part. 32. Дом, где…

      Солнечные лучи проникают в гостиную через полузакрытые шторы, растекаясь по дивану, на котором Рюзаки лежит, укутанная в мягкое одеяло. Она ворочается, поворачивает голову. И вскоре лучи падают Ханме на лицо. Тяжёлые веки приподнимаются, открывая глаза, и Рю тут же морщится. Тело ноет, раны напоминают о себе болезненной пульсацией, но боль уже не та — далёкая, приглушенная, словно за толстым стеклом.        И вдруг — аромат. Сладкий, маслянистый, невыносимо соблазнительный. Блинчики.        Она медленно приподнимается, скривившись от онемения в конечностях. Голова гудит, ноги ватные, а глаза по-прежнему слипаются, заставляя её рухнуть обратно на диван и окунуться в сон. Однако одно из чувств всё же заставляет её подняться, через боль, через усталость — голод. Шаг. Ещё шаг. Кухонный островок близко. На тарелке аппетитно расположилась стопка горячих, только испечённых блинчиков, от которых отходили струйки пара. Рядом — кувшин с сиропом и небольшая тарелка со свежими ягодами. Она аккуратно опускается на стул, берёт первый блин — ещё тёплый, растекающийся в руке и тающий во рту. Вкусно. Следом летит второй, а потом и третий блинчик. Сахар, масло и лёгкая кислинка от ягод. Не еда — бальзам на душу. И тут… — Рю?!       Голос взлетает на тон выше. Из-за угла выскакивает Акира. На ней мятая домашняя футболка, определённо не её, а скорее всего брата, слишком уж большая. Волосы растрёпанны и неаккуратно лежат на плечах. В глазах читается одновременно радость, гнев и облегчение.  — Ты… ты… - она не договаривает, а просто срывается с места и обвивает руками плечи Рюзаки, сжимая их с такой силой, что та чувствует резкую боль в ране и ноющую — в рёбрах.  — Я же говорила: всё нормально, - Ханма еле сдерживает писк, но не сопротивляется, она просто позволяет подруге прижать себя, чувствуя как та дрожит.        Акира смеётся сквозь слёзы, оттягивает её и оглядывает с ног до головы — будто проверяя, не мираж ли. Рюзаки мягко улыбается, глядя на Коуви, и та вновь её обнимает. А блинчики всё ждут и стынут… Но сейчас — не до них.        Стол усеян крошками, тарелка, что ещё совсем недавно была наполнена блинчиками, опустела, а между ними — тяжёлые слова, которые ждали своего часа две недели. Рюзаки медленно переваривает услышанное, пальцы сжимают край стола. — Две недели? — её голос тихий, но в нём что-то дрогнуло. Акира кивает и отодвигает пустую чашку в сторону. — Ты… не просыпалась, - она закусывает губу, вспоминая, - Майки сходил с ума. Первые дни вообще от тебя не отходил, а потом… Киан рассказал, что было, когда нас вырубили, когда вы с отцом «играли». Он рассказал, что отец угрожал нам, что целился в Майки. - Рюзаки закрывает глаза. - Он говорил, что пойдёт к нему, - Аки вздыхает, - говорил, что разорвёт его на куски. Мы с Кианом еле его удержали…       Тишина. Слышно лишь крики птиц за окном, но они где-то там, вдалеке, слишком уж жизнерадостные для этого разговора. — А потом… они подрались? — Рю смотрит на свои перебинтованные руки. Аки усмехается без радости. — Да. Киан сказал, что это бессмысленно, что надо сначала думать, а не просто лезть в петлю. Майки только разозлился, ну… а потом… - Коуви показала руками удар, столкновение. - Ты же его знаешь.  — Идиоты, - Ханма откидывается на спинку стула. В её голосе нет злости, только усталость.  — Они оба… - рыжеволосая тянется к ней, и вскоре руку Рю накрывает неимоверное тепло, исходящее от подруги, - просто очень волнуются за тебя. — Ага, особенно Киан, - саркастично кидает в ответ девушка. — Не забывай, он спас тебя. — Он сделал это не ради меня, - Рюзаки поворачивает голову в сторону окна, - Киан просто устал от кошмаров и совести, что сжирают его по ночам.        А за окном — солнце, птицы, обычные пешеходы, идущие каждый по своим делам. Как будто ничего не случилось. Как будто всё только впереди. Рю смотрит пристально в окно, наблюдает за медленно плывущими по небу белыми облаками. Солнце слепит глаза, но она не моргает. В зрачках лишь отражение облаков, пустых и лёгких, таких далёких от того, что произошло.  — Рю? - Аки напряженно наблюдает за ней. Но та уже встаёт. — Мне нужно к Майки. — Ты с ума сошла?!        Коуви вскакивает и тянется к её руке, однако Ханма уже отдёргивает её в сторону. Она идёт к двери. Шаги тяжёлые. Один. Другой. Она почти у крыльца. Ноги ватные. Раны ужасно ноют. Но нужно идти. Нужно извиниться перед Майки. Нужно… Когда Рюзаки оказывается на улице, воздух сбивает её с ног, звуки вокруг словно создают кувалду, которой бьют её по голове, а нога, ступившая на ступеньку ниже, тут же подворачивается, и Ханма уже оказывается на земле. — Чёрт! - Аки подбегает к ней и подхватывает, ворча что-то под нос и ведя ту в комнату на втором этаже, чтобы Рю побыла одна.        А потом сразу же набирает номер Майки. Он приезжает через десять минут. Заходит в дом, и даже не переобуваясь, перешагивает гэнкан, стремительно направляясь на второй этаж. Распахивает дверь — и замирает. Перед ним — она. Настоящая. Живая. Не бледный труп на полу, не красное пятно в его кошмарах. А просто Рю. Ханма, насколько может быстро, бросается к нему, обвивает руками его спину, прижимается сильнее, будто боясь потерять.  — Прости… - её голос трещит. - Пожалуйста, давай постоим вот так?       Он ничего не отвечает. В голове всплывает воспоминание, когда Рю пропала на несколько дней и не выходила на связь:

«Развернув девушку к себе лицом, Манджиро легонько обнял её, ничего при этом не говорив. Одна рука упала на плечи Ханмы, пока вторая аккуратно поглаживала голову:

— Прости, - наконец, послышался голос Сано, - просто давай постоим вот так, ладно?»

      Майки просто обнимает её в ответ, чувствуя, как та дрожит. Вдруг его кофта на спине начинает сжиматься сильнее. Её ноги подкашиваются, и Рюзаки падает на пол . Сано придерживает её, закрывает за собой дверь и сползает по стене вниз, позволяя Рю лежать на нём, облокотившись. Он гладит её волосы, чувствует, как дыхание выравнивается.  — Дура… - шепчет он. Но в этом слове — вся нежность мира. И вся боль. И всё, что осталось сказать.        Вскоре время теряет смысл. Майки чувствует вес Рюзаки на себе — лёгких, хрупкий, слишком хрупкий для той, что всегда первая рвалась в бой. Его пальцы осторожно касаются её спины, нащупывают под тонкой тканью рубашки шрамы, перебинтованные раны. Каждый неровный край, каждый узелок — ножевое напоминает, что он не уберёг.        Рюзаки засыпает. Дыхание медленное, губы приоткрыты, а ресницы следуют в такт снам. Манджиро рассматривает её — бледные щёки, синяки под глазами, исхудавшую за две недели линию плеч. Дверь скрипит. — Майки. - Акира стоит на пороге, скрестив руки. Взгляд строгий, но в нём нет злости, только усталое понимание. - Донеси её до кровати. Пол — не место для больных.       Сано просто кивает в ответ. Сначала он поднимается сам, высвобождаясь из-под захвата Рю, а потом берёт её аккуратно на руки. Она не просыпается, а просто ворочается, прижимается к Майки ближе. Тепло. Доверие. Он кладёт её на постель, поправляет подушку, накрывает одеялом. И замирает. Уйти. Или всё же остаться? Внутри — вина, тяжёлая как гиря на сердце. Он отворачивается, делает шаг к двери. — Холодно… - Рюзаки схватила его, не открывая глаз. Её пальцы ледяные, цепкие. - Руки… как лёд, - бормочет она, притягивая его ладонь к своей щеке. Майки замирает. — Принесу ещё одеяло, - но Рю не отпускает. — Не надо… - Тишина. А потом еле различимый шёпот. - Ляг… со мной.       Манджиро не сопротивляется. Снимает ботинки, приподнимает одеяло и ложится рядом, осторожно, чтобы не задеть раны. Она переворачивается к нему и пристраивается в изгибе его плеча. — Прости… - её голос сонный, размытый, - за всё…       Майки не отвечает. Просто прижимает её сильнее, гладит волосы, чувствуя как лёд в её пальцах медленно тает. А за окном — ночь, звёзды, тишина. И больше ничего. Ни слов. Ни слёз. Только двое, один грех и одно прощение. И этого — пока — достаточно. 

***

      Ранние утра начинались с боли. Рюзаки просыпалась от того, что дёрнула во сне плечо, или от того, что перевернулась на больной бок. Первые секунды — растерянность, потом приходили воспоминания: «Ах, точно. Я же чуть не умерла».       Майки спал рядом, но чутко — стоило ей застонать, его рука тут же тянулась к ней, проверяла температуру, поправляла одеяло.  — Опять не спишь? - его голос хриплый от сна. — Больно, - не врала она.       Сано вставал, приносил таблетки, садился рядом, пока она глотала их с гримасой. — Ненавижу эти штуки. — Знаю.       Потом он вновь ложился рядом, обнимал. Брал её руку и разминал онемевшие пальцы — медленно, аккуратно, пока она не расслаблялась.        Днём приходили другие. Акира тащила еду — наваристые супы, булочки, фрукты, шоколад, ворча под нос: «Чтобы мозги лучше работали!». Она болтала без остановки, рассказывала Рюзаки, как прошёл её день в школе, много шутила и тем самым смешила Рю, пока та не хваталась за бок от смеха: — Прекрати, а то швы разойдутся!        Киан заглядывал гораздо реже, но,  на удивление, всё-таки заходил. Они почти не разговаривали. Брат просто стоял в дверях, смотрел на сестру, кивал, будто проверяя, что она всё ещё жива. Иногда бросал: — Отец спрашивает о тебе. - Однако Рюзаки ничего на это не отвечала.        Вечера были тихими. Майки помогал ей мыться. Обматывал раны плёнкой, доносил до ванны и спокойно ждал за дверью, пока она закончит. Рюзаки же в это время пыталась бороться с сильным головокружением от напора горячей воды.  — Всё нормально? - иногда спрашивал Манджи из-за двери. — Да, - что было, разумеется, ложью.        Они любили друг друга. Очевидно, любили. Очевидно даже друг для друга. Но так, без слов. Просто не говорили «я тебя люблю». Но когда Майки перевязывал ей раны, его пальцы задерживались на коже Рю дольше, чем нужно. Когда Ханма шла, казалось бы, на безумные и безрассудные поступки, Манджиро никогда не отказывался от неё — не потому, что должен, а потому, что не мог иначе. Когда Рюзаки спала рядом, Майки прислушивался к её дыханию, считал удары сердца, будто боялся, что однажды не услышит их снова.        Отец стоял между ними. Невидимая стена. Нож у горла. Рю очень хотела, чтобы Майки был ближе, она хотела быть ближе, но всегда отстранялась первая, не подпуская его к своей душе поближе. 

***

      Тёплый жёлтый свет от лампы мягко падал на страницы небольшой книги, которую Рю читала, сидя на диване в гостиной. За окном уже виднеется закат. Солнце стремительно скрывается за крышами, унося за собой ещё один день. В прочем, она наслаждается скоротечностью времени в последнее время. С каждым днём Ханме становится всё лучше и лучше, она идёт на поправку.        Тихий стук в дверь. Девушка опускает книгу на диван,  приподнимая одеяло и вылезая из-под него, встаёт и идёт ко входной двери, попутно поправляя повязку на боку, что вечно сползает. Боль уже притупилась, но движения всё ещё осторожные, как будто тело помнит, как его разрывали пули. Когда Рюзаки оказывается возле двери, в голове тотчас звучит голос Манджиро, что напоминает уже старое правило: «Тихо подойти к двери, посмотреть в глазок и только потом открывать». Она смотрит и видит на пороге двух незнакомцев в чёрных куртках, на которых желтым цветом вышита свастика. Свои. Рю открывает дверь без особой опаски и приглядывается к парням, пытаясь их узнать, но всё безуспешно. Один из них держит большой бумажный пакет из супермаркета, из которого торчит упаковка её любимых ичиго-дайфуку. — От Майки, - говорит парень и протягивает пакет. — Гм… спасибо, - Рю берёт, оценивающе оглядывает их, - и долго вы ещё будете наблюдать за домом?        Они переглядываются. Видимо, не ожидали такой прямолинейности. Парень, что стоит справа, чешет затылок и лишь бросает напоследок: — Пока не скажут иначе, - они разворачиваются и уходят.        Рюзаки кивает и закрывает дверь, возвращаясь к книге, но теперь со вкусняшками.        Они стучатся ещё несколько раз за день: «Всё нормально?», «Нужна какая-нибудь помощь?». Второй и третий раз она ещё просто обходится вежливым отказом, сдерживая негодование, но когда парни стучаться ещё раз, она уже не выдерживает. Терпение лопается. — Я не инвалид! - шипит она, не открывая двери.       Тишина. Потом — отдаляющиеся шаги. Ханма снова возвращается к книге и, не успев перевернуть страницу, слышит назойливый стук. Она не смотрит в глазок. Рывок двери. И… ледяной удар в грудь. Перед ней стоит высокий незнакомец. Точнее… Рюзаки кажется, что это незнакомец, пока она не приглядывается внимательнее. Короткая стрижка почти под ноль, тёмные волосы. Острые черты лица, болезненно острые. Глаза голубые, пустые, как два ледяных шара. Две небольшие золотые серьги в ушах. Сгорбившаяся осанка и строгий, как некстати, костюм. Понятно, почему Рю сразу не узнала его. Кейташи Аоки.        Рюзаки замирает. Шаг назад. Ещё один. Она спотыкается о гэнкан* и падает. — Ну привет, невеста, - по-издевательски произносит Кейташи, заходя внутрь и по-хозяйски закрывая дверь ногой.        Его голос — тихий, скользкий, как лезвие между рёбер. И… взгляд. Пустой взгляд прямо в её душу. У Рюзаки перехватывает дыхание. Страшно.  — Ты… что ты здесь делаешь… - голос предательски дрожит, руки ищут опору, - ты ведь… не должен был приходить… — Но я здесь, - Аоки наклоняется и сильно сжимает её предплечье, свежие швы пронзает боль, - и мы едем.       Рюзаки пытается вырваться, но силы не те. Где телефон? Где Майки? Чёрт! Опять от неё куча проблем.        Кейташи тянет её к выходу. Его пальцы впиваются в кожу, как капканы. Рю оглядывается на кухню — на столе нож. Слишком далеко.  — Стой, Кейташи… - сделать ничего не может, сказать тоже. Собственная беспомощность сжирает изнутри.        Аоки открывает дверь машины и толкает её внутрь. Захлопывает. Темнота. Запах кожи и чего-то химического. Она стучит в стекло, ударяет в него со всей силы, но оно не разбивается. На удивление Кейташи сам садится за руль. Даже водителя нет, только они вдвоём. Парень заводит двигатель. — Расслабься, - говорит он, глядя в стекло, - теперь, ты — только моя.        По коже пробегает орава мурашек. Рю тут же отворачивается и смотрит на дом, удаляющийся с горизонта с каждой секундой. Дом, где она оставила дверь открытой. Дом, где не дочитала книгу; где не доела ичиго-дайфуку; где не сказала Майки главного. Она закрывает глаза. Слишком поздно.