Долг и чувства

С того самого момента, когда Эва покинула его дом, скрываясь в окутавших поселение зыбких сумерках, эпистат не мог отделаться от мерзкого чувства волнения. Оно зарождалось где-то в самом сердце и, растекаясь по сосудам обжигающим ядом, добиралось до каждой клеточки тела. Это было так непривычно и неправильно. Все это было совершенно неправильно! Ему казалось, что, упрятав поглубже нежные росточки чувств и заставив себя прибегнуть к строгому и, уж не поспоришь, справедливому наказанию, он сможет искоренить в себе эту мучительную тягу к той, к которой нельзя было испытывать ничего, кроме ненависти и отвращения. Но сделал лишь хуже. Если поразмыслить, вообще к потенциальным шезму в поселении стоило относиться весьма снисходительно, лишь наблюдая издалека, чтобы они, оставаясь на крючке, думали, что отвели от себя подозрения. Чтобы, почувствовав относительную свободу, в чёрных накидках выбрались на ночные улицы вершить свои тёмные дела под покровительством Апопа. И вот в этот самый момент застигнуть их врасплох, накинуться хищным ястребом, сорвать безликие маски, явив миру тех, кто под ними скрывается. Тогда никто не допустит и мысли, что эпистат мог ошибиться, оклеветать невиновных — ведь отступать проклятым черномагам будет уже некуда. Именно этот метод сработал с Дией. Почему тогда он так строг с Эвтидой? Почему не даст ей просто так же оступиться, а потом не схватит во время заказа? Потому что… Амен с ужасом осознания уставился невидящими глазами в одну точку, туда, где ещё недавно смуглая Неферут стояла перед ним на коленях. Он не хотел, чтобы она попалась. Впервые. Эпистат прекрасно понимал, что, попадись Эва с поличным при свидетелях, у неё будет лишь один путь — по прогнившим ступеням мрачной темницы прямиком на эшафот. Где Амен собственной рукой должен будет рассечь кинжалом её нежное юное тело. А он, Исфет его раздери, вовсе не был уверен, что готов это сделать. Вот только его принципы были ранее нерушимы. Смог бы он простить себя, изменив им, нарушив божественную клятву? А совершив правосудие над этой девушкой? В обоих случаях ответ был отрицательный. Да и даже откажись Амен проводить казнь, это ничего не изменит, найдут другого палача, а его самого за сокрытие черномага ждёт ещё более печальная участь. Фараон не прощает измены. Гор тоже. «Тот, кем руководят боги, не может уклониться, а кого они лишили лодки, ничего не сможет сделать.» А потому, его наказания и строгость были безмолвным криком: «Затаись, глупая Неферут, не высовывайся, не провоцируй! Попадёшься — даже я не смогу тебя защитить!» И это было ужасно. Мужчина понял наконец то, что так старательно скрывал, зарывая всё глубже в недрах души, от себя самого: она ему небезразлична. Заставлял Эву цитировать поучения, но следовал ли им он сам? «Не люби того, кто переходит тебе дорогу, ведь его судьба была уготована еще в утробе матери», — гласили строки. Охотник зарылся пятернёй в пепельно-белые волосы, шумно и тяжело выдыхая воздух. А хуже этого было только то, что эти чувства взаимны. Что бы там у них с проклятым лекарем ни было (если вообще было), именно на него, на Амена, Эва смотрела такими глазами, именно к нему тянулась с каким-то нежным трепетом, будто не сознавая, что этот водоворот, затягивая всё глубже, может в один момент погубить её, разорвав на кусочки не только хрупкое тело, но и Ка. А потому была ещё одна причина его жестокости. Амен знал, что в какой-то момент наказания его гнев распалился слишком сильно, затмевая рассудок. Каждому удару гибкого прута вторил его внутренний голос: Почему ты? Почему не любая другая из девушек, кои вьются у моих ног, сверкая бесчисленными украшениями, легко поводя бёдрами, при этом скромно пряча глаза под моим взглядом? И почему не бежишь от меня — того, кто собственной рукой разрезал сотни глоток черномагов, на что надеешься? Не верила мне, что умею причинять боль? Так смотри же! Почувствуй на себе, с кем связываешься, Эвтида! Сколько он нанёс ей ударов, сколько оставил багровых следов, которые, возможно, и не заживут полностью, образовав белёсые шрамы на красивых ногах? Верно ли рассчитал силу, не покалечил ли сильнее, чем рассчитывал? Если бы он только мог знать, как она теперь. Дошла ли до дома? А если всё это какое-то странное совпадение? Может, её подставили, обязав работать на черномагов или покрывать их? Ведь не даром чуйка не работала на неё одну. Тогда он заберёт её отсюда, увезёт в столицу, устроит в лучших покоях, сделает так, чтобы не нуждалась ни в чем… Если только её и впрямь не оттолкнёт увиденная воочию жестокость главного палача шезму. Эти мысли изводили, заставляя нервно измерять шагами кабинет. Мужчина взял прут, размахнулся, хлеснул себя по руке. Вроде не так страшно. Для него. А для такой юной девушки, как она? Нет, больше так продолжаться не могло. Он должен был сам удостовериться в том, что она в порядке. Амен с раздражением усмехнулся собственным мыслям: конечно, будешь тут в порядке после такого. Сдавшись, эпистат отшвырнул ветку так, будто это она была виновата во всем происходящем, и широкими уверенными шагами направился к выходу.

***

Просыпаться не хотелось, тяжёлая голова отказывалась подниматься, и Эвтида некоторое время пролежала с закрытыми глазами, пребывая где-то между сном и явью. Было тепло. Мягко. Тихо. Пахло какими-то травами. Слишком хорошо, чтобы прерывать этот момент, где бы она ни находилась, его хотелось растянуть на подольше, насладиться безмятежностью. Но испытывающее боль тело начинало постепенно возвращать девушку в реальность. В мыслях обрывками всплывали моменты: крутой склон, тьма, сильные надёжные руки, лёгкий ночной ветерок, поглаживающий кожу одновременно с чьими-то пальцами, тихий глухой голос, такой знакомый, такой желанный: «Прости меня. Прости меня, Неферут»… Что за глупые сны? Анубис был и то лучше. Эва резко распахнула глаза. Незнакомая комната встретила её спокойным полумраком, озаряемым тёплым светом масляной лампы. Ясно было одно: сбежать не удалось. Но где она тогда? Есть ли угроза? Девушка покрутила головой, пытаясь определить, куда попала. Несмотря на скудное убранство, помещение явно не проходило на темницу, что уже давало надежду. Помимо кровати, покрытой простынями из тонкого льна, обнаружился небольшой столик со стеклянными флакончиками, увесистый расписанный сундук и большой глиняный кувшин, наполненный водой, в самом углу. Возможно, её доставили к лекарю, найдя в бессознательном состоянии? Но что будет дальше, когда поймут, что Эвтида пришла в себя? Доложат о попытке бегства эпистату? Он без труда сложит кусочки этого пазла — Дию завтра казнят, а когда такая же участь постигнет остальных шезму — лишь вопрос времени. Самое логичное в такой ситуации для черномага — сбежать. Что девушка и попыталась осуществить. Шезму ужасно корила себя за необдуманный поступок. Как же глупо было пытаться покинуть поселение, не разведав перед этим обстановку! Пошла на поводу у эмоций — и вот результат. Спокойно, Эва. Можно сказать, что заблудилась в темноте, возвращаясь домой после наказания. Выход есть всегда, нельзя забывать об этом. Додумать девушка не успела: послышался скрип открываемой двери, затем раздались тяжёлые шаги. «Сейчас войдёт лекарь, и это будет не Ливий, ведь тот остался в Фивах до завтрашнего дня, и, увидев, что я в сознании, позовёт эпистата», — мелькнуло в голове. Меньше всего на свете Эвтиде сейчас хотелось придумывать очередные оправдания для главного охотника, а потому, повинуясь инстинктам самосохранения, она поспешила вновь растянуться на простынях, сомкнуть веки и постараться выровнять дыхание. Пусть на время оставят её в покое, а она пока решит, как действовать дальше. Шаги раздались совсем рядом. Человек подошёл в кровати, и девушка ощутила, как матрас прогибается под весом того, кто опустился подле неё. И тут случилось то, чего она никак не ждала: тёплые пальцы аккуратно, почти трепетно, коснулись её лба, а после плавно и медленно очертили контур лица через скулы до подбородка. Тихий голос с хрипотцой произнёс совсем близко: — Эва…

***

Амен ждал. Перенеся Эвтиду в собственные покои, он без промедления отправился за лекарем. Тот, осмотрев девушку, определил, что поводов для беспокойства нет, травма не опасна, так что в скором времени она придёт в себя. Предложил забрать пострадавшую в собственный дом, но эпистат заверил, что лично позаботится о ней, потому лекарь, оставив рекомендации и пузырёк с отваром от головной боли, удалился. Несмотря на заверения целителя, Амена съедали волнение и чувство стыда. Казалось, что девушка не приходила в себя слишком долго. Он определённо был чересчур жесток с ней, ведь если бы не это наказание, Эвтида сейчас видела бы десятый сон в уютной постели своего дома. Хотел лишь проучить, заставить быть тише и покорнее, убить в ней те запретные чувства, что читались во взгляде, когда смотрела на него. Не думал, что всё так обернётся. Как она оказалась в другом конце поселения, там, где рукой подать до дороги, уводящей прочь? Случайность ли или попытка бежать? Зачем ей это, если с шезму не связана и ничего серьезного не скрывает? Но сейчас это было не столь важно. Важно было, чтобы Эвтида наконец открыла глаза.