больше не узнаёт.              — Если твой бывший нанёс тебе травмы, будь добра: не проецируй их на меня.              Гермиона замирает.              — При чём здесь мой бывший?              Виктор холодно усмехается и слегка ведёт плечом.              — Потому что я не вижу твоим действиям другого объяснения, — уверенно говорит он. — Ты избегаешь близости. Избегаешь откровений. Избегаешь моей помощи, будто я чужой тебе человек. И постоянно держишь меня на расстоянии, будто считаешь, что если ты впустишь меня в своё пространство, то я там всё разрушу.              — Дело не в нём.              — Ты сама говорила, что у вас были сложные отношения и сложное расставание.              Да, она говорила. Но это не значит, что она считала Драко плохим человеком. Потому что это не так. Даже, когда Гермиона читала таблоиды и заголовки, даже, когда смотрела на фото, пока её доверие билось на части, она не считала его таким. Они просто были людьми, которые так идеально подходили и не подходили друг другу одновременно.              Она вздыхает. И достаёт наждачку, чтобы сгладить углы.              — Прости, Виктор, возможно, ты прав. Я не хотела, чтобы у тебя сложилось такое впечатление. — Гермиона отводит взгляд. — Дело не в моих прошлых отношениях, а во мне. И мне очень жаль, что я вынудила тебя почувствовать что-то подобное.              Виктор улыбается, удовлетворённо кивая. Он садится напротив неё на корточки и обхватывает её руки своими ладонями.              — Будем одной командой, ладно?              — Хорошо, — шепчет она. Чувствует, как мужчина начинает поглаживать её кожу подушечками пальцев. Гермионе едва удаётся сдержать желание выбраться их его хватки. — Но позволь мне самой решить вопрос с издательством. Для меня это правда очень важно.              — Как скажешь, любимая.              Его “любимая” вспарывает рой с воспоминаниями.              Драко никогда не называл её любимой.              Обычное “детка” — это казалось ей сначала такой пошлостью, что Гермиона закатывала глаза и просила его перестать. Но потом его “детка” стала символом их любви. Как и “бешеная сука”, что вырывалось из его рта постоянно, когда они ругались, а Гермиона громила их квартиру.              Никаких “милая” и “любимая”. Это было не о них.              Только из крайности в крайность: утром “детка”, пока она стонала, комкая простыни, а вечером “бешеная сука”, когда скандал стучал в их дверь.              — Кстати, о команде, — вспоминает Виктор внезапно. — У нас с тобой есть планы на завтрашний вечер.              — И какие же?              — Помнишь, я как-то говорил, что учился вместе с Драко Малфоем?              Её грудь отчаянно втягивает воздух. Сердце пропускает удар, когда она широко распахнутыми глаза в упор смотрит на Виктора. Его имя набатом стучит в ушах, отдаваясь белым шумом. Перед глазами начинает рябить.              Гермиона отрешённо кивает, надеясь, что это была лишь слуховая иллюзия. Плод больного, истосковавшегося разума. Но…              — Мы с ним созвонились, довольно мило поболтали, и Драко пригласил нас с тобой на завтрашнюю игру.              — Ты… позвонил ему?              Она не верит, что Драко так бы поступил. Не верит, что спустя два месяца молчания, он бы нанёс такой удар. С большей вероятностью Малфой оказался под утро на её пороге, требуя всё вернуть назад.              Но это?              Не его стиль.              — Да, — говорит Виктор. — Я на днях написал ему. Мы перекинулись парой сообщений, а потом уже решил позвонить. Всё-таки в колледже мы неплохо ладили, и ко всему прочему я не был на хоккее тысячу лет. Что думаешь?              Думаю, что даже ты не хочешь построить со мной “долго и счастливо”.              — Я… — Гермиона пытается собраться с мыслями, потому что сейчас — бесспорно — на её лице читается всё. Она натягивает на лицо улыбку. —... не уверена, что у меня получится.              — Почему? — мрачнеет Виктор. — Ты не говорила мне, что у тебя есть планы.              — Планов нет, просто… просто не хочу идти на матч.              Крам закатывает глаза и морщится. В следующий момент он отмахивается от неё и поднимается на ноги.              — Не глупи. Отказываться некрасиво, — он достаёт телефон и начинает набирать ему сообщение. — Я написал, что мы придём.              — Но я сказала…              — Это правильное решение, Гермиона.              Маленькое семечко беспокойства рождается в груди, пока она продолжает смотреть на Виктора, который вновь отмахнулся от её желания, как от назойливой мухи.              А что, если она всё трактовала неверно?              

***

             Щёки горят от морозного воздуха арены.              Чёрт мечется в сладкой агонии.              Гермиона сходит с ума, аккуратно садясь на своё место. На место, которое указано в пригласительном. Место, которое до сих пор помнило её громкие крики и гордость за него. Место, которое становилось безмолвным свидетелем их тайных взглядов и едва слышного шёпота.              — Отличные места, — говорит Виктор, присаживаясь рядом. Но у Гермионы хватает лишь сил на то, чтобы кивнуть ему, и вновь вернуть свой взгляд на арену. — Хорошо, что сидим не слишком низко.              Её глаза впиваются в ряд для прессы. Раньше она сидела там. Там же всё и началось. Первая встреча — глаза в глаза. Когда она утонула в его ледяных омутах, наверно, тогда и осознав, что пропала. Прочно и навсегда.              Но если бы у неё сейчас была возможность не прийти, она бы всё равно оказалась на том ряду. Снова бы улыбалась ему и снова бы пошла за ним, даже если бы эта дорожка была вымощена раскалённым углём.              — Что-то случилось?              Его невинный тон провоцирует. Гермиона стискивает зубы и прикусывает кончик языка. Даже, несмотря на то, что у Виктора не было всех вводных, он всё равно, не обратив никакого внимания на её мнение, заставил поступить так, как того хотел именно он.              Она выдыхает.              — Всё в порядке.              Потому что и правда всё в порядке.              Тело само по себе расслабляется, сердце приходит в норму, будто чувствует, что они, наконец, дома, а ворочающийся в груди зверь успокаивается.              Гермиона хотела найти Малфоя до матча и… поговорить по поводу издательства. Не уверена, поблагодарить или накричать, но ей казалось это необходимым. Но игра начнётся через пятнадцать минут, а это значит…              Он выходит на лёд.              Ей не нужно искать его номер, чтобы понять, где именно он. Потому что её ведёт сердце, и в первую же секунду она впивается в него жадным взглядом. Впитывает каждое его движение. Каждый жест.               И когда он оборачивается, чтобы посмотреть на трибуны, её сердце вырывается из груди. Выпутывается из оков и бросается прямо на лёд. К его конькам, лезвия которых обязательно рассекут этот кровоточащий орган.              — Он под номером “восемнадцать”.              — Знаю, — вырывается из Гермионы раньше, чем она успевает понять, что собирается сказать. — Догадалась.              Виктор ей ничего не отвечает, а она продолжает жадно наблюдать. А потом и вовсе не замечает, как начинается игра. Всё её внимание сосредоточено на нём. На его выверенных движениях, на точных ударах клюшкой.              Она подрывается на ноги и кричит вместе с трибунами, когда первую шайбу в сетку отправляет Теодор Нотт. Не может сдержать улыбки, когда он к нему подъезжает и бьёт его по плечу.              Игра продолжается. Первый тайм сменяется вторым. И Гермиона уже сбрасывает с себя пиджак, оставаясь в одной рубашке, — тело горит, бьётся в дрожи от возбуждения. От самой атмосферы игры.              Она влюблена в хоккей.              И влюблена в Д…              Быстро качает головой, прогоняя очередную опасную мысль. Следует глазами за шайбой, и когда Драко перехватывает её, у неё заканчивается дыхание. Она, замерев, наблюдает, как он, ловко объезжая соперников, приближается к воротам. Впивается ногтями в ладони, а зубами — в нижнюю губу.              Удар, и шайба…              Гермиона не замечает, как оказывается на ногах и начинает ликовать, подпрыгивая на месте. Она поднимает руки над головой, с её языка срываются привычные слова поддержки, пока всё тело вибрирует. Щёки болят от широкой улыбки, которая не собирается сходить с лица, пока глаза внимательно смотрят на Драко, который ухмыляется и…              Сейчас существует лишь этот момент.              Кто-то включает замедленную съёмку, когда Драко разворачивается и смотрит прямо на неё.              А потом поднимает правую руку и показывает пальцами половинку сердца. Посвящая эту шайбу ей. Зная, что она будет там. Зная, что, несмотря ни на что, будет болеть за него. И разделит этот момент вместе с ним.              Из глаз брызгают слёзы.              Но её хватает, чтобы не отвести взгляда и слабо кивнуть.              Я здесь, Драко. Я с тобой. Всегда.              Второй тайм заканчивается, Гермиона плюхается на своё сидение и встречается с рассеянным взглядом Виктора.              Он хмурится.              — Я не знал, что ты… такая фанатка.              “Он всё видел. Он всё понял” — эта мысль ощущается ушатом ледяной воды.              Гермиона замирает, и пока так много оправданий вертятся на языке, что она почти признаётся, кто такой Драко и какие травмы он ей нанёс, Виктор усмехается.              — А ты не хотела идти.              Из неё вырывается облегчённый вздох.              — Всё дело в атмосфере, — отвечает она немного дрожащим голосом. — Она располагает. Невозможно остаться равнодушным.              Виктор кивает, улыбаясь.              — Это правда, — говорит он. — Знаешь, я сейчас понял, как сильно соскучился по этой атмосфере. Возможно, я зря оставил хоккей в колледже.              Гермиона ему ничего не отвечает. Свисток арбитра сообщает о начале третьего периода, а это значит, что на следующие двадцать минут ничего не имеет значения. Только когда счёт становится три — три, она вспоминает, насколько этот матч важен.              Выход в плей-офф. Кубок.              Она повторяет это себе, когда они пропускают шайбу.              Ещё есть двенадцать минут. Нужно хотя бы сравнять, а потом надеяться отыграться в овертайме. Сегодня они не могут проиграть. Только не сегодня, только не в этом году. Не после проигрыша в прошлогоднем финале.              И когда спустя пару минут Драко забрасывает ещё одну шайбу в ворота, Гермиона не сдерживается: она кричит так громко, что, возможно, оглушает всю арену. Но, когда он повторяет их жест, она чувствует, что внутри неё что-то ломается.              Потому что её пальцы сами складываются во вторую половину сердца.              И только сейчас Гермиона понимает, как сильно скучала.              Она не видела его два месяца. Два месяца ничто по сравнению со всей жизнью, но ей кажется, что минуло несколько веков. Так сильно она тосковала.              Минерва была права. Какая-то её часть всегда останется на катке. Рядом с ним.              — Молодец, — шепчет она, прижав руки к груди. Она не возвращается на своё место, продолжает смотреть игру стоя, чувствует, как бешено бьётся её сердце, когда на последних минута Драко перехватывает шайбу и несётся к воротам. — Давай же.              Она взвизгивает, когда противник впечатывает его в борт. И разочарованно наблюдает, как Люпин садит его на скамейку.              — Чёрт возьми, — шипит она и смотрит на Виктора. — Должно быть удаление.              Но Виктор лишь качает головой.              Драко возвращается на лёд за полторы минуты до конца матча.              И она готова поклясться, что на пару украденных мгновений их глаза встретились. А потом он начинает играть агрессивно, — это видно невооружённым взглядом. Ловко перехватывает шайбу, когда остаётся тридцать секунд до конца. Отдаёт пас Тео и, быстро маневрируя между другими игроками, оказывается около ворот соперника. Его клюшка встречается со льдом. Нотт отправляет шайбу в его сторону, и…              Один удар клюшкой, и шайба впечатывается в сетку.              Раздаётся свисток, а Гермиона неверяще смотрит на табло, так не издав ни звука.              Четыре — три.              И когда Драко вновь оборачивается, он, не двигаясь, смотрит в их сторону. Виктор что-то кричит радостно ему рядом, но Гермиона… её губы стягивает слабая улыбка. Она коротко кивает и чувствует, как увлажняются её глаза.              Она не знает, почему по щеке начинает стекать первая слеза.              Слеза ли это радости? Или горького осознания?              А потом она делает это, будто ставит роспись в контракте с дьяволом и сдаётся. Её пальцы складываются в половину сердца, а губы что-то беззвучно произносят. Отчаянно шепчут, пока они разделяют этот момент на двоих.               Игроки удаляются с поля, а Гермиона садится рядом с Виктором, ничего не говоря. Она чувствует себя выжатой, будто в моменте у неё отключились совершенно все эмоции, которые только десять минут назад переполняли её.              — Хороший матч.              — У них есть все шансы на финал Кубка, — отвечает ей Виктор. — Надеюсь, Драко не облажается в этом году.              Их проигрыш отдаётся тупой болью.              — Я тоже.              И это была ошибка.              — Так вы знакомы?              Гермиона хмыкает. Сил на ложь не остаётся.              — Да, в какой-то степени.              — В смысле?              Он неотъемлемая часть. Человек, причинивший самую сильную боль. Человек, вознёсший до небес. Тот, которого невозможно забыть, как бы сильно не хотелось. Человек — ошибка. Человек — агония. Человек — поцелуй с привкусом криков, разбитой посуды и бессонной ночи.              Человек, которого любить — паршивая идея.              — Но я люблю, — почти шёпотом. — Люблю, хотя скорее — любила хоккей и свою работу в газете. Там мне часто приходилось ходить на игры и брать интервью. Я знаю пару игроков из его команды и его самого. Опять же приходилось сталкиваться по работе, — отвечает она размеренно. — Не более. Близко не знакомы.              Виктор улыбается.              — Познакомитесь.              — Что, прости?              — Мы договорились поужинать после игры.              Гермиона отрешённо кивает, извиняется перед Виктором и отправляется в туалет. Ей нужно умыться. Нужно привести в порядок мысли. И вспомнить, кто она. Вспомнить: ради чего она всё это делает.              Но приходиться застыть прямо посреди коридора, смотря на разворачивающуюся перед ней сцену с клинком в сердце и крепкой хваткой на горле, отчего сделать вдох кажется почти невозможным.              Их место. Маленькая ниша недалеко от раздевалки, куда приходила Гермиона каждый раз после игры, чтобы его поздравить. Угол, спрятанный от лишних глаз, куда не смогут попасть репортёры. Сейчас…              Сейчас, стоя на их месте, он мило улыбается какой-то рыжей девушке, которая что-то ему щебечет на ухо. Драко кивает ей, а потом, что-то записав в телефон, видимо, прощается и заходит обратно в раздевалку. Как только Малфой скрывается, она несколько раз подпрыгивает на одном месте и начинает кому-то звонить, широко улыбаясь.              Гермиона вздыхает, так громко и горько.               Она действительно думала, что у него никого нет?.. Хмыкает. Если во время их отношений, у него кто-то был, то едва ли можно было ожидать, что после них, он будет одиноким.              Теперь невидимая рука давит на сердце, возвращая её в один из самых тёмных периодов их отношений. Вероятно, она никогда не забудет тот вечер. Он так крепко впечатался в её память, что Гермиона может дословно повторить тот их диалог. Вспомнить последовавший за ним хлопок дверями, после которого уже ничего не было, как прежде.              После него они даже не пытались.              Но ей хватило четырёх месяцев разлуки, чтобы вновь оказаться на пороге его квартиры. Даже после…              — Как игра? — её голос холоден, а тело бьёт мелкая дрожь. Она надеется, что смогла скрыть последствия истерики. Сейчас ей нужно взять себя в руки. — Хорошо провёл время?              Драко хмурится.              — Что за странный вопрос? — он ставит свой чемодан, который всегда берёт с собой на выездные игры, и проходит в спальню, тут же стягивая с себя толстовку. — Потому что я уверен, что ты смотрела игру.              Она смотрела все его игры. Всегда. Даже после расставания, даже после причинённой боли, Гермиона не могла не включить нужный канал, зная, что он играет. Возможно, это был танец на раскалённых лезвиях, которые всякий раз её ранили, но иначе не и быть не могло.              В глубине души таилась надежда, что он чувствовал её поддержку, и это ему помогало.              — Что-то случилось? — спрашивает Драко аккуратно, замечая её серьёзное выражение лица. — Детка, ты очень напряжена.              Гермиона сглатывает. Эта фраза застывает у неё в глотке. Она пытается досчитать до десяти, чтобы… Ей нужно это сделать. Дальше так продолжаться не может. Всё зашло слишком далеко.              Они начали всё с чистого листа, но он сам заляпал кляксами эту страницу.              Воображение подбрасывает картинки. Одна за другой вспыхивают перед глазами. Интересно, он целовал её?              — Я всё знаю, Драко. И я… я… — простое правило: не задавай вопросы, если не сможешь справиться с ответами, но сейчас Гермионе необходимо услышать этого от него. — Зачем? Как ты мог?              Он непонимающе на неё смотрит и подходит чуть ближе. Собирается прикоснуться к ней, но Гермиона делает несколько шагов назад.              — Не трогай меня.              — Что, блять, случилось, Грейнджер? — повышает голос он. — Я ничего не понимаю.              С губ Гермионы срывается смешок. Нервный смех вырывается из груди, заставляя её задыхаться. И она сама не понимает, в какой момент по её лицу начинают течь слёзы.              — Ты изменил мне. Я всё знаю.              Ей казалось, что эту фразу произнести будет в разы тяжелее.Что это фраза разобьёт ей сердце, но по факту — эмоции кто-то выключил. Лишь слёзы, стекающие по щекам. А внутри пустота.              От неё ничего не осталось. Он всё уничтожил.              — Что?              — Я видела таблоиды, Драко, — говорит она спокойно, голос немного дрожит. — И фотографии. Сейчас репортёры работают в разы быстрее.              — Я не… — Малфой качает головой, словно пытается подобрать слова. — Я не знаю, что они в этот раз напечатали, но ты… Постоянно что-то обо мне пишут, детка. — Он склоняет голову вбок. — Буквально после каждой игры можно найти такую статью.              — Да, — тянет Гермиона и отводит взгляд, она больше не в силах это выносить. Злость на саму себя начинает переполнять внутренности. Даже после того, как она узнала о его измене, она не перестала его любить. — Только в прошлые разы не было фотографий, как ты обнимал её в клубе, а потом заходил вместе с ней в отель.              — Я тебя не изменял, — шепчет Драко отчаянно. — Клянусь, не изменял. Доверься мне, прошу.              Гермиона качает головой.              — Я всегда тебе доверяла, Драко, — шёпот в ответ. — Всегда. Я читала отвратительные статьи, где каждый писал о том, где ты и с кем проводишь время. Смотрела на постановочные фотографии — и доверяла. Читала интервью твоих фанаток, по словам которых каждая с тобой трахалась, — и доверяла. Но… —- сглатывает она. — Больше не могу. Всему есть предел. И это, видимо, мой. Те фото… ты касался её, ты заходил с ней в отель. И я… я не выдержу ещё одной такой статьи. Не выдержу ещё одного фото. Я доверяла тебе, но больше… Больше я не нахожу в себе сил верить.              В тот вечер Гермиона нашла в себе силы уйти, захлопнуть дверь и не слушать его, такую сладкую и желанную, ложь. Какая-то часть её хотела верить. Она верила. Верила так долго, что в конце от неё ничего не осталось.              И сейчас ей проще думать, что он изменил, нежели она своими руками всё испортила.              Она заходит в туалет и тут же брызгает на лицо прохладной водой. Смотрит в своё отражение и вновь сталкивается с собственным замученным взглядом. Перед ней стоит девушка, глубоко погрязшая в сомнениях.              Сомнения преследует её повсюду. Заставляют ставить под вопрос все поступки, решения и даже собственные чувства.              “Ты скоро? Немного действует на нервы тебя ждать. Драко уже здесь”              Гермиона блокирует телефон и выходит из помещения. Оборачивается и встречается взглядами с… Тео. Она слабо ему улыбается и кивает в знак приветствия. Он смотрит на неё с грустью. Его взгляд намного громче любых слов, и когда он кивает головой ей в ответ и слегка поджимает губы, она будто чувствует, что он хочет ей сказать.              Мне тоже без него плохо.              

***

             Эта ситуация напоминает сцену из третьесортного романа.              За минувшие двадцать минут Гермиона подняла голову дважды: чтобы сделать заказ официанту и чтобы сделать глоток вина. Она пытается абстрагироваться. Представить, что напротив неё не сидит Драко Малфой, который сейчас легко поддерживает разговор с Виктором.              Чёрт.              Она вздыхает и вновь тянется за бокалом, допивая остатки вина.              — Ваша рыба, мисс. Что-нибудь ещё? — подошедший официант расставляет их заказ на столе. — Ещё вина?              — Виски, — говорит Гермиона, растягивая губы в улыбке. — Спасибо.              Ей нужно что-нибудь крепче вина, если она хочет пережить этот вечер. Потому что едва ли у неё получиться не встречаться взглядом с Драко ещё несколько часов. Ей становится душно. Сейчас их разделяет около метра, но в нос опасно бьёт запах его одеколона, заставляющий биться её сердце чаще.              Она чувствует на себе его ледяной взгляд. Кожа горит, а кончики пальцев вибрируют, будто умоляя коснуться его.              — Тебе не стоит пить виски, Гермиона, — твёрдый голос Виктора вырывает её из размышлений. — В следующий раз заказ тебе сделаю я.              Гермиона резко поднимает голову и, хмурясь, непонимающе смотрит на Виктора. Боковым зрением замечает такой же растерянный взгляд Малфой, устремлённый на Крама.              — Что? Почему?              — Потому что это мужской напиток, милая. Тебе не нужно такое употреблять.              С губ Драко срывается не верящий смешок. И Гермиона в ту же секунду совершает фатальную ошибку сегодняшнего вечера, от последствий которой чуть позже она так и не сможет избавиться.              Она переводит взгляд на Драко.              Их глаза встречаются. Если на матче она осознала, как сильно по нему скучала, то сейчас, заглядывая в его серебристые омуты, она не понимает, как смогла протянуть без него так долго. Губы чуть распахиваются, пока она втягивает кислород в лёгкие, пытаясь их завести. А сердце отбивает бешеный ритм, пока чёрт сходит с ума, толкая её под плаху.              — Не думаю, что ты прав, Виктор, — говорит Драко, не отводя от неё взгляда, в глазах плещется немой вопрос и удивление. — Хороший виски ещё никому не навредил.              — Возможно, — кивает Крам. — Но есть какие-то границы. Будет же странно, если мы сейчас с тобой закажем по коктейлю с трубочкой? Также странно, когда девушка пьёт мужской, крепкий напиток.               Его брови удивлённо взмывают вверх.              — Расскажи лучше, как ты вообще? — переводит тему Виктор. — Есть семья? Чем занимаешься, кроме хоккея?              Малфой хмыкает и, покачав головой, переводит своё внимание на Крама.              — Хоккей занимает всё время, — отвечает он. — В последнее время бываю дома, только чтобы сменить одежду и переночевать. Сейчас была длинная серия выездных игр, так что моя жизнь состояла из перелётов, тренировок и самих матчей.              Виктор кивает.              — А как на личном?              Гермиона шумно втягивает воздух и замирает. Её обдаёт холодом, пока она ждёт ответа. Рука с бокалом виски зависает в воздухе. Медленно поворачивает голову и смотрит на Драко, чьи глаза блестят, а губы сковывает ухмылка.              — Я свободен.              — Правда? — Виктор усмехается. — Не поверю, что у звезды хоккея нет подружки.              Драко пожимает плечами и бросает быстрый взгляд на Гермиону. Будто говорит ей: “видишь, так тоже можно”. Она тяжело дышит, чувствует, как что-то в ней болезненно сжимается. Сейчас Гермиона впитывает каждую его эмоцию. Каждый выдох, срывающийся с губ.              Просто, чтобы запомнить. Чтобы чуть позже стало немного легче. Вдохнуть немного наркотика, который жизненно необходим её организму.              — У меня было довольно непростое расставание. Не думаю, что я пока готов к серьёзным отношениям, — отвечает он. — А краткосрочные меня не интересуют.              Гермиона больно кусает нижнюю губу, чувствуют, как потеют ладони.              Она ощущает себя преступницей, которая сейчас совершает убийство перед толпой полицейских. Слишком близко, слишком опасно.              Виктор посмеивается.              — У Гермионы тоже было трудное расставание, — говорит он внезапно. — Думаю, она понимает, о чём ты говоришь.              Блять.              — Мгмх.              — Неужели? — Малфой даже не пытается скрыть ухмылку, он насмешливо на неё смотрит. — Могу узнать причину? Может, и в этом направлении мы поймём друг друга.              Гермиона допивает виски до дна, морщится от того, как янтарная жидкость обожгла ей горло, и облизывает губу. Досчитывает до пяти.              — Непримиримые разногласия. Но всё в прошлом.              — Понимаю, — кивает он, усмехаясь. — У меня, думаю, примерно такая же ситуация. Она была бешеной сукой. Била посуду, громила квартиру при каждой нашей ссоре. Сразу доставала чемодан и неслась к такси. Бедный Робин уставал заказывать их для неё. Мы постоянно ругались. И я любил её за это.              — За то, что она вела себя, как истеричка? — спрашивает Виктор со скепсисом в голосе. — Это ненормально.              — Да, — улыбается Драко. — Мы были ненормальными, которые чертовски сильно друг друга любили. Огнём, который в нас полыхал, мы могли бы сжечь весь мир. В этом и была наша любовь.              Гермиона чувствует, как глаза жгут слёзы.              Им было так хорошо вместе. Так чертовски хорошо. Несмотря на крики и истерики, несмотря на разногласия и целую пелену непониманий.              Они так сильно любили друг друга, что становились безумны в этой любви.              — Кто-то мог бы назвать наши отношения нездоровыми, — пожимает плечами Малфой и с прищуром заглядывает Гермионе в глаза. — Но мы никогда к ним и не стремились. Неважно, какими они были. Главное: что были нашими, и только это имеет значения.              Виктор фыркает и отмахивается, затем касается руки Гермионы, накрывая ту ладонью.              — Хорошо, что ты не такая, милая, — говорит он и подхватывает пустой бокал, отставляя тот в сторону. — Думаю, тебе не стоит сегодня больше пить. Завтра мы идём на выставку, помнишь?              — Выставку? — неверяще спрашивает Малфой, в упор смотря на девушку. — Выставку?.. — повторяет он с сарказмом в голосе.              — Да, мы любим такое времяпрепровождение, и…              Гермиона больше не может этого выносить. Перед глазами плывёт, и дыхание заканчивается. Она резко поднимается на ноги и залетает в туалет. Впивается пальцами в раковину и пытается дышать. Но из неё вырываются лишь хриплые, прерывистые вздохи.              Какого чёрта?              Почему она здесь? Почему она с ним?              Что она вообще творит? На что рассчитывала?              Она думала, что сможет вытравить Малфоя из себя. Думала, что сможет начать новую — здоровую — жизнь. Что это намного проще, чем казалось. Просто нужно было уйти и не вернуться. Но он везде. В её сердце. В душе. В крови. Под кожей. Будто ёбанный воздух, который с каждым вдохом проникает в её организм и продолжает распространение инфекции.              У него запах жжёного миндаля, который продолжает отравлять. И она уже пала от отравления.              Дверь туалета распахивается.              Ей не нужно оборачиваться, чтобы знать, кто там стоит.              — Какого хера, Грейнджер?              Она медленно оборачивается.              — Я не понимаю, о чём ты.              — Неужели? — хмыкает он. Драко медленно осматривает помещение, его губ касается оскал. — Кажется, что в туалете почти такого же ресторана ты позволила мне себя трахнуть, пока милый Виктор ждал тебя за столиком.              — Что ты хочешь? — спрашивает Гермиона почти устало. Если ей казалось, что она была опустошена после матча, то сейчас она чувствовала себя изнеможённо, отчего едва держалась на ногах. — Я правда не понимаю.              — И не понимаешь, что Виктор — придурок?              Дело не в том, что она не понимает. В последнее время тревожных звонков слишком много. Дело в том, что она не хочет этого понимать.              — Он не придурок. Он просто не больной, как мы с тобой.              Драко начинает хохотать, подходя к ней чуть ближе. Вопреки седьмому чувству Гермиона остаётся стоять на месте, когда чувствует жар его тела.              — Неужели? — повторяет он насмешливо. — Выставки, виски — мужской напиток. “Гермиона, ты неправильно себя ведёшь”, “Гермиона, ты не права”, “Гермиона, ты больше пить не будешь”, “Гермиона, какие рёбрышки? Я возьму тебе рыбу”. Ты, блять, серьёзно?              — Он просто беспокоится.              — Нет, — холодно усмехается Драко. Чуть наклоняется, отчего их лица разделяют несколько жалких сантиметров. Гермиона чувствует его горячее дыхание на своих губах. Если бы кто-то другой сравнил бы это со смертельным отравлением, то Гермиона находит в его выдохах панацею. — Он ломает тебя.              — Неправда.              — Это больше не ты. Не та огненная сука, которая громила нашу квартиру. Ты стала тенью. Его ёбанной тенью, — и выстрелом прямо в сердце: — От реальной тебя почти ничего не осталось.              — Ты, — шепчет она. — Остался ты.              — Что?              — От реальной меня остался ты.              Их губы сталкиваются спустя четыре вдоха.              Малфой не медлит, он тут же толкает её к раковине и зарывается пальцами в её волосы. Наклоняет крепкой хваткой её голову и углубляет поцелуй, толкаясь языком ей в рот. Зубы хватаются за нижнюю губу, больно прикусывая. Наказывая.              Они задыхаются. Воздуха не хватает.              Но никто не разрывает поцелуй, потому что знают — как только они это сделают, на них обрушится реальность, к которой никто из них не готов.              Гермиона цепляется за его плечи, впиваясь ногтями в ткань рубашки, а ногтями другой руки царапает его шею, вырывая из него тяжёлые вдохи.              Он продолжает целовать. Сминать жёстким поцелуем её губы, бросая ей в лицо: “вот именно так должно быть”. Её трясёт. И так блядски хорошо, что теперь она уверена: без него невозможно прожить всю жизнь.              Она не знает, кто разорвал поцелуй первым. Тяжело дышат, смотрят друг другу в глаза.              — Детка, — выдыхает он.              А потом, прикрыв глаза, упирается своим любом в её. Гермиона не отстраняется, лишь аккуратно обнимает его за плечи и дрожит.              Их любовь с запахом жжёного миндаля.              Потому что именно так и пахнет цианид.              Они отравляют не только друг друга, но и всё вокруг.