Глава 5. Разные

      Во дворце дофина было неспокойно, мадам дофина должна была произвести на свет третье дитя. И если первые два — крепкие мальчики, благополучно появились на свет, без особых осложнений для матери, то третьи роды могли стать последними. Покои роженицы закрыли от света и посторонних, таинство рождения должно было произойти за плотно запертыми дверьми.       Дофина Карла никто бы не пустил, да он и сам не желал проникнуть в то тёмное логово, где, истекая потом и кровью, его Маргарита производила на свет ещё одного отпрыска. Ему полагалось радоваться, устроить для двора шумный праздник и ждать вестей, но дофин до нелепого привязанный к супруге ничего такого не сделал. Он послал щедрое пожертвование в монастырь-августинок Гренобля, чтобы святые сёстры молились за счастливое разрешение. Сам Карл отослал всех из своих покоев, также закрылся от мира, одни собаки составляли ему компанию. Любимица дофины чёрная сука по кличке Красавица, подошла к нему и устроилась в ногах. Карл не мог молиться, смутная тревога заполняла душу, он несколько раз сжал с силой подлокотники, представляя, как Маргарита мучилась на родильном стуле. Грешат оба, а страдает одна. Горели свечи, в камине потрескивали дрова, зевали собаки, а дофин, не отрываясь, смотрел на прихотливый танец пламени.       Их поженили в детстве. Маргарите, дочери английского короля едва исполнилось десять лет, Карлу было на два года больше. Они росли вместе, и он никогда не тяготился обществом своей девочки-супруги. Так, постепенно и взросла в сердце любовь, столько удачно совпавшая с политическими интересами. Брак был консумирован, когда мадам дофине исполнилось пятнадцать лет и придворные медики сочли её состояние благоприятным для рождения наследников. Это оказался счастливый союз, хотя находились и те, кто полагал, что красавцу дофину следовало завести как можно больше любовниц и хотя бы одну официальную фаворитку. Но он любил бледную, рыжеватую Маргариту с хрупким, но щедрым телом и ласковыми глазами. Возможно, во всём свете она единственная понимала его и жалела.       На часах городской ратуши пробило полночь, ясная ночь, которыми так славится провинция Дофине, мягко стелилась по городу. Дофин продолжал ждать вестей, на завтра назначена была аудиенция именитых горожан, хорошо было бы объявить о благополучном рождении ребёнка и добром здравии дофины. Карл мотнул головой, чтобы отогнать навязчивые мысли. Холодные почти синие глаза продолжали смотреть на огонь. Что, если она умрёт? Не все женщины переживают роды и от горячки ежегодно умирает огромное число рожениц. Одни умирают, другие приходят на их место. Женщин много, чума прошлого столетия позаботилась выкосить как можно больше мужчин. Женщин много, а Маргарита одна.       Дверь отворилась, дофин собирался крикнуть, чтобы его не тревожили, но передумал. На пороге почтительно поклонившись стоял его младший брат, герцог Орлеанский. Карл поднялся, и вскоре братья обнялись, они всегда были дружны.       — Мне не хотелось, оставлять вас одного, — произнёс Людовик, погладив завилявшую хвостом изящную белую борзую.       — Садись, — Карл указал на второе кресло. — Если желаешь, я распоряжусь о вине и закусках.       — Благодарю, дорогой брат, — Людовик улыбнулся белыми крепкими зубами. — Не стоит себя утруждать.       Улыбка немного смягчила некрасивое лицо герцога, он был ровесником Маргариты, которой зимой исполнилось двадцать лет. Длинноносый, с глубоко запавшими глазами Людовик, обладал тщедушным телосложением и средним ростом. Он не был ловок в танцах, не отличался удачливостью на охоте, но обладал вкрадчивыми мягкими манерами и, казалось, совершенно не имел врагов.       — Я и моя супруга молились за благополучное разрешение, — сказал Людовик с состраданием, глядя на брата.       — Хорошо, — ответил тот, вновь устремив взгляд на пламя.       Пока брат пребывал в печали, Людовик гладил собак, приказал принести горячего вина и установить пюпитр с Боэцием «Утешение философией». Герцог читал хорошим, чистым голосом, который увёл мысли старшего брата от огня и беспокойства. В конце концов Карл прислушался. Странный выбор для чтения, подумалось дофину, но голос младшего брата ласкал слух. Дофин улыбнулся и позволил постельничьему, войти в покои, чтобы наполнить свой кубок. Потягивая пряное вино Карл думал о будущем сыновей и о том, что недолог час, когда его отец-король отойдёт в мир иной. Тёплых чувств между ними не было, но они уважали друг друга. Людовик, был связующим звеном между ними, одинаково любезным и королю, и дофину.       — Что вы думаете насчёт участия в празднике Тела Господня в Париже? — Людовик прекратил читать и теперь простодушно смотрел на старшего брата.       — Думаю, что придётся ехать, отец желает, чтобы мы участвовали в шествии, — Карл пригубил вина.       Людовик улыбнулся, немного печально, ему не нравился шумный и грязный Париж, но воля отца была священной.       — Я слышал, — сказал герцог без перехода. — Что во Флоренции и других итальянских городах постепенно отменяют правило «женщин для брака и услужения».       Карл презрительно усмехнулся.       — Это глупость, в нашем королевстве, где женщин до сих пор рождается больше, это невозможно отменить.       — Да, конечно, — Людовик задумчиво посмотрел на страницу. — Но мне немного жаль моих дочерей.       — Они ещё малы, — ответил дофин. — Продолжай читать, твой голос меня успокаивает.       Дофина разрешилась от бремени здоровым мальчиком, но роды прошли тяжело и по словам дрожащей матроны-повитухи, которые потом подтвердил королевский медик, Маргарита Английская больше не могла иметь детей. Дофин воспринял это известие спокойно, главное, что она жива, остальное не так уж важно.       

***

      В апреле Анну приставили к трёхлетней девочке, это было единственное дитя епископа Альбера де Бушажа. Девочке выделили светлую келью, которую обставили с особой заботой, помимо мягкой постели и большой жаровни для дочери епископа принесли целый сундук игрушек, а на каменный пол постелили настоящие персидские ковры. Анна возилась с малышкой Леоной, которую она кормила, купала и с которой гуляла по саду. Девочка обожала свою няньку и старалась ни на шаг не отпускать её от себя. Новые обязанности освободили Анну от других куда более тяжёлых, но ей разрешили брать из библиотеки книги в келью Леоны, где она продолжала читать в перерывах между занятиями с малышкой. Добытые с таки трудом умения в чтении и письме Анна с упрямством мула продолжала отрабатывать. Два раза в неделю Леону забирали во дворец отца, откуда она возвращалась с новыми игрушками, довольная, но ужасно соскучившаяся по Анне.       Из осторожных расспросов Анна узнала, что Леона была дочерью последней любовницы епископа, девицы чрезвычайно красивой, но хрупкой, она умерла сразу после родов. Дочь его преосвященство, судя по всему, любил, он состоял в активной переписке с настоятельницей, где часто справлялся о благополучии вверенного обители «Святой непорочности» дитя. Это особенно трогало Анну. Отец любящий дочь, даже если из-за неё умерла мать, многого стоил. Невольно вспоминался мэтр Моро, с его невысказанными упрёками и долгими взглядами, которые он украдкой бросал на старшую дочь. Анна не знала, какой была покойная Мари Моро, но полагала, что куда красивее низкорослой и крутобокой Агнессы. Отец дважды в год заказывал заупокойные мессы по первой жене, но к дочери относился даже с преувеличенным равнодушием. Не с жестокостью, не таким он был человеком, но с равнодушием, что возможно было даже хуже.       Смахнув невольно навернувшиеся слёзы, Анна порывисто обнимала и Леону и покрывая румяные щёки девочки поцелуями, шептала: «У тебя такой хороший отец».       — Папа? — рассмеялась девочка и на щеках её появлялись хорошенькие ямочки.       А Анне хотелось плакать, по своему двойному сиротству, и по горькой судьбе, из-за которой она была обречена нянчить только чужих детей. Тёмные волосики Леоны выглядывали из-под белого чепчика, пока она продолжала заливаться смехом.