На краю пропасти

Она смотрела на него. В тёмно-карих очах, отражавших тусклый свет лампы, читались удивление и страх. - Эпистат? Не выдержала, выдала себя, когда услышала его голос, со столь непривычной нежностью произносивший её имя. - Тише, Эва. Всё хорошо. Почему он здесь? Не спешит допрашивать. По лицу гладил. Точно Верховный эпистат? - Я всё ещё сплю? Белёсые брови Амена чуть приподнялись - удивился вопросу. Но торопить не хотел. - Можешь думать так, если желаешь. Девушка вновь окинула взглядом комнату. В голове крутилась догадка, которую шезму никак не хотела признавать. Неужели... - Твои покои, господин? - Да. Как себя чувствуешь? - его лицо казалось спокойным, лишь голубые глаза поблёскивали, выдавая истинные эмоции. - Сам как думаешь? - привычно съязвила Эва, встречаясь взглядом с мужчиной. И тут же неожиданно для себя добавила: - Голова болит. Интересно, впервые за какое время она говорила ему правду? И зачем? Неужто решила, что сможет разжалобить главного охотника, от которого в ужасе бежали все черномаги? Амен поднялся. Подойдя к столу, откупорил стоящий на нём пузырёк, одним движением перелил его содержимое в глиняную кружку и протянул Эве. По комнате разнёсся аромат диких трав со сладковатыми нотками мёда. - Выпей, лекарь сказал - поможет. Девушка послушно приняла чашку, сжала в руках, но пить не спешила, принюхалась. Что если содержимое отравлено? Нет, глупо. Логичнее завтра отправить её на эшафот вместе с Дией. Да и вообще, то, что она оказалась в той части поселения - ещё не побег, а побег - ещё не доказательство того, что она черномаг. Странная была бы попытка от неё избавиться, совсем не в духе эпистата. Небольшой глоток прохладного напитка остался на языке горьковатым послевкусием, но Эва, отметив, что ибога куда противнее, заставила себя осушить чашу до дна в надежде, что действительно поможет. - Молодец, - скупо похвалил Амен, забирая посудину. Как же с ним тяжело! По лицу совсем не понять, о чём думает. - А теперь ложись обратно, посмотрим, как твои ноги. - Что? - Эва опешила. Следы от ударов неприятно жгло, но терпеть было можно. Сильнее пылали только щёки девушки от одних мыслей о том, что было причиной этой боли. Точнее, кто. И эта причина сейчас стояла у её кровати, уперев руку в бедро, и изъявляла желание поглядеть на результат своей работы. Эпистат затеял какую-то слишком сложную игру, разгадать смысл которой ей никак не удавалось. В любом случае, играть по его правилам Эвтида не собиралась даже сейчас, находясь одной ногой в темнице. - Ты думаешь, господин, мне не хватило боли и унижения? Ты наказал меня за все мои проступки, чего теперь хочешь? - девушка с вызовом посмотрела снизу вверх. По светлому лицу охотника скользнула едва заметная тень сожаления. Боится его. Именно этого и добивался ведь. Но почему тогда так больно отзываются в груди её колкие слова? - Раны твои обработать хочу. Видно, перестарался, раз ты сама не своя стала. Неужели в Гермополе так лояльны к ученикам, что не секли ни разу? На несколько мгновений воцарилась тишина. Округлив тёмные глаза, Эва пыталась осознать происходящее, которое никак не укладывалось у неё в голове. - Ты не обязан. Утром зайду к лекарю, - разглядывая незамысловатый узор на простынях наконец проговорила девушка, стараясь не выдать волнение. - До утра терпеть хочешь? - ухмыльнулся Амен. - Да и нет у лекаря такой мази, как у меня, - он взял со стола небольшую аккуратную баночку с изображением Тота на золочёной крышке. Выглядела она дорого. - Подарок самого фараона, - подтвердил догадку эпистат. - Очень редкие ингредиенты в ней, потому достать сложно, но боль снимает почти мгновенно и раны быстрее заживают. - Но зачем? - скрывать удивление у шезму уже не хватало сил. Наверное, это всё-таки был сон. Вот бы вся злополучная поездка в Фивы оказалась просто сном! Скоро она откроет глаза в своей комнате в родном Гермополе, улыбнётся солнечным лучам, побежит на занятия, а ночью на практику под руководством Реммао... И не было никакой хвори, никаких охотников, никакого эпистата. Никакого наваждения, никаких неправильных чувств, никакого Амена! Она почти смогла его возненавидеть, была так близка. Неужели именно этого он и добивался? Что, Исфет, у него на уме? Зачем теперь заботится? - Со всеми так поступаешь, господин? - Как? - После наказаний и пыток в свои покои приносишь, отварами поишь, дорогими мазями раны залечиваешь? - Эва была на грани того, чтобы сорваться на крик. - Может, оторванные пальцы обратно пришиваешь? - Эвтида! - в голосе мужчины не было прежнего тепла; твёрдость и холод, как каменная плита, обрушились на девушку. - Что? Пути назад не было. Эва вкладывала в слова всю боль, все чувства, которые более не получалось сдерживать, в её тоне открыто звучал вызов: - Зачем ты это делаешь? Лучше бы сразу бросил в Нил к крокодилам, закопал бы в глубоких зыбучих песках, всё, как любишь! - Уймись немедленно, Эвтида! - Амен сейчас был пугающим: на скулах играли желваки, широкие брови сдвинулись, ледяные глаза блестели не предвещающим добра огнём. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь громким стуком двух разгорячённых сердец. Эпистат и шезму пожирали друг друга отражающими бурю чувств взглядами, продолжая диалог через них. Говоря друг другу всё то, что не могли позволить себе сказать вслух. Наконец, мужчина вновь опустился на постель рядом с девушкой, запирая эмоциональный вихрь под строгой маской охотника. Опять она вывела его на эмоции. Что, великая Маат, он сделал не так? Всего лишь подверг Эвтиду тому наказанию, которое получил бы любой другой на её месте. Хотел себе и ей показать, что она наравне с остальными и отвечать за свои проступки будет в соответствии с их тяжестью, без поблажек. Но любого другого он не помчался бы отыскивать в ночном мраке. Всё дело было в ней - в Эве. Сводила его с ума, сбивала с привычной протоптанной дороги, заставляя плутать и искать новые тропы. Туманила сознание, не позволяя мыслить объективно. Амен был уверен, что, поддаваясь её чарам, упускает что-то важное. Но сопротивляться, когда она сидела перед ним вот такая - растерянная, напуганная, но продолжавшая упорно воздвигать вокруг себя прочную броню - не было сил. Эпистат поднял руку, касаясь взлохмаченных тёмных прядей, и проговорил тихо, серьёзно глядя в карие глаза: - Послушай, моя непокорная Неферут. У нас друг к другу много вопросов. Но знай, что здесь и сейчас я хочу помочь, хочу унять боль, которую причинил тебе. Отвечу на то, о чём спрашивала - да, всякого на твоем месте наказал бы так, сама знаешь, что заслужила. Но впервые хочу залечить раны, потому что они на твоих ногах. Не противься мне снова, сделай, что говорю. Эва замерла, затаила дыхание, заворожённо уставившись на эпистата. Чудилось ли ей то, что читала между строк в его словах? Они ласкали слух, лились на истерзанную душу сладким мёдом, согревая и одурманивая, лишая рассудка. Но... - Но как мне... Куда.., - девушка запнулась, осознавая всю неловкость ситуации. Щёки вновь запылали алым румянцем. Неужели просто улечься перед ним, позволив касаться своих ног выше колена? - На кровать, Эва. - Я... я сама лучше, господин, просто дай мне мазь, если вправду помочь хочешь, я завтра верну, - проговорила быстро, лишь бы скорее сбежать к себе, чтобы эпистат не видел раскрасневшегося лица. Однако он успел увидеть. Чуть усмехнулся, но тут же поспешил принять свой обычный серьёзный вид, вздохнул устало: - Не дури, Неферут, это лечение. По ссадинам твоим пройдусь только, лишнего не думай и не бойся. Не получится ведь отвертеться, всё равно заставит сделать по-своему. С трудом поборов стеснение, девушка улеглась на живот, вытянув ноги. Как же хорошо, что Амен сейчас не может видеть её лицо! Почувствовала, как охотник аккуратно отодвигает лёгкую полупрозрачную ткань юбки, обнажая её стройные ноги, но не более. А эпистат в этот момент смотрел на исполосованную смуглую кожу и тоже был рад, что Эвтида не видит его взгляда. Великий Ра! И это сделал он, собственными руками! Конечно, это лишь лёгкие царапины по сравнению с другими увечьями, которые он нанёс черномагам и нерадивым подчинённым - кровоточащие раны, вырванные ногти, отрубленные пальцы, вспоротые глотки никогда не вызывали в нём столько эмоций даже в начале карьеры охотника. Но на теле этой девушки ему хотелось оставлять совершенно другие отметины, следы не боли, а наслаждения... Крепкие пальцы скользнули по задней стороне загорелого бедра, нанося лекарство. Прохладная мазь и вправду быстро успокаивала боль, приглушая неприятное жжение. Только от прикосновений Амена теперь горело всё нутро. Исфет! Эва впивалась ногтями в ладони, кусала губы, безуспешно пытаясь выгнать из головы все неправильные желания и образы. Но стоило его руке вновь опуститься на её ногу, как по коже предательски пробегали мелкие мурашки. Впервые эпистат дотрагивался до неё с такой нежностью и в то же время уверенностью. И как бы ни пыталась Эва представить себе, скольких её собратьев погубили эти руки, в мысли настойчиво вторгалась картинка, как, поглаживая, они поднимаются по ноге выше, туда, где сейчас всё трепетало и ныло от совершенно неправильного желания. Как, отодвигая ставшую неприлично влажной ткань калазириса,касаются её там, где ещё не касался ни один мужчина... Наверное, всё дело было в лечебном отваре. Он не только снимал боль, но и расслаблял, вгоняя в какую-то сонливость. Поэтому в том, что произошло, был определённо виноват именно он. По крайней мере, Эве хотелось так думать. Неосознанно девушка, чуть прогнувшись, подалась бёдрами назад, из-за чего рука Амена скользнула дальше самой высокой ссадины, прямо под лёгкую ткань приподнятой юбки, остановившись в опасной близости от упругих ягодиц, прикрытых нижним бельем. Это длилось буквально мгновение, но казалось, что вечность. Эвтида была готова поклясться всеми богами, что ничего подобного творить не собиралась. Это была не она, это сделал кто-то за неё! Она никогда бы не позволила себе такого безумия! Девушка напряженно замерла, зажмурилась, желая, чтобы прямо сейчас разверзлись врата в Дуат и поглотили её, закончив весь этот кошмар. Не успела Эва опомниться, как сильная мужская рука, подхватив за талию, ловко перевернула её на спину, не позволяя более скрывать раскрасневшееся лицо. Взгляд нависшего над ней эпистата буквально пригвоздил её к кровати так, что она не могла пошевелиться. Сердце ухнуло вниз. - Лучше тебе сказать мне сейчас, что это была случайность, Эвтида, - медленно процедил Амен, будто бы пытаясь разглядеть ответ в её глазах. Несмотря на то, что они оба знали его. Но никто не хотел произносить вслух. Они стояли на краю пропасти, скованные невидимой цепью. Одно движение любого из них решит всё. Рывок - и они в безопасности на твёрдой земле, и ничто больше не угрожает хрупкому равновесию. Нужно всего лишь найти на него силы. Но пропасть зовёт, манит, дурманя разум... Амен сорвался первым: прижав крепкими руками смуглые запястья к кровати, резко накрыл нежные девичьи губы своими. Эва замерла от неожиданности, на секунду забыв, как дышать. От совершенно новых ощущений тело прошибла невероятная, благоухающая гранатом и миртом, волна желания, снося остатки здравого смысла. Она сорвалась следом. Девушка послушно приоткрыла рот, позволяя языку Амена проникнуть внутрь, уверенно и бесцеремонно изучая её. Не сдержав тихий стон, ответила на поцелуй, сильнее прижимаясь к горячим требовательным губам, попыталась перенять инициативу, несмело охватывая их своими, чем лишь больше раззадорила охотника. Они стремительно летели в бездну под бешеный стук сердец, и как же было плевать, что ждёт их там, внизу. Сейчас существовала только эта безумная, долгожданная близость, разливавшаяся по телу горячее любого вина. Слишком громкий вздох, сорвавшийся с губ Эвы, отрезвил эпистата. Он оторвался от неё, заглянул в глубокие и тёмные, как та самая пропасть, глаза. Глухо произнёс, поднимаясь: - Этого хотела, Эвтида? Она поднялась, вскакивая с постели, и стыдливо отвела взгляд. Что они наделали? Как она могла с такой страстью целовать того, кто завтра занесёт смертоносный клинок над её приятельницей, а когда-нибудь, вероятно, и над ней самой? Противоречивые ощущения сталкивались внутри, образуя опасную смесь, которая, взрываясь, разносила тело на тысячи осколков. Хотелось броситься прочь отсюда, раствориться, исчезнуть, но вместе с тем - прильнуть щекой к твёрдой груди эпистата, забыв о том, кто он такой, почувствовать это простое человеческое тепло, утонуть в объятиях крепких рук. - Уходи, - ледяным тоном произнёс мужчина. - Но... Почему, Амен? Ей нужно было знать. Почему? Что это значит? Жестокая игра? Хитроумный план? Искренние желания? Услышав собственное имя, так непривычно и нежно звучавшее из её уст, эпистат замер. Ему нужно было держаться. Вернуть холодный рассудок, поставить долг выше чувств, не поддаться соблазну. Ему хотелось сказать ей правду. Попросить быть с ним. Прижать к себе хрупкое стройное тело и никогда не отпускать, дать ей всё самое лучшее, чтобы не знала бед и забот. Но если его опасения верны, то ничем хорошим это не кончится. Может, Эвтида всего лишь играет с ним, усыпляя бдительность охотника, отвлекая от главного? Эпистат снова приблизился к девушке. Аккуратно взял за подбородок, приподнял, заставляя Эву смотреть прямо в глаза, вкрадчиво произнёс с хрипотцой в голосе: - Слишком много вопросов, Неферут. На один из твоих я уже ответил. Может, теперь ты расскажешь мне, что делала у дороги, хотя твой дом находится в противоположном конце поселения? Холодок пробежал по загорелой коже. Как же глупо было надеяться, что эпистат оставит это без внимания. Он не забывал. Просто откладывал допрос. Всё произошедшее вдруг навалилось на плечи тяжёлым грузом. Хотелось просто уснуть, забыться на какое-то время, расслабиться и не придумывать оправданий, не пытаться понять свои и его чувства, не биться из последних сил, пытаясь остаться в живых. Как же она устала... Девушка сжала обкусанные губы, в тёмных глазах блеснули слёзы. Заметив такую перемену, Амен опустил руку, скользнув ладонью по шее Эвтиды и плавно очерчивая плечо. - Иди к себе, Эва, позже обсудим. Чтобы не заплутать в темноте, возьмёшь свечу. Будь уверена, что я найду тебя, где бы ты ни была. И если сейчас ты направишься не домой, то тебе не понравится наш следующий разговор.

***

Девушка уснула прямо в одежде, как только голова коснулась подушки. Она погрузилась в спасительное забытие и уже не видела в углу комнаты два красных глаза, блеснувших в свете холодной луны.