Часть 24

***

      Следующие семь дней тянулись, словно смола из разбитого кувшина — вязко и невыносимо долго. Траурный гул не стихал над дворцом: похороны султана Мурада, торжественная присяга новому падишаху, бесконечные заседания Дивана. И все эти дни Лале не видела своего мужа.       Лишь один единственный раз, на закате, она смогла разглядеть его силуэт из окна своих покоев — он шёл через внутренний двор в окружении визирей, и его плечи, казалось, гнулись под тяжестью невидимой короны.       Именно в эти дни к девушке пришло леденящее понимание: Мехмед больше не только её муж, тот молой юноша, что засыпал рядом, обнимая её за талию. Теперь он был Султан — для янычар, для подданных, для всей империи. Ей показалось, что между ними выросла невидимая стена.       Он больше не мог каждую ночь быть рядом, а она вряд ли когда-либо снова разделит с ним неспешный завтрак или тихий ужин. Эта мысль угнетала её тяжелее траурных одежд, оставляя в груди огромную, пульсирующую пустоту, которую по праву должен был заполнять только он — её повелитель и муж.       Однажды, спасаясь от гнетущей тишины своих покоев, Лале спустилась в гарем. Здесь, в окружении смеха и детской возни, она надеялась найти успокоение. Её сыновья весело играли с другими детьми придворных дам, и их беззаботный смех был единственной музыкой, которую Лале хотела сейчас слышать. Сама же женщина углубилась в изучение греческого, склонившись над древними свитками. Она усердно шевелила губами, повторяя про себя каждую замысловатую букву, каждое новое, чужое слово.       И тут тяжёлые двери гарема распахнулись, впуская волну ароматов и чужой, давящей энергии. Лале подняла глаза — чисто механически, на шум — но взгляд её так и не опустился обратно на пожелтевшую бумагу. В зал вошла Нурай.       Она была подобна пламени, которое забыли погасить из уважения к пеплу. Рыжие волосы, собранные в высокую, искусно уложенную прическу, горели в лучах вечернего солнца. Тонкая шея, запястья и уши были унизаны драгоценными камнями — бриллианты и изумруды сверкали вызывающе, словно вызов самой смерти. Ярко-зеленое платье, расшитое золотом, облегало её стан, крича о жизни и роскоши в те дни, когда весь дворец погрузился в траурные тени.       Нурай сразу же заметила Лале среди подушек и, словно хищница, почуявшая добычу, плавно направилась к ней. Она остановилась прямо перед девушкой, загораживая свет, идущий от масляных ламп. — Не тебе ли объяснять правила приличия? — В голосе Нурай звенела сталь, прикрытая бархатной насмешкой. — Когда входит та, что выше по статусу, принято вставать и приветствовать. Или в захолустье ты уже всё позабыла?       В гареме повисла тишина. Даже дети, почувствовав напряжение, притихли.       Лале медленно, с вызывающей ленцой усмехнулась уголками губ. Она демонстративно опустила глаза обратно на свиток, но пальцы её, лежащие на пергаменте, заметно побелели. В голове, словно вспышка молнии, пронеслось воспоминание: холодный блеск лезвия её кинжала. — Ты не выше меня, Нурай, — тихо, но с расстановкой произнесла Лале, не поднимая глаз.              Нурай грациозно, словно кошка, опустилась на соседние подушки. Она расправила подол своего роскошного зеленого платья, задев им свитки Лале, и приблизила свое лицо к лицу соперницы. — Как же? — На ее губах заиграла сладкая, ядовитая улыбка. — Я — мать шехзаде Ахмеда. Ахмед — следующий в очереди на трон после твоего Мехмеда. Это возносит меня выше и тебя, и всех твоих крикливых мальчишек.       Лале наконец подняла глаза. В них не было гнева — лишь ледяное презрение, от которого Нурай следовало бы похолодеть. — Ты похоронила отца своего сына всего неделю назад, — чеканя каждое слово, произнесла Лале, окинув взглядом её наряд. — Хоть бы оделась подобающе. И сняла все эти ненужные побрякушки. Или радость материнства затмила в тебе скорбь?       Нурай звонко, неестественно рассмеялась, но в глазах её вспыхнули злые искры. — Вот когда своего похоронишь, — прошипела она, подаваясь корпусом вперёд, — тогда и будешь мне что-то советовать, как скорбеть. А пока… пока ты тут сидишь, уткнувшись в свои бумажки, твой муж осваивает гарем.       Лале вздрогнула, но заставила себя сохранить бесстрастное выражение лица. — Не видела, как отсюда только что увели новую девушку? — Нурай хищно прищурилась, смакуя каждое слово. — Её сначала, по обычаю, в хамам, а потом — сразу в покои султана. Так что наслаждайся чтением, Лале. Пока ты познаешь языки, твой муж познаёт свежее тело. Такова твоя судьба.       С этими словами Нурай поднялась, поправила платье и, не удостоив соперницу даже взглядом, уплыла прочь, оставляя после себя шлейф тяжелых духов и звенящей тишины.       Лале осталась сидеть неподвижно. Свиток в её руках задрожал мелкой дрожью. В ушах шумело, а в груди та самая пустота, которую должен был заполнять муж, превратилась в ледяную, обжигающую пропасть.

***

      Мехмед тем временем сидел в своих покоях за широким столом, который был до отказа завален разными бумагами. Свитки пергамента громоздились неровными стопками, кое-где из-под них виднелись уголки книг в кожаных переплетах, а на самом краю сиротливо остывала чашка с недопитым кофе. Рядом стоял Раду и так же изучал бумаги, иногда указывал на какие-то детали. Его палец застывал над строками налоговых отчетов или донесений с границ, а тихий голос нарушал тишину покоев лишь для того, чтобы обратить внимание султана на нестыковку в цифрах. — Совет хочет узнать, кого вы назначите вместо Халиля. На пост великого визиря есть несколько претендентов…       Молодой парень хотел уже положить листок на стол со списком претендентов, но Мехмед поднял на него глаза и улыбнулся. В этой улыбке, легкой и почти ленивой, читалась абсолютная уверенность в своем праве решать судьбы. — Раду, я назначаю тебя. Указ я уже подписал, завтра оглашу своё решение на Диване.       Рука Раду, так и не донесшая список до стола, замерла в воздухе. Он смотрел на султана, пытаясь найти в его лице признаки шутки, но видел лишь спокойную, чуть насмешливую серьезность. Бумаги в его руке мелко дрогнули. — Послушай, ты единственный, кому я могу доверить свою жизнь. Жизнь своей семьи. Это дорого стоит. Можешь быть свободен, отдохни перед началом усердной работы.       Голос Мехмеда звучал ровно, но в словах этих было столько веса, что они, казалось, оседали в воздухе тяжелым грузом. Раду открыл было рот, чтобы хоть что-то ответить, но понял, что все слова сейчас будут лишними. Он лишь молча склонил голову в глубоком поклоне — настолько глубоком, насколько позволяла близость к султану. В этом движении было не просто принятие высокой должности, а согласие нести этот груз до конца, чего бы это ни стоило.       Выпрямившись, Раду перевел взгляд на стол, заваленный бумагами, которые теперь во многом становились и его заботой, затем снова посмотрел на Мехмеда. В глазах у него читалась сложная смесь благодарности, решимости и легкого замешательства от свалившейся внезапно ноши. Не найдя слов, он просто разжал пальцы, позволив списку претендентов упасть обратно на одну из стопок пергамента, и бесшумно направился к выходу из покоев, но двери открылись сами собой.       В покои зашла Гюль-хатун — калфа гарема. За ней стояла молодая девушка в полупрозрачном платье, скромно опустив глаза в пол. Тонкая ткань струилась при каждом её движении, а длинные тёмные волосы рассыпались по плечам мягкими волнами. Они обе склонились в глубоком поклоне. — Повелитель, девушка, которую вы просили привести, — сказала калфа, выпрямляясь и делая шаг в сторону, чтобы открыть взгляду султана ту, что стояла позади.       Раду, уже направившийся было к выходу, невольно оглянулся на Мехмеда. В его глазах замер немой вопрос: «Это правда?». Он знал своего господина достаточно хорошо, чтобы понимать — тот не из тех, кто ищет утешения в объятиях наложниц накануне важных решений. Слишком многое стояло на кону, слишком шатким было его положение после казни Халиля. И всё же…       Мехмед перехватил этот взгляд и едва заметно кивнул — спокойно, уверенно, словно говоря: «Всё идёт так, как должно идти. Не задерживайся». Раду понял, что ему пора. Он скользнул взглядом по фигуре девушки, всё ещё стоящей в почтительном поклоне, и бесшумно вышел за дверь, оставив султана наедине с теми, кого тот сам пожелал видеть.