Глава 4. Способности и планы

      Монастырь сестер-августинок «Святой непорочности», был построен при безумном короле Карле VI, на месте бывших весёлых домов, которые примыкали с севера к кварталу Клуатр и собору Нотр-Дам. Безумный поступок безумного короля, призванный почтить сестёр, которым Святейший престол через епископа доверил руководить отбором девочек. Строительство произошло ещё в начале XV столетия и обошлось казне в непомерно высокую цену, которая тем не менее была оправдана благими целями. Итак, в распоряжении сестёр оказалась белоснежная обитель за высокими стенами со своим садом и хозяйственными постройками. Во внутреннем дворе монастыря по распоряжению нескольких поколений настоятельниц был разбит благоухающий розарий, где перед праздником Тела Господня молодые монахини и послушницы под печальные гимны плели ароматные венки на продажу. Среди парижан бытовало поверье, что, украсив любимую девушку венков из монастырских роз, можно было заполучить её сердце. Красивый обычай, приносящий дополнительный доход благочестивым сёстрам.       Внутри монастырь делился на несколько основных частей. Во-первых — это был зал капитула, где каждое утро после общей молитвы, настоятельница зачитывала список сестёр, отправляемых на те или иные улицы города в составе святой комиссии. Затем следовала большая зала трапезной, где пищу вкушали вместе монахини и послушницы. За трапезной располагалась кухня с кладовой и ледником. А на втором этаже находились отдельные келейки, где каждая из насельниц монастыря получала небольшой кусочек личного пространства. Был такой и у Анны, в первый же день, после того как она посетила монастырскую баню — отдельно стоявшую в углу сада, девочка была представлена настоятельнице. Матушка Теодора внимательно посмотрела на новоприбывшую, затем вызвала какую-то толстую монахиню, которая проводила угрюмую Анну на второй этаж.       Келья выглядела ничем не хуже комнаты в родном доме, стены правда были из камня и оттого внутри всегда стоял жуткий холод. На этот случай сестры-августинки держали маленькие железные жаровни, угли для которых следовало брать на кухне. Анна получила от помощницы матери-келарессы тюфяк, смену постельного белья, шерстяное одеяло и даже подушку, почти такую же, что осталась дома. Застелив постель, она переоделась в просторное одеяние послушницы, золотые волосы пришлось спрятать под покрывалом. Началась новая жизнь и Анне ещё предстояло узнать, насколько она будет тяжела.       Первое время её назначали на самую простую работу: помогать на кухне, мести полы, собирать грязное бельё и отдавать его прачкам. Это были понятные и для Анны не слишком обременительные обязанности. К тому же, ей было чем гордиться. Она умела таким тонким слоем снять кожицу с репы, что восхищала своим мастерством остальных сестёр, также ей удавалось шинковать лук и не проронить ни слезинки. Агнесса при всех своих недостатках научила Анну многим домашним премудростям. Также, когда дело касалось чистоты полов, то в белых руках девушки метла словно оживала и, не поднимая лишней пыли, тщательно сметала даже самый мелкий сор. Любая работа у неё спорилась, при этом приветливая улыбка не покидала губ девушки. Сёстры не знали, что это тоже было частью воспитания мачехи. Агнесса твердила и падчерице, и Берте:       — За любое дело беритесь с лёгким сердцем и светлым челом. Хмурые и злые только в ответ злость вызывают!       И Анна улыбалась, пока не повзрослела и не начала слишком многое понимать, пока соседские сплетни не коснулись её розовых ушей. Дома Анна чаще хмурилась, чем улыбалась и это вызывало лишь вздохи сожаления у Агнессы. Но сейчас, оказавшись в чужой для себя среде, она живо вспомнила уроки мачехи. Вскоре сёстры даже самые ворчливые, прониклись симпатией к расторопной девушке. Но привычная работа на кухне и на подхвате, это было ещё полбеды. Хуже всего, что Анну и совсем маленьких девочек послушниц, обучали чтению и письму.       Занятия в классной комнате под надзором строгой сестры Агаты, стали настоящим мучением для Анны. Ей неловко было держать калам и перо, пальцы сводило от непривычного статичного положения, от ударов смородиновой розгой на руках вспухали багровые полосы. На уроках Анна не улыбалась, она напряжённо вслушивалась в то, что говорила сестра Агата, а потом безукоризненно повторяла, не понимая смысла, но мгновенно запоминая. Уроки делились на две половины: сначала чтение, затем письмо. Чтению обучались, повторяя вслух и немного нараспев за монахиней. Она стояла перед пюпитром с раскрытым Писанием и зачитывала строчку на латыни. У девочек имелись скверно переписанные пергаментные тетрадки и они должны были, следя глазами, «прочесть» строчку. Анна идеально могла повторить, она даже запоминала значение, но ей долго не удавалось соотнести написанное и услышанное. Сестра Агата быстро смекнула, в чём дело и ругала её при всех.       — Ты ведь из семьи ювелиров, почему тебя не научили читать и писать?       Анна хотела бы ответить, что в этом не было надобности, но в глубине души она понимала, что её неграмотность тоже часть плана по избавлению от неё. Читать, писать и считать — вот что должна была уметь настоящая хозяйка, поэтому с Бертой вечерами занимался отец с ней и Бертраном. Анна же помогала Агнессе, которая вдалбливала племяннице совершенно другую науку и она отложилась навсегда в памяти. Теперь, когда приходилось осваивать латынь, Анна страдала.       По ночам перед сном она зажигала огарок, оставшийся после ужина и унесённый тайно в келью, и долго всматривалась в строчки. Потом девушка принималась шёпотом повторять латинские слова, белый палец скользил по строчке. Анна чувствовала шероховатость плохо выделанного пергамента, натыкалась на дырочки, бывшие когда-то следами от укуса оводов, и дойдя до конца строки, возвращала палец в начало и принималась читать заново. Бесконечные повторения, пока свеча не выгорала без следа. Постепенно туманная пелена уходила с глаз и Анна могла уже увязать отдельное слово с конкретным набором букв. Медленно стал вырисовываться смысл.       С письмом дело обстояло даже хуже, чем с чтением. И в ночи Анна тренировала руку, она окунала обломок пера в сухую чернильницу и старательно выводила на рассыпанном по столу песке слова из тетрадки. Болела рука, слезились глаза, но Анна продолжала себя истязать, пока не стало получаться. К моменту, когда на её щеках выцвели чернильные знаки, девушка научилась читать и писать. И пусть чтение ещё спотыкалось, а почерк нельзя было назвать красивым, сестра Агата впервые начала хвалить Анну. И этот вкус победы над собой и обстоятельствами полюбился девушке, в дальнейшем из-за своего феноменального упорства она несколько раз перебарывала судьбу и достигала желаемой цели.       Освоив грамматику, Анна открыла для себя мир книг, и вот тут сёстры её поощряли к чтению. Постепенно она стала завсегдатаем монастырской библиотеки, не забрасывая при этом свои обычных обязанностей.       

***

      Настоятельница Теодора благодарила приорессу Урсулу за такую редкую находку. Теперь две почтенные монахини были заняты обдумыванием кандидатов для Анны. Матушка Теодора склонялась к его преосвященству епископу Парижскому Альберу де Бушажу, приоресса Урсула упрямо трясла головой:       — Он слишком стар для неё.       — В самом деле? — настоятельница приподняла брови. — Не думала, что сорокалетний мужчина может считаться слишком старым.       — Он отлетал своё, — гнула линию старая монахиня. — Анна-цветочек с ясными глазками и сладким дыханием, а вы хотите её старику навязать.       — Его преосвященство — крепкий мужчина, — заметила матушка Теодора.       — И занудный до смерти! Бедняжке и так учение тяжело даётся!       — Мне показалось, она в нём преуспела, — настоятельница уже в открытую поддразнивала старую ворону.       — Простите, преподобная мать, но нам надо всё же позаботиться о девушке, — Урсула провела пальцем по дряблому подбородку. — Как вам кандидатура дофина Карла?       — Что? — матушка Теодора беззастенчиво рассмеялась. — Девчонка с Моста Менял и любовница дофина?!       — А что? Дофин — прекрасный молодой человек, по слухам очень любезный. Они быстро поладят, а со стариком Анна может и взбрыкнуться как норовистая кобылка!       — Для кобыл есть кнут, — внезапно ледяным тоном произнесла настоятельница. — Мы в долгу перед его преосвященством, поэтому я решение приняла!       Преподобная мать Урсула прикусила язык и смиренно склонила голову. Ничего, вода всегда проложил себе путь, нужно просто проявить больше гибкости. И Урсула ещё найдёт способ организовать встречу дофина и красотки. Молодость должна идти к молодости, таково было её твёрдое убеждение.