Глава 7. Встреча

      Братья возвращались в Лувр верхом в окружении свиты и вооружённой охраны. Народ почтительно расступался перед ними, почти как волны Красного моря перед Моисеем. Дофин был погружен в свои мысли и не обращал внимания на восторженных горожан, которые за красивую царственную внешность были готовы простить какое угодно пренебрежение. Герцог Орлеанский, напротив, сердечно улыбался и махал толпе, постепенно взгляды всё чаще стали останавливаться на младшем принце. Его неказистая наружность, особенно по контрасту с величественной красотой старшего брата, делала его немного жалким, но в то же самое время близким. Дофин казался небожителем случайно опустившимся на землю, а его младший брат походил на хорошего парня каких много водилось в этом переполненном городе. Сердечностью Людовика завоевала ему симпатии простого народа, этот принц казался таким своим, как будто мог в любой момент спешиться войти в таверну и пропустить стаканчик с обычными работягами, или обнять хорошенькую девушку, или стоять на коленях в церкви. Странным образом младший принц словно раздваивался и при желании каждый мог видеть и понимать его по-своему. В чём все сходились так это в том, что молодой принц умел нравиться.       День обоих принцев был забит и расписан поминутно, они присутствовали при предпраздничном заседании Главного совета — совещательного органа при короле. Их родитель Карл VII, который войдёт в историю как Любимый, терпеливо выслушивал многочисленные жалобы и просьбы. Людовик впился взглядом в фигуру отца и ловил каждое его слово, длинный чуткий нос, казалось, взял след. Заунывный голос председателя зачитывал очередное прошение, король кивал и говорил несколько приличествующих случаю слов. Все понимали механизм игры.       Дофин слишком хорошо владел собой, на тонком лице не отражались никакие страсти, но внутри им владело беспокойство. Поездка в монастырь «Святой непорочности» была традиционной для монарших особ, почтивших своим присутствием столицу. Здесь были собраны самые красивые девушки города и отсюда многие аристократы, не только члены королевского дома брали себе временных любовниц или даже постоянных фавориток. Потом девушек возвращали в монастырь с хорошим подарком или пристраивали замуж, вдовцов, которые стремились услужить власть имущим и заодно получить красотку в жены хватало.       Мыслями дофин был с Маргаритой, она осталась в Гренобле и на день принимала на себя обязанности супруга по управлению Дофинэ. Но голубые глаза и золотые волосы юной послушницы всё ещё стояли перед глазами. Да, она была красива куда привлекательнее дофины, такую голубку хотелось не просто заполучить в постель, но защищать и оберегать. И это встревожило Карла. Он позволял себе регулярные интрижки, что после рождения младшего сына стало даже необходимостью, поскольку Маргарита больше не могла делить с ним ложе. Но никогда эти связи не затрагивали души, только тело. В этой же послушнице было что-то неправильное, Карл понимал, что если он позволит себе взять её, то скорей всего не сможет отказаться, а это могло ранить Маргариту. Возможно, дофин был одним из немногих мужчин в королевстве, которого волновали чувства супруги.       Под вечер, когда братья встретились в покоях Карла, Людовик как бы невзначай спросил:       — Что думаете насчёт той отроковицы? Кажется её звали Анна.       Дофин улыбнулся одними губами.       — Полагаю, наш друг, епископ уже заприметил эту лань.       — А вы? Вам она не понравилась? — тихо спросил Людовик, сжимая в руке кубок.       — Нет, — дофин внезапно понял, что все его сомнения разрешились один этим словом: «Нет». — Такие как она не на одну дочь, а брать постоянную фаворитку у меня нет желания. Епископ более постоянен в своих привязанностях, пусть берёт её себе.       — А что, если, — Людовик замялся и посмотрел на вино, которое поблёскивало на дне кубка. — Что, если я возьму её?       — Чтобы твоя жена удавила бедняжку? — дофин насмешливо поднял брови и младший брат едва заметно покраснел. Герцогиня Орлеанская славилась дурным нравом.       — Да, — со вздохом согласился Людовик, поднимая взгляд на брата. — Она может мне запретить видеться с доченьками.       Дофин закатил глаза, мягкосердечие брата его порой раздражало, эта итальянская банкирша верёвки вила из податливого Людовика, не стесняясь шантажировать дочерьми.       — Знаете, дорогой брат, — на губах принца расцвела улыбка, столь много его красившая. — Они такие умницы, старшенькая Флора уже читает «Отче наш», а младшая встала на ноги!       — Надеюсь, твоя супруга одарит тебя хотя бы одним сыном, — произнёс дофин и подставил свой кубок брату, который наполнил его.       — Мне достаточно племянников, — улыбнулся Людовик, положив серебряный кувшин на скатерть. — С дочерями проще, я подберу им хороших мужей.       Карл с упрёком посмотрел на герцога, но у того сделалось такое мечтательное выражение лица, что недовольство сменилось жалостью.       — И всё же, эта девушка очень хороша, — тихо повторил Людовик. — Может, и стоило бы…       — Нет, настоятельница же сказала, что это болотная лилия, дочь какого-то ювелира даже не дворянка. Такая связь не сделает чести и не принесёт выгод, — дофин решительно поставил кубок на стол.       Людовик понял, что брат хотел бы побыть один, он поднялся и откланялся. Карл ещё два часа сочинял письмо Маргарите, на второй странице он написал рондо, которое сочинил в её честь. Закончив писать, дофин с помощью постельничего облачился в свежую сорочку и лёг в нагретую грелками постель. Засыпая, он уже не думал о красавице-простолюдинке, которая так взволновала его сегодня. Всегда есть заботы поважнее требований плоти.       

***

      Анна и остальные девицы всполошились, когда из тени в залитый солнцем клуатр, выступили три мужские фигуры. Но сопровождавшая их настоятельница успокоила девушек и велела, продолжать работу. Все низко поклонились и затем вновь сели за плетение венков. Анна несколько раз встречалась взглядом с тем невысоким и длинноносым молодым человеком, который поразил её своими печальными глазами. Он смотрелся немного комично рядом с высокими и статными господами, первый молодой красавец, глубоко взволновавший остальных девушек, был самим монсеньором дофином, а второй жгучий брюнет с красивым породистым лицом и чёрными внимательными глазами, тоже не остался незамеченным. Анна же почти не смотрела на красивого дофина, а на епископа взглянула только из любопытства, теперь понятно в кого у Леоны были такие тёмные волосы. Но подобные крупные мужчины ей никогда не нравились, обычно они были рохлями как, например, её отец или того хуже свирепыми как здоровяк-мясник Анри Фуар, который в прошлом году забил топором жену и её сестру за какую-то пустячную провинность. Ну, нет, если такой бык взбесится, то спасения ждать не приходилось.       Вот младший принц ей понравился безоговорочно, он держался позади брата и епископа, которые о чём-то разговаривали с настоятельницей. И пока другие девушки бросали восхищённые взгляды то на дофина, то на монсеньора епископа, Анна сосредоточила внимание на герцоге. Он отвечал на её взгляды спокойно и слегка улыбался, герцог даже одет был куда менее пышно, чем его царственный брат. Почему-то это обстоятельство тоже понравилось Анне. Она представила, что быть женой такого человека должно быть легко и приятно. Ещё ей понравилось, что он в отличие от почти всех мужчин, которые встречались ей раньше, не раздевал её взглядом. Даже епископ бросил на Анну какой-то подозрительно долгий взгляд, отчего девушке стало не по себе. Она посмотрела на его крупные руки, унизанные перстнями, и представила, как эти самые руки сжимаются на её шее. Вздрогнув, Анна продолжила плести венки, не поднимая головы.       Преподобная мать Урсула видела, что дофин заметил Анну, но также она отметила интерес епископа и нахмурилась. Похоже, настоятельница окажется права, и бедняжку отдадут этому медведю. Урсула вздохнула, видимо, такова воля небес и этот цветок сорвёт не прекрасный принц, а нечестивый священник. За годы своего монашества она прониклась неприязнью к подобным личностям, но ничего не сделаешь, кто она такая, чтобы идти против установленных правил игры? Вздохнув, монахиня отвернулась от клуатра и направилась по тёмному коридору вглубь монастыря, подальше от радостного июльского солнца.