Эпилог

      Играла тихая мелодия музыкальной шкатулки, поставленная на минимальную громкость, но от этого только более громогласная в абсолютной тишине. Аллизира де Фелль эти мгновения тишины старательно не нарушала даже собственным дыханием, молча ожидая вердикта со стороны своего господина и сюзерена. Герберт де Дантрель за последнюю неделю словно постарел, ибо спал едва ли больше самой Аллизиры, при этом не обладая разгоняющим здоровье магическим даром, да и бодрящей алхимии за свою жизнь выпил, наверное, в разы больше самой де Фелль. Женщина и по совместительству будущая глава тайной канцелярии герцогства, - если конечно она еще сумеет эту будущую должность получить, - сейчас не то чтобы боялась, но явно испытывала некую нервозность. Они с почтенным Гербертом дальняя родня, они давно закрепили свои доверительные отношения должными клятвами, да и сама ситуация была все-таки не той, при каких казнить приказывают даже ближайших соратников.       Но все равно нервное что-то в обстановке имелось, хоть умом и понимает она, что не стоят ее провалы ее же жизни, что не будут применяться те наказания, после каких верный союзник становится столь же верным недругом. Хотя нескольких своих подчиненных, благодаря бездеятельности или неверным выводам каких она сейчас имеет столь бледный вид, леди де Фелль либо загнобит, либо устранит в самое ближайшее время. Пока что кровь не полилась, не сгорело ментальное тело виновных, только и только потому, что времени заменить выбывших просто не было, как и времени на саму показательную порку. Хуже всего была даже не возникшая ситуация, сама по себе она хоть и кошмарна, хоть и опасна, но вполне вписывающаяся в рамки тех вещей, к каким подбирались контрмеры и строились планы на случай подобного события. Беда в том, что возникший демонический прорыв без малого высшего класса случился абсолютно внезапно, а его быстрое закрытие и закупоривание заслуга отнюдь не Аллизиры или даже городских храмов.       Слишком много вопросов там, где ответов нет вообще никаких, даже нормальных предположений и тех нет, приходится оперировать одними лишь догадками, смелыми теориями, за какими практически нет фактов. В общем, критически относясь к своим отсутствующим успехам, женщина со скорбью признавала, что между ее докладом и пересказываемыми на рынках городских дикими слухами не так уж много разницы. Доказательств высказываемым версиям примерно равное число, что печалит ее лично, как привыкшую оперировать лишь строгими и многократно подтвержденными из дублирующих докладов фактами. Предполагать она может многое, но конкретики для нормального ответа в лицо Герберту недоставало, что и было причиной их взаимного молчания – оба прекрасно понимали, что она, мягко говоря, провалилась, обоим теперь нужно было что-то делать, желательно не перешагивая некой черты, после какой обязательны станут жесткие решения.       Аллизира испытала острый, обжигающе злой приступ зависти к Риктусу, все-таки свалившемуся с очередным истощением тонких тел, отчего он всю последнюю неделю отлеживался под присмотром целителей и к работе не подпускался. Тоже большой вопрос – сам ли он так вовремя заболел или ему помогли. Профессиональная паранойя подсказывала, что таких совпадений не бывает, но логика скромно напоминала о том, что подобное состояние ему прогнозировали со дня на день уже не первый месяц. В то, что старик решил намеренно ее подставить, быстренько устранившись от заранее предвиденной проблемы, оставляя молодую сменщицу с ней разбираться и разбивать о нее лицо, чародейка не верила. Слишком уж старик, даже собственной свитой за глаза называемый Угрюмцем, был ответственным и не привыкшим оставлять на самотек проблемы. Но если он зачем-то и решил так ее наказать, то сделал это до отвратительности успешно.       - Ладно, Аллизира, я задам только один вопрос. – Нарушает тишину Герберт, одним движением гася звуки из музыкальной шкатулки и уставившись на нее тяжелым и усталым взглядом. – Что это вообще было? Я уже понял, что фактов у тебя нет. Ни у кого, похоже, нет. Тогда давай, как говорят южане, станем поедать сего муманака по кусочкам. Все то, что есть, что удалось выяснить, особенно по личности демоноборца. Я жду.       Аллизира еще раз проходит мысленным взором по имеющимся у нее данным и начинает говорить – поначалу самое общее, показания свидетелей, список потерпевших, место прорыва инфернальных тварей, классификация оных. Здесь удалось собрать немало данных, все же полностью скрыть все следы готовящегося ритуала, какой превратил одну из «теневых» харчевен в сплошной оскверненный артефакт, было просто нереально. Впрочем, там не один ритуал был, а много мелких, какими понемногу настраивали тонкие грани мира должным образом. Удалось выяснить также и некоторые личности причастных, благо их тоже видели или хотя бы постфактум вычислили, даже казнить не сумев в силу того, что они не пережили дня происшествия.       - Основой ячейки культа стали дорожные братцы, именно через их ряды тварь или твари закрепляли свое влияние. – Продолжала свой доклад де Фелль, подтягивая телекинезом отчеты или проецируя иллюзию изображений лиц и мест, заодно отмечая нужные на большой и качественной карте города. – Они всегда на особом контроле даже среди ночного люда, все же постоянно вдали, постоянно где-то пропадают. Так ведь можно и часть добычи прикарманить, что пугало Горченого даже больше, чем любые иные возможные угрозы. Первой из причащенных скверне стала Гараза Хворост, старшая малого отряда дорожников, причем даже не из Дантмарка, она была приписана к Причальному. Вернулась однажды совсем одна, без группы, перед Рутесом Горченым сплела сказку о том, что ее отряд попал под разъезд стражников, а ее стали винить в провале, потому и удрала аж сюда. Вероятно, соблазнила его или даже частично осквернила, но это не подтверждено, а сам Горченый был ею же устранен за четыре дня до происшествия.       Следом пошло перечисление лиц и личностей, какие оказались в сетях демона истинной Похоти, благо большая часть их останков хоть и превратилась в мясную массу, но аурных оттисков не утратила, анализу поддавалась. Опять же, все до единого ночные вожаки один поперед другого торопились дать списки тех, кто странно себя вел или просто пропал с концами недавно или сравнительно недавно. Они вообще удивительно старательно сотрудничали, осознавая, что пребывают в шаге от того, чтобы оказаться вычищенными под корень. С такими данными не сложно оказалось проследить путь твари, потрясающе наглый и одновременно исполненный с запредельным мастерством. Аллизире удалось, как она считала, практически полностью реконструировать сценарий подчинения значительной доли дорожных татей при Дантмарке, заодно показав, каким образом тварь оставалась незамеченной. Действительно – наглость и поразительная искушенность, сочетание, каким города брали, не то что отдельные операции проворачивали.       - Из этих данных, из доклада Марека и полученных от жрецов заверений можно смело утверждать следующее: демон не пытался или не пыталась строить здесь стойкую ячейку культа, подготовленная тварью структура была обречена оказаться вскрытой в ближайшее время, что демон прекрасно понимал. – Такое себе оправдание, но женщина и не скрывала, что инфернальная мразь прекрасно рассчитала все, включая реакции ее ведомства, рассчитывая провернуть все задуманное до того, как это ведомство поймет степень возникшей опасности. – Также можно с гарантией близкой к полной уверенности предположить, что тварь была одна, как минимум изначально. Тем не менее, группа вторжения однозначно ждала на кратчайшей координате, буквально в шаге от прорыва в реальность. Такая методика характерна огромным риском даже для столь стойких сущностей, столь же огромными затратами и абсолютной невыгодностью в соотношении баланса потерь и выгод. Из этого следует единственный вывод – ни тварь, ни ее собратья, ни их высшая сущность не планировали и не рассчитывали проводить захват Дантмарка или масштабную жатву душ. Вся цель операции сводилась к точечному удару по единственной цели, ее взятию и, очевидно, изъятию оной цели прямиком в Инферно.       Новость с одной стороны очень утешающая, успокаивающая даже, но вот с другой – приходилось предполагать о том, кто именно так заинтересовал демонов, о том, зачем этот некто им сдался, и о том, чем чреват был бы успех обитателей Инферно. Ответы были не из тех, что понравятся и не из тех, что успокоят, несмотря на очевидный факт провала замыслов демонической стороны – ибо тот, кто эти замыслы провалил самым радикальным образом, был все еще здесь в реальности, никуда, в отличие от демонов, не делся. И пусть вероятность того, что неизвестный индивид все еще оставался в пределах города оценивалась невысокой, но и не сбрасывалась в нежизнеспособные версии.       - Известно очень мало, здесь приукрасить нечем, мой сюзерен. – Меланхолично кается Аллизира, доставая новую кипу документов. – Следы деятельности сильного камлателя и раньше мелькали в отчетах, даже до инцидента с наследницей де Ломер. Некие возмущения в ткани реальности и эфирных потоках улавливались и башней, и мастером Эньйо, высказывалось предположение о том, что в городе практикует один или несколько незарегистрированных шаманов, прорабатывалась версия с подготовкой диверсии в исполнении зеленокожих. Следов найдено не было. После триумфального, простите мой сарказм, возвращения де Ломер эта версия проверялась куда внимательнее, но никаких явных подтверждений получено не было. Попытки получить хоть какие-то ответы со стороны торгового дома де Ломер закончились полным, но ожидаемым и объяснимым, провалом.       Взяв паузу и сделав несколько глотков воды из подтянутого телекинезом стакана, Аллизира убрала большую часть бумаг, создавая еще одну иллюзию и накладывая ее поверх карты города. Следом на карте стали появляться движущиеся элементы, символизирующие как течения эфира, так и передвижения поисковых групп, так и банальные толпы горожан, бродящих по улицам по привычным им маршрутам. Под конец на этой же карте отмечались алые точки, какими являлись места, обработанные поисковыми группами.       - Ни одно из сканирующих воздействий не дало четкой засветки, никакой. – Говорит она, поочередной перечисляя места проведения поисковых ритуалов, причем тайного проведения, исполненного группой компетентных специалистов. – То возмущение, какое засекла и Башня во главе с почтенным де Мартир, и мастер Эньйо и лично я... это вполне может быть очередной флуктуацией эфира, нет доказательств обратному. Да, и вы, и я, и любой носитель больше пары пылинок ума людского поймет, что нет таких совпадений, но, снова-таки – четкого абриса проводимого ритуала контроля пространства тоже нет. Отчет Миллера о том, как шли поиски пропавшей наследницы вы сами читали, и без моих заумных комментариев примерно понимаете, в насколько изолированном капкане девчонка оказалась.       - И понимаю тот факт, что она вернулась, а мы и не заметили толком ничего, что можно было бы посчитать пробоем портала. – Мрачно закончил остановивший ее речь Герберт, тоже получивший магическое образование, хоть и не являющийся полноценным практикующим чародеем, всматриваясь в созданную ею полноценную трехмерную проекцию иллюзорного города нечитаемым взглядом. – Тот, кто сумел спрятать такое возмущение, спрятать себя одного точно сможет. Мы хоть предполагаем, где именно было или по-прежнему есть его или ее логово?       Аллизира тоскливо застонала, но исключительно мысленно, потому что прекрасно понимала эмоции сюзерена. Попробуй тут не пойми те эмоции, когда тебе чуть ли не напрямик говорят о том, что с высокой долей вероятности у тебя в родовой вотчине есть сосредоточие власти мага неизвестной, но явно очень немалой, силы, какое скрыто от тебя и твоих людей. И какое может обеспечить прикрытие и маскировку даже пробивного и априори нескрываемого в плане фона портального перехода сверхвысокой дальности! Первой же мыслью любого нормального владетеля будет: «А не может ли сей неизвестный дикий магик открыть ход в мои покои и всадить мне зачарованный костяной нож в сердце?» – попробуй не встревожиться от такого расклада. Столь же мысленно Аллизира подавила желание попробовать спихнуть все на Маегу де Ломер, мол, именно она дочь все-таки вытащила – это было возможно, но не после того, как та показательно провалилась, когда провалилось даже то нечто, что она призвала, обещая черному духу едва ли не кусок своей души. Оставались варианты с тем, что степная бешеная сука их обманула, притворилась слабой, чтобы выиграть время... но эта версия не выдерживала критики. Лезвие Окимарци – отсекай от версии все лишнее, оставляя самое простое, ведь именно оно и будет истинным.       - Только предполагаем. И это предположение звучит крайне расплывчато – где-то под землей. – Выдавливает она из себя, сама же стыд испытывая от такого нелепого и лишенного конкретики ответа. – Те несколько странных сигнатур энергетических течений, особенно в амплитуде подходящей под свойства духовного призыва, в трех случаях из пяти шли откуда-то сверху, на самом краю чувствительности городских сканирующих полей. Но в чистом небе спрятаться... скажем так, я не могу вообразить такого даже в теории. Оставшиеся случаи либо ведут далеко за пределы города, либо куда-то в глубину земных недр. Не в Подземелье, замечу. Отсутствие незарегистрированных проходов туда мои агенты гарантировали мне своими головами. Именно под землей.       Красиво высказав свою полную уверенность, она принимается описывать и в красках рассказывать о своей же полной беспомощности. Это уже не так приятно, но ничего не поделать – те крохи, какие удалось сыскать, даже на серьезную версию не тянули, их и рассматривали только от безысходности и по причине предельной серьезности ситуации, когда даже мелочи пропускать не имеешь права. Новая кипа письменных отчетов, несколько рисунков, а также пара изолированных стеклянных флаконов-контейнеров заняли место на столе.       - Мы просеяли город сверху и донизу, побывали в святилище Лортана, вычистили городские катакомбы, между прочим, найдя логово какого-то адепта темной алхимии, увы, давно заброшенное. Помимо этого, найдено было... – Методичное перечисление всего найденного или сысканного позволяло подольше оттянуть миг признания в том, что ничего толком сыскать не вышло. – ...а также восемнадцать захороненных тел, вероятно оставшихся после передела речных рукавов торговли десяток лет тому назад. На данный момент я могу только предполагать, что логово камлателя, если оно есть, скрыто либо в закапсулированном и лишенном выходов участке, куда приходится попадать через портал, благо неизвестный себя показал выдающимся специалистом в работе с мерностью расстояний. Либо это логово сокрыто на слишком большой глубине и стандартные сканирования просто не добивают до него, либо теряют львиную долю мощи, отражаясь и теряя фокусацию в маскировочных полях. В обоих случаях остается только искать более тщательными и мощными воздействиями, благо множество заинтересованных сторон сами готовы предоставить услуги или хотя бы финансирования для поисков.       Миллер будет крайне раздосадован, он уже раздосадован, тому, что теперь именно ему придется искать черную ласку в темноте подвалов, причем даже не зная, есть ли она там вообще. Ресурс прочности сканирующих обелисков, затраты на ритуальное усиление, время и резерв его подчиненных и самого магистра – все это придется тратить и не все, отнюдь не все скомпенсируют золотые ручейки или поставки реагентов со скидками. Не такие уж те ручейки бурные, не такие уж обширные предоставляемые списки, ну, либо придется куда сильнее прогнуться и куда большим объемом добытой информации поделиться. Она бы и не против, быть может, но поделиться было откровенно нечем, что и угнетало прекрасную и прелестную красавицу человеческого племени и аристократического рода. Ее доклад длился уже не первый час, Герберт, казалось, забыл о том, что ему нужен сон, а сама она не смела даже лишний раз воды выпить, такой у герцога взгляд был неприятно-жесткий.       - Оплата за участие и консультацию Заржи Черная Лоза и трех старших учениц ее ковена была взята из резервного фонда тайной канцелярии, но платить ей не пришлось. – В идеале было бы вовсе не призывать к помощи старую каргу, выглядящую едва ли старше самой Аллизиры, только не за счет личной магии и алхимии, а благодаря откровенно черным ритуалам кражи молодости, на какие та регулярно изводила покупаемых рабов и рабынь, всегда молодых и всегда красивых, а что они потом за полгода в стариков да старух превращаются, так они просто заболели, а иначе в адрес ведьмы, не слишком слабее Аллизиры, сказать страшновато. – Собственно, я лично и санкционировала ее привлечение и тройной силы клятву на реликвии Хранителя исключительно потому, что найденная улика именно к ведовству и относилась... Могу я выражаться максимально непотребно, как для вашего сиятельного общества, мой сюзерен?       Чуть удивленный Герберт приподнял брови и молча кивнул, а де Фелль с наслаждением принялась выдавать один из немногих своих козырей, какие у нее все же появились в ходе расследования. Да, решение привлечь не просто кого-то из заклинателей или ведьм, что проживали если не в Дантмарке, то рядом, но главу сильного ковена и признанную специалистку по площадным проклятиям действительно окупилось. Хотя изначально Аллизира уже готовилась платить еще и жрецам да храмам, потому что потребовала старая мразь не только золота, но и своих любимых рабов-вытяжек. Да, именно вытяжками назывались такие ритуальные модификации, когда жертву заставляют стареть и болеть вместо ведьмы, чтобы та, даже набравшая кучу проклятий дабы урвать побольше силы и прыгнуть почти в мастера магии, могла жить молодой и красивой. В случае с Заржей, поговаривали, что она даже могла использовать свои вытяжки так, чтобы именно они держали связь с ее землей, пока сама ведьма бродит где-то вдали, за счет чего старуха в юном теле могла сохранять мобильность, не теряя капелек власти над землей, будучи вне оной земли.       Впрочем, это не спасало ее от неизбежного ослабевания вдали от своего источника сил, что немного примиряло всех с существованием Заржи. Она ведь даже вне земли своей тянула на почти мастера, немножко уступая Аллизире в мощи ауры и ее развитости. В центре своей пущи старуха вполне могла тем мастером считаться, да и ходили слухи о том, что есть у нее и всего ковена Черной Лозы и нечто еще, тоже в той пуще скрытое и дающее немалую силу, даже без возможности это нечто из пущи вынести. Все ученики молчали, погребенные клятвами, все попытки разведки или шпионажа покамест провалились, хотя часть секретов ковена удалось выведать и даже разыграть.       - Остатки использованной неизвестным заготовки – обычный, пусть и пропитанный дикой магией, холщовый мешок и примерно три щепоти земли, что прилипла к нему изнутри. – На лице Аллизиры впервые с начала беседы появляется намек на скупую улыбку. – Я анализировала эту вещь лично, со всеми предосторожностями, само собою. Но даже так поняла лишь присутствие в материи высших проявлений дикой магии, расшифровать какое, не будучи ведьмой самой, было выше моих сил. А вот Заржа увиденное осознала и быстро разобралась... скажу так, повторно извинившись за грубость, я боялась, как бы она не залила меня всю слюнями либо не финишировала в бурном плещущем экстазе прямо там. Сначала она предложила выкупить у меня эту землю за половину предложенной ей оплаты, потом за всю, потом начала предлагать доплатить сама, заметно превысив все затраты на ее найм.       - Ты, я надеюсь, выжала из нее все, что можно было? – Герцог де Дантрель был удивлен, но это было приятное удивление, а сам он уже наверняка перебирал в голове планы того, как подобный актив использовать. – Включая услугу, разумеется.       - Даже немного больше, чем было возможно. – Она не пускает в голос и выражения лица ни тени самодовольства, но при этом все равно почти сияет, вспоминая о не такой уж малой победе. – И услугу она должна вашему дому уже совсем не одну. Отвечая на не заданный вопрос – эта земля суть материальная власть ведовства. Заржа не смогла снять никаких оттисков ауры или характерного для ведовства адептов эха связи между землей и хозяином. Но сама по себе оставшаяся на ткани пыль настолько полнилась силой, что даже частицы меньшей кончика ногтя хватит на создание заклятия на ранг выше того, что может Заржа. Или на усиление ее собственного истока силы так, будто она только этим и занималась лет десять или хотя бы пять.       В ответ на удивленное выражение лица сюзерена, какой явно не ждал, что кто-то вроде Черной Лозы да признается в подобных подробностях, пока ей руки не выкрутишь или не начнешь вовсе загонять иглы под ногти, Ализира лишь плечиками пожала.       - Она очень хотела получить эти образцы, буквально на все была готова, даже на клятву полной правдивости при исчерпывающих ответах. – Про себя Аллизира добавила, что немало она взяла с ведьмы и лично для себя, не во вред общему делу, как и промолчала о том, что еще немного и карга предложила бы хоть и отлизать, лишь бы наложить лапы на эту земляную пыль. – Четверть массы оставшейся земли, признаю, пришлось все же продать ей. Но, прежде чем винить меня, прошу сюзерена взглянуть на список того, что должны остались нам. Тоже, разумеется, под заверенный договор и частично под клятвы.       Герберт аж хохотнул от удачно вставленной хохмы, старой и давно почитаемой между ними двумя – еще совсем юная, шести зим отроду, Аллизира так однажды сказала ему в лицо в далеком детстве. Мол, не вини меня мой сюзерен, я совсем невиновата в растратах сладкого и могу это доказать, а пятна варенья на моем платье и лице имеют совсем не подозрительную природу. Да, сладкоежкой она была страшной, а наказание лишением оного сладкого было одним из самых для нее ужасающих. Настолько ужасающих, что она готова была на званом балу у Герберта де Дантреля пролезть в кладовую со сладостями и все там уронить.       Следующие полчаса они обсуждают перспективы уплотнения контактов с Черной Лозой, даже вызывая поочередно мэтра Родерика и мастера Эньйо, дабы вместе с главным магом и главным экономом благородного дома понять, как лучше взять за глотку Заржу, причем так, чтобы она в ответ не взяла их за яйца – это уже была не ее цитата, а прямое высказывание Родерика, какому всегда недоставало такта, - простолюдин, что поделать, - несмотря на просто поразительную эрудицию во всем, что касалось финансов. Лишь только закончив с этим приятным делом, они снова остались наедине, продолжать чуть прерванный разнос Аллизиры де Фелль. Сама женщина оценила то, как красиво Герберт не просто показал свое расположение, но даже пресек большую часть слухов о том, что между ними прошел разлад – хвалил он ее при всех, а вот хулить продолжил наедине.       - Таким образом, природа блокирующего прорыв ритуала может считаться подтвержденной – опора на дикую магию и связь оной с миром, фактически ставящая пытающихся ворваться к нам тварей против мироздания как такового. – Подводит очередной итог Аллизира, какая очень долго донимала экспертов вопросами о том, сможет ли она или кто-то еще из городских магов повторить хотя бы отдаленное подобие этого чудесного средства. – Итог не слишком уступит молитве первожреца, если уступит вообще, хотя и тратит заговоренную землю, что выступает расходным материалом. И очень дорогим, а также долго создаваемым, годы, десятилетия или вовсе века. Экспертное мнение по порталу подкрепила своим словом Браззера Запирающая, доставленная клириками Хранителя экстренным порталом. Вы и без моих описаний знаете ее квалификацию и скупость на похвалу, но даже она признала – этот трюк куда выше ее способностей.       Герберт лишь устало сморщил лицо, вспоминая конкретно эту персоналию – высокая, выше Аллизиры на две головы, абсолютно лысая, даже без бровей, пышногрудая на уровне тавры какой-то, крепкая не хуже иной орочьей ватажницы, эта женщина, как поговаривают, несла в себе часть демонической крови. Доказательств не было, а напрямую спросить у жрицы такое – это, мягко говоря, себя не любить, но очень уж некоторые моменты навевали подозрение. Храмы и святилища Дамокара были одним из немногих мест, какое не вредило демонам или их полукровкам само по себе, однако мешая использовать видовую магию. Собственно, именно в храмах и скитах Хранителя Клятв и Дарующей Жизнь и оседали вечными узниками те детишки, какие имели ярко выраженную инфернальную кровь, но не успели нагрешить или стать проблемой в силу возраста. Да и то, не все, отнюдь не все давали родившимся тифлингами детям шанс на жизнь – их кровь, их связь с Инферно сама по себе служила маяком.       Молящийся, богобоязненный и умеющий противостоять зову крови индивид вполне мог такую нагрузку игнорировать, но и пасть любому запятнанному скверной кровью было очень легко. Простой человек, начни он молить о силах демонов, лишь станет впустую сотрясать воздух богохульной мерзостью, коль не имеет нужных знаний и навыков, коль не окажется рядом услышавшего его демона. Если за силой и скверной пожелает потянуться тифлинг... такому хватит и обычного осознанного желания, да еще сверху базовых навыков владения внутренними энергиями, какие у практически всегда одаренных скверной детей есть от рождения. В общем, вне храмов такие дети хорошо если просто гибнут, но куда чаще гибнут они в большой компании, прихватив деревеньку-другую или городской квартал.       Надавали по заднице за украденную крынку меда? Гнев и злость вырвутся наружу оскверняющим пламенем, раздуют тело и мышцы, выплеснутся эмпатической волной, что спровоцирует бойню всех со всеми. Понравилась красивая девушка? Влечение и похоть откроют путь к ней под платье, а тифлингу прямо в пасть тех, кто наведется на сияние чужой страсти. Любая сильная эмоция, любое истовое желание – ключ, а дверью станет сам носитель скверной крови, и мало есть под небесами существ, какие могут бояться, желать и злиться сильнее, чем дети и молодь любой расы.       Поэтому никто не смеет спросить преподобную Браззеру о том, почему она скрывает отдельные участки ауры даже во время молитв, почему ее тело столь нехарактерные черты имеет, почему она даже без молитв может инфернальную мразь едва ли не нюхом чуять? В конце концов, кто станет лучшей ищейкой, чем носящая нужный след в собственном сердце, кто будет ненавидеть род демонический больше, чем та, кому их метка сломала жизнь, изувечила тело и разум? Секрет оставался таковым лишь формально, все понимали подоплеку ситуации, сама высшая жрица большую часть времени проводила либо в уединенной келье большого храма на юге Восточной Империи, либо в разъездах по всему миру, где могла пригодиться ее сила и знания. И если ее пригнали в Дантмарк, то жрецы ситуацию оценили верно и очень встревожились.       - Что касается записи вытянутых из головы сего смерда образов... – В это миг они оба синхронно сморщились, смотря на кристалл-носитель будто на ядовитую змею. – Я привлекла, на свой риск, одного из малознакомых экспертов. Именно этим объяснено чрезмерное использование реликвии Хранителя Клятв, ибо я не верила в его молчание.       Снова ткнув пальцем в лежащий на столе кристалл и активируя точечное вливание резерва, Герберт добивается активации амулета, отчего вновь формируется иллюзорный образ выделенной и зацикленной секунды из жизни простого горожанина, едва выжившего в прошедшей бойне. Пара мгновений, за время каких отчаянно бегущий куда глаза видят мужик увидел ужасающе прекрасного в своей невозможной мерзости высшего демона и еще более ужасающего одержимого духом камлателя, услышав то, как они обменялись парой фраз:       - А заблей, доро… блрблрб… еешь для меня? Кто врмлмш… …ший коз…? Кто хороший козлик? – Демон говорил на языке вольных городов, чистом и выверенном, будто у лучших риторов поставленном, благо, многочисленные очистки образов, включая жреческие, и скверное качество записанного образа, плохо отложившегося в памяти смертельно напуганного смерда, уберегало от скверной патоки слов высшей твари.       - Ийя! Ийя! Ийя, Шуб-Ниггурра-а-а-а-ат! – А вот ответ не то шамана, не то все же духа, какой, просчитывалась и такая версия, вполне мог окончательно сожрать свое вместилище не хуже демонов, отложился в памяти горожанина куда лучше, передавая всю ту неестественную и насмешливую нагло блеющую омерзительность.       Они уже не первый раз эту запись просматривали, но результат был одним и тем же – сказанное демоном, было понятным, ответ неизвестного, скорее всего мужчины, но даже это недоказуемо, никакого понимания не приносил. Если не считать того, что по размытым образам из головы горожанина можно было предположить, что демон сказанное понял. Вот только не демонов же теперь спрашивать об услышанном ими, верно, особенно учитывая гибель пришедших в реальность гостей?       - Этот язык мне не известен, как и никому из моих людей, мастер Эньйо тоже не сумел распознать сказанное. Именно поэтому я обратилась к одному из своих не особо надежных, но весьма эрудированных контактов. – Она едва удержала недовольную гримасу, вспомнив все те проблемы, какие вызывала необходимость доставить упомянутую личность в Дантмарк. – Если бы не полное отсутствие более серьезных зацепок, я бы эту мелочь рассматривать столь внимательно не стала бы. Но, не соблазнив принца, довольствуемся баронетом, как говорила моя почтенная наставница, пусть дадут ей боги приятного посмертия.       - Пусть дадут, а то она еще вернется. – Мрачно шутит Герберт, прекрасно с ее наставницей знакомый, и лично помогавший оную спровадить к богам на суд, чем и купил тогда ее верность, подкрепленную клятвами. – Так кого ты привлекла, Аллизира?       - Мэтр Пунто родового имени Ыщецрук. Большой, выдающийся даже, специалист по всем вопросам языкознания, говорящий и читающий на большей части известных языков и диалектов, включая даже давно уже вымершие. – Сверху на столе оказывается небольшой свиток с досье упомянутого индивида. – Я бы с радостью обошлась более простыми методами обеспечения конфиденциальности, но этот индивид, увы, не только проживает в Нейрате, но еще и принадлежит к свите наследника дома де Свитчер, а их отношение к вашей фамилии вы и сами знаете. Незачем давать их матриарху хоть какие-то зацепки о том, что мы делаем и чем занимаемся.       Герцог ее аргументы принял, некоторое время изучая отпечатанный иллюзией и выжженный точечным вливанием силы рисунок-портрет невысокого и обладающего выдающимися бакенбардами мужчины. Аллизира терпеливо ждет, хотя понятия не имеет, что именно так привлекло Герберта к этому портрету.       - Ыщецрук... – Задумчиво произносит старик, устало потирая глаза. – Это ведь клан латифундистов-хлебоделов, прямые вассалы Подгорья? Что-то он не сильно похож на полурослика. Да и забрался далеко.       - В нем течет их кровь по бабке от отца и по деду от матери, но да, внешне чистейший человек, только что не слишком ростом своим вышел. – Быстро рапортует де Фелль, мысленно утирая пот со лба, ибо она боялась куда более глубоких вопросов, на какие могла бы не вспомнить ответ сходу. – Но специалист в языковедении воистину отменный, его потому и было столь сложно вырвать из Нейрата, что он себе цену тоже знает, стервец. Занимается переводами текстов с древних языков или выступает учителем для богатых детишек.       - Ладно, тогда что он тебе поведал? – И чуть подумав, уже немного раздраженно дополняет. – Оно хоть того стоило?       - Частично стоило. – Осторожно говорит магичка, мысленно признавая, что там очень невеликая часть той частичности. – Запись не слишком четкая, но промелькнувшее в ней сочетание звуков, издаваемое неизвестным, созвучно с некоторыми известными мэтру Пунто записями архивов Нейрата. Аб-Ниуррат либо Шаббл-Игураат – точной транскрипции нет, либо эксперт ее просто не знал. Это имя сущности, какой поклонялись некоторые племена дальнего севера еще времен до превращения севера в мертвую вотчину. Последние упоминания сей сущности датируются несколькими веками давности, когда последние лесные убежища примитивных племен были окончательно оттесненны к ледяным берегам, где их и добили последователи Жаждущего Битв.       Такая себе зацепка, честно говоря, но все равно лучше, чем совсем ничего – глава тайной канцелярии, скорее всего уже официальная, ибо Риктуса с должности показательно снимут, отправляя на заслуженный покой, сейчас была готова цепляться за что угодно, даже за воздух. Левитация всегда давалась ей крайне тяжело, но последние недели давались ей куда тяжелее, чем упомянутая левитация.       - Также есть некие сведения о том, что поклоняющиеся этой сущности племена были подозрительно дружны с поклонниками культа Глубин. Не союзники и даже не нейтралитет, но, скажем так, они явно друг о друге знали. – Здесь она делает паузу и все же конкретизирует свои слова, заодно понижая их ценность. – Увы, но эти знания получены из дневников одного из Вольных Капитанов, причем личных, а не корабельного журнала. Степень достоверности подобных данных даже мэтр Пунто оценивает крайне невысоко. По итогу, единственное, что удалось получить из анализа сих слов, так это понимание необходимости вести дальнейшие поиски ближе к ледяным островам и мертвому Северу.       Некоторое время они молчат, пока Герберт де Дантрель предается размышлениям – о чем именно он думает догадаться не сложно, сложно конкретизировать эти догадки, ведь слишком много чего есть обдумать и ему, и ей. Но самые тяжелые моменты уже прошли – гнев герцога перегорел и осталась только привычная ледяная рациональность. Аллизира, что бы там ни говорилось, неплохо справилась с теми задачами, какие находились на ее уровне компетенции. Ее ли вина в том, что уровень проблем и неожиданностей разом возрос скачкообразной амплитудой? Ее ли вина в том, что пришлось вместо интриг родни Герберта и схем торговых домов разбираться с прорывами высших демонов и нелегальными шаманами-ведающими в ранге магистра минимум, незнамо откуда взявшимися и незнамо чего вообще ищущими в этой дыре.       - Мы хоть приблизительно знаем, кто именно нагадил в моем городе? – Мрачно и уже зная ответ спрашивает Герберт, с раздражением ослабляя ворот домашней рубашки. – Да, я сам понимаю, сам пытался искать, но хоть какие-то зацепки должны быть!       С большим трудом Аллизира подавляет истерический смех, потому что она, как маг, действительно крайне внимательно следит за рядами своих коллег, но никакого ответа точно так же не может сыскать. Если бы не четкие гарантии со стороны солнцелюбов, да не предельно подробное досье от ушастых, какое давало список освоенных школ и примерные характеристики ауры, то этого таинственного камлателя вполне можно было бы воспринять тем самым Мастером. Увы, но сгинувший в Подземелье менталист был классическим магом, как минимум большей мерой. Нет уж, искать ответы на этот вопрос нужно не в таинственных пришельцах из ниоткуда, но в глубинах веков, в забытых и потерянных летописях, а еще в головах распроклятых степнячек. Ох, с какой бы радостью она бы пообщалась с Сингхой де Ломер наедине, желательно в течении пары суток, буквально выдоив из нее все то, что она знала, оставив неспособный внятно говорить на языке Вольных Городов пустой остов, жаждущий отдаться любому белолицему «хануру» за вязку стеклянных бус!       Что-то она там нашла, там, куда Миллер даже сканирующие чары боялся отправлять, с чем-то связалась и договорилась, раз уж сумела вернуться. Она видела выкладки, понимала, что с крайне высокой вероятностью неизвестный камлатель действовал в Дантмарке еще до приезда пигалицы де Ломер. Но что если Аллизира все же ошиблась, что если этот визит де Ломер был частью какого-то иного плана, плана завершившегося успехом, плана какой включал в себя и ту историю с внезапно вышедшим из под контроля Миллера и его клики элементалем. Очень необычным элементалем, совсем не таким, какого изначально планировалось призывать.       - Увы, но точного ответа нет. – Не разочаровывает его Аллизира, отвечая ровно то, что он и ждет, оставляя при себе часть вообще необоснованных подозрений и фантазий, подобные разливания мыслью по речной дельте Герберт категорически не любил. – Некоторые из шаманов зеленокожих, две кандидатуры от разных ведовских кругов, есть персоналии и среди народа джунглей. Один из моих щенят даже предположил участие змеелюдки, из тех, что действительно могучи и носа из своего зеленого лабиринта не кажут. Откопал где-то трактат Скейла-Фуррея... с теми самыми иллюстрациями, между прочим, да и высказал теорию. На фоне остальных версий эта еще не самая глупая, если бы только не несколько свидетельств того, что у неизвестного все-таки были ноги. В остальном же... вы и сами понимаете, не хуже меня заучивали имена магистров и подающих надежды мастеров – кто-то не мог, у кого-то иная специализация, кого-то видели в это же время в родных стенах, иные скорее демонам бы помогли, чем нам. Не могу я дать этот ответ, не знаю я его имени...       Доклад и по совместительству разнос заканчивался и шло уточнение деталей, но Аллизира, какой в последний момент пришла в голову внезапная идея уже была частично в оную идею погружена. Да, просто так допросить пигалицу не выйдет, а уж ее матушка даже без учета поддержки Дома может Аллизиру в узел скрутить, ее даже Миллер опасался. Да и связи со Степью у этой семейки крепки и мощны, как никогда – во многом именно благодаря этим связям Морграф уже лет двадцать практически не опасается атаки со стороны ордынцев. Или хотя бы той атаки, про какую не предупредят загодя родичи и союзники де Ломер. Да и нет пока еще повода для того допроса, если не считать смутных подозрений со стороны де Фелль, какие вполне могут оказаться плодом бреда, видениями воспаленного от переработок, недосыпа и стимулирующей алхимии разума.       Но.       Если у этих степных потаскух внезапно пойдут в гору дела, если начнет несоизмеримо и неожиданно быстро расти их могущество, если в их распоряжении окажутся реагенты или артефакты, какие точно не могли быть сделаны или добыты ими самими... если будут иные косвенные доказательства того, что им начал помогать некий древний и опытный коллега-шаман, желающий оставаться если не анонимным, что просто невозможно для любого сильного мага, то скрывающим свое присутствие в этой части Ойкумены. Значит тогда Аллизира свой удар и нанесет, ибо уж что-что, а прощать такие пинки по своему благополучию, после каких она вполне могла лишиться не карьеры, так ее же вместе с жизнью, она никогда не умела и не училась. И пусть она всегда была сторонницей мягкого воздействия, стремясь делать свою работу через сети информаторов и пелену интриг, в каких так помогали неплохо освоенные ею любовная и ментальная магия, но старик Риктус как раз на силовых акциях сожрал степного варга. И ради ее личной просьбы он на время из своего покоя выйдет, согласится встряхнуть стариной.       А уж личные люди для операции по похищению мелкой пигалицы у нее сыщутся, как и способы заблокировать шаманский дар, благо угроза зеленого цвета всегда над Дантмарком реет, с шаманами тут бороться умеют. Да и не обязательно искать именно людей, не так ли? Как бы ни пытались сосущие кровь потаскухи под крылом Мальтер отвертеться от столь масштабных и рискованных задач, но с недавних пор ошейник на глотке старой неживой мерзости защелкнулся уж слишком туго. Де Фелль найдет чем мотивировать неживых, а уж с тем, чтобы тихонько украсть даже охраняемую цель у ее новых игрушек редко бывают проблемы. Конечно же они потребуют гарантий, и она их даже подумает дать, сделать вид, что подумывает, так уж точно не поленится. Вот давать те гарантии на самом деле... не факт, ой не факт – такие неприятные и пропахшие кровью подопечные, какие совсем не рады оказавшемуся на шее ошейнику, так и просят поскорее от себя избавиться.       С гарантией.       

***

      «Увы, но точного ответа нет. Некоторые из шаманов зеленокожих, две кандидатуры от разных ведовских кругов, есть персоналии и среди народа джунглей. Один из моих щенят даже предположил участие змеелюдки...» – На очередном повторе неоднократно просмотренной записи на поверхность записывающего кристалла опустился одетый в тонкую черную перчатку палец, прерывая запись. Обведя собравшуюся на оперативной лежке группу нечитаемым взглядом ярко-изумрудных глаз, лидер всей группы устало вздохнув, чувствуя, как еще немного и начнет дергаться в нервном тике не то бровь, не то длинное ухо. Многомудрый эльф, уже какой век носящий позывной Вереск, явно не рассчитывал услышать то, что услышал в этом кристалле, как, впрочем, и его группа.       - Они действительно ничего не знают, вообще. – Резюмирует он равнодушным и сухим тоном, несмотря на бушующие внутри эмоции. – Я, признаюсь, до последнего думал, будто де Фелль опасается шпионажа и потому держит основную картину расследования при себе, собираясь поведать ее только сюзерену лично. Чувствую себя волнующе разочарованным, а еще немного раздраженным, даже где-то взбешенным. Столько усилий, не говоря уж о стенании Казначейства о затратах на эту операцию.       Здесь улыбку подавили все присутствующие сразу – возлюбленная жена Вереска, подарившая ему двух сыновей и дочь, как раз в Казначействе и работала, благодаря чему у группы всегда было чуть меньше проблем с получением одобрения на финансирование любой операции и выдачей даже очень ценных расходных материалов. И заметно больше нервов тратилось тогда, когда эти затраты оказывались неоправданными. Впрочем, некую долю разочарования испытала вся группа сразу, ибо очень уж обесценился их труд по созданию канала прослушки. Привычка де Фелль приносить все отчеты вместе с бумажной копией донесения или графика, вместо более привычных и логичных созданий иллюзий ее и подвела. Впрочем, подвело ее изначально именно желание Герберта де Дантреля получать доклады именно в таком виде – прихоть доставшаяся еще из времен юности, когда ему едва не выжгли разум спрятанной в кристалле с образами хитрой приворотной магией. Едва не превратившийся в думающего лишь о развлечениях с парой подосланных восточных служанок-наложниц идиота мужчина с тех пор очень не любил инфо-кристаллы.       Вот на хорошую кожаную папку, укрытую защитными рунами и особыми зачарованиями, какие не дают подглядеть на содержимое, отрядный друид, Листик, и подложила несколько частиц особого мха, какой после превратился в живой и настраиваемый передатчик звука. Доставить это прихотливое и крайне сложное в обращении даже для опытного друида растение к цели было сложно, пришлось пользоваться тройкой особым образом обработанных комаров, какие контролировались дистанционно. Даже так одно из насекомых унесло ветром от дворца, а второе просто заблудилось в переплетениях каменных стен – сказывались особенности восприятия мира через чувства насекомого. К счастью, хватило и того, какой долетел и сел на поверхность саквояжа де Фелль. Воистину к счастью, ибо хорошо узнать о том, что твой конкурент тоже ничего не знает заранее, а не слишком поздно.       - Бой шел по всему городу, куча выживших свидетелей, даже те из них, кто был ближе прочих, а и те выжили и теперь благодарят Дарящую Жизнь... – Задумчиво тянет слова Шорох, заместитель и верный помощник Вереска. – Но при этом никаких следов. Нет оброненных капель крови, нет запечатленных оттисков ауры или тонких тел, ни единого клочка материала от активно используемых объектом боевых амулетов. Знаешь, Вереск, я всегда был низкого мнения об однодневках скопом и по-отдельности, но это даже для них перебор. Перед нами не проявление некомпетентности и уж точно не обычное стечение обстоятельств.       Шорох был выходцем из дома, славящегося своими радикальными мнениями по отношению к младшим расам, а также тех еще изоляционистов, так что его комментарии уже давно стали привычными. А еще Вереск точно знал, что тот и вставляет эти презрительные ремарки о краткоживущих исключительно для того, чтобы казаться более зашоренным и лишенным гибкости, чем на самом деле. Кто-то бы обманулся, но не Вереск, из нескольких отдельных источников знающий, насколько умело использует агентурные сети среди хумансов и зеленокожих этот индивид. Так и сейчас, привычно высказав привычную же чушь, он указал на вполне очевидный и опасный факт.       - Был еще кто-то, скорее даже целая группа прикрытия, какая активно зачищала все следы сражения своего патрона. – Очевидные факты в их работе приходится высказывать довольно регулярно, все же лучше прослыть любителем очевидностей, подобно Ясену Рену, одному из Адмиралов Великой Армады времен расцвета Островной Империи, чем посчитать подчиненных или командира все понявшим, чтобы потом горько о том жалеть. – Что же, искать предположительно существующее под городом убежище опасно раскрытием, ибо ни дерьма огровьего мы не найдем без действительно масштабных поисковых ритуалов. А вот поискать прикрытие объекта и вправду стоит. И начать нужно с торговых домов, особенно тех, какие пришли сюда недавно и начали активно...       Раздача отдельных заданий и обсуждение верных тактик шли долго, успел забрезжить на горизонте робкий рассвет, но усталость никто не позволил себе проявить. Группа Вереска давно привыкла работать в глубокой конспирации, методично, медленно и предельно эффективно. Да, быть может, им не хватало того задора, помноженного на квалификацию, каким мог похвастаться недавно получивший свой час неофициальной славы и меллорнову диадему на лоб Сумрак. Но у них и специализации всегда были разными – там, где Сумрак всегда славился дерзкими и стремительными операциями, штурмами, убийствами, похищениями и прочими рискованными, хоть и почитаемыми делами, Вереск работал совсем иначе. Минимум риска, минимум контактов, максимум работы с агентурой, причем зачастую оную вообще строили с нуля под каждую задачу. Они почти никогда не вступали в бой, часто предпочтя либо отступить, либо дождаться подмоги, но, если речь заходила о поиске тех, кто вызывал интерес Леса в той или иной форме, равных им сыскать было сложно.       Легкой прогулки, увы, не было и не планировалось изначально – с первой же минуты, только читая предварительно собранную информацию, Вереск понимал, насколько эта задача ему неприятна. От задания, как и от всей цепочки недавних событий в Дантмарке, буквально несло выгребной ямой. И не той, какие заливают необходимой алхимией, ограждают фильтрами и потом пускают на материал для компоста силами друидов, нет. Здесь его метафорический нюх чуял вонь давней отхожей ямы посреди многие годы не менявшего места жительства орочьего стойбища. Город буквально бурлил и кипел, немалая часть агентуры оказалась скомпрометированной или просто пропала по той или иной причине, да и сами события, какие этой пропаже предшествовали, тоже не добавляли спокойствия. В некотором роде, они казались многоопытному оперативнику даже более тревожными, чем случившийся в городе демонический прорыв высшей категории. А еще неуютнее становилось ему от понимания того, что обе линии событий между собой однозначно связаны.       - Что по объекту «Астра-Мед»? – Задал он вопрос, на какой все присутствующие знали ответ, скорее желая услышать совет о том, как быть, чем сухое изложение событий. – Мы можем хотя бы приблизительно очертить границы того, что она выдала де Дантрелям, прежде чем ее убили глубинные клятвы?       - Если убили. – Тут же вмешивается ранее молчавшая Ниточка, совсем недавно, лишь тридцать лет как, получившая звание мастера менталистики, заодно являясь при этом очень подкованным специалистом по всевозможным скрывающим морокам и, конечно же, ритуалам. – Ее прикрывали надежно, почтенный Фибендиль лично закреплял заготовку для накладывания Отторжения Лжи. Она просто не могла посыпаться на столь очевидной проверке, да еще и в столь удачный момент и после столь громкого и скандального убийства одного из ее недругов. Мы все это понимаем, все осознаем и, думаю, вы все знаете, что именно от меня услышите. Вероятен тот итог, в каком основу убивающего клятвонарушителя механизма Астра-Мед, она же Вирама Сладушка, тоже уничтожили или повредили вместе с Отторжением. Мы не можем положиться на любую из связанных с ней агентуру, вообще.       Все присутствующие это, конечно же, понимали, как понимали и то, что именно поэтому сюда послали их, чтобы присмотрелись и, при возможности, закинули крючки для новых агентов, включая играемых в темную. В этом они все хороши были, в этом Вереск слыл лучшим профи среди ныне активно работающих в поле оперативных групп Леса. С одной стороны, крах далеко не абсолютный, Вирама все-таки официально заключала эти клятвы с почтенной леди де Монт Рос, так что формально же вскрытая сеть принадлежала правителю Морграфа. Но раз уж ее взяли, - вернее чуть ли не подарили, лично отдав в руки де Фелль, - настолько чисто, то скомпрометированными должны считаться даже агенты второго и третьего информационных периметров. А за долгие годы, в течение каких владелица лучшего в Дантмарке веселого дома работала на своих хозяев, она невольно узнала слишком многое и, что куда хуже, никто сейчас не мог сказать, насколько много она узнала.       Да, отклика от ее крови уже две луны минимум как нет с полной гарантией и до того, вероятно, полутруп Вирамы выдавали за живую намеренно, дабы ввести в заблуждение. Да, даже в самых пессимистичных прогнозах она не могла знать совсем всего, эльфы категорически не любили складывать яйца в одну корзину, всегда дублируя и потом еще раз дублируя свои оперативные сети. Помимо сети Сладушки была и параллельная сеть, какая уже не затрагивала де Монт Рос и принадлежала только Лесу. Даже сейчас в городе есть гарантированно не вскрытые лежки, схроны, тайники и, конечно же, люди и не люди, информаторы вольные и невольные, даже парочка спящих агентов с ментальными внушениями в головах. Но все равно никто из оперативников не будет имеющимися путями пользоваться больше необходимого, предпочтя начинать все заново и только лично проверив. А это время, усилия, риски и много-много опасного и при этом монотонного труда на благо Леса, отчего Вереску сделалось как-то грустно. Так грустно, что захотелось подержать кого-то за горло и не отпускать часа так три.       - Полагаю, никто не станет делать вид, что перед нами странное совпадение. – Скупо улыбнувшись невеселой шутке, Вереск обвел всех шестерых своих подчиненных суровым взглядом. – Основной объект разработки вычищал оперативную среду, очевидно, либо решив поселиться рядом с Дантмарком или в нем, либо резко увеличив свою активность в окрестностях города. Ничуть не удивительно, что именно нашим агентам досталось сильнее всего – он однозначно понимал опасность внимания Леса, кем бы он ни был, потому и выбил наиболее опасные для него кадры. Вероятно, он посчитал, что без крепкого фундамента под ногами мы сюда сунуться не рискнем, не в ближайшие годы. Он понадеялся на это зря.       Вереск имел такую вот слабость, любил он порою подпустить велеречивости в слова, дать пламенную речь даже там, где однозначно можно было обойтись без нее. Все оперативники сами понимали все сказанное, полностью зная, что именно скажет им их лидер, а он, очевидно, не стал разочаровывать соратников. Этакая шутка для своих, со стороны вообще не понятная даже собрату в вечности, не то что младшим расам. Разумеется, было если не очевидно, что неизвестный камлатель долго и старательно готовил плацдарм для своего врастания в город, выбивая конкурентов и заодно избавляясь от опасной агентуры, то уж точно высоко оценивалась подобная реакция. Уж чего нельзя было поставить в укор Лесу и его агентам, так это умения готовить сценарии действий на любой случай, включая и вот такой.       - Вы все получили новые вводные от аналитиков, не будем их пересказывать сейчас. – Продолжил тем временем Вереск, невольно подавляя неприятную такую дрожь. – В первую очередь мы вынуждены проверить вероятность обитания в Дантмарке носителя Скрижали Души. Более того, даже несмотря на то, что начало замеченных подчиненными де Фелль аномалий не совпадает с подтвержденной информацией о передвижениях и пребывании объекта «Мастер», мы все равно рассматриваем именно эту версию. Да, это именно то, что мы все поняли. Да, аналитики приказали считать именно этот вариант одним из тройки первичных. Потому работаем предельно осторожно, перестраховываемся как можем, применяем противодуховные методики и готовимся противостоять высшей магии дикого типа.       - И не забываем о том, что если подтвердится факт присутствия носителя Скрижали не являющегося объектом «Мастер», именно с этим носителем или носительницей Скрижали у нас конфликта пока что нет. – Дополняет его Шорох, на правах заместителя и первого помощника подхватывая сказанное. – Если будет подтверждение, если будет хоть какая-то информация высшего приоритета – не вмешиваемся, не лезем, не нарываемся. Ненавижу себя за свои слова и пляску на могилах, но помните, чем закончилась прошлая попытка силком взять носителя Скрижали. Если же контакт произошел, то не идем на конфликт и бой, просто отступаем, если не выходит отступить, пытаемся говорить, параграф семь-восемь, тактики малахит, рубин или адамант. Бить самим лишь если будет прямая агрессия и атака со стороны носителя Скрижали.       Сам Вереск все еще не слишком верил в еще одного носителя Скрижали, он все-таки читал доклады как по поиску объекта «Мастер», так полученную от Маеги де Ломер информацию, какой она пусть неохотно и не в полной мере, но поделилась. Знал, куда занесло мелкую девчушку-говорящую, знал и о том, что именно там обитало, как и о том, что это нечто, к громадному счастью всего мира, не могло покидать свою темницу ни в каком виде. Мог ли оттуда вырваться кто-то, долгие годы сидевший в западне рядом с голодным драконом, фигурально выражаясь, не став при этом его пищей или питательным субстратом? Вероятность этого не особо высока, но и не сказать, что ниже наличия второй Скрижали под небом Бериадона.       Загодя принесенные амулеты, сделанные по чертежам совсем уж старым, оставшихся со времен весьма давней экспедиции в дикие джунгли, никак не реагировали на энергетический фон города. Всезрящее Око тоже не заметила следов вырвавшейся из западни древней сущности. Но все равно группа только вчера перестала сканировать себя и любую еду да воду специфическими медицинскими плетениями, являющимися очень сильно модифицированными чарами для поиска гельминтов. Одна из самых страшных угроз не подтвердилась, но остальные версии радовали не ненамного сильнее отброшенной – будет это неизвестный шаман, вероятно Грабазур Жар-Кама’р’Дак, опальный глава Второго Клыка Вождя Вождей, ранее считавшийся убитым за попытку убить одного из старших сыновей оного Вождя Вождей полуорк-полуэльф, рожденный от плененной ордынцами эльфийки, некто еще или действительно носящий Скрижаль Души чужак из-за предела мира, но просто не будет.       У них вообще всегда ситуация стабильно сложная, сама их работа и состоит в том, чтобы постепенно сделать сложное простым и после, без малейшего риска, выполнить ранее невозможную задачу, а следом уйти восвояси, под сень Леса и его Первого Древа. Пока что у них неплохо получается, к неизбежным сложностям группа устроившихся в официально снятом гостевом доме эльфов, выдающая себя за переехавших на новое место мастеровых, собранных в небольшую артель ткачей и сапожников, была готова, как и всегда. Так уж сложилось, что их уровня специалистов обычно никто не звал туда, где будет хоть немножечко просто.       

***

      Тот факт, что в городе рыщут ее коллеги из тайной стражи Леса для Селендины было само собой очевидным, тут кто только не рыщет в округе после таких-то событий! Да уж, понадеялась дева наивная просто взять и скрыться от внимания неспособных понять ее чувства пней древесных, спрятав и себя и свою самую лучшую и дорогую Драгу в непримечательном и отдаленном Вольном Городе, где гарантированно будет происходить поменьше событий и легче будет затеряться. И тут такое, жри черви сердца местных жрецов и коллег по тайной работе! Прорыв демонов, паника, масштабные чары и героическое противостояние оным демонам, среди каких было несколько высших сущностей, огромные толпы набежавших подобно пчелам на цветочную пыльцу интересующихся – вот как тут получить немного простого женского счастья в объятиях любимой?       Верно, никак, вот просто совершенно никак, только успевай поддерживать маскировку на себе, на ней, на доме, держаться легенды, притворяясь двумя немолодыми стряпчими-писарями, переехавшими в крупный город и готовыми работать даже за меньшую сумму, понемногу проедая накопленные запасы. Особенно если одна из этих стряпчих в последнее время немного больна, отчего приходится за двоих работать второй из немолодых теток. Увы, но поддержка любимой в радостном состоянии регулярными дозами влияющего на сознание змеиного яда сильно снижала внимательность и концентрацию, не говоря уж о том, что у милой Драги не было достойной агентурной подготовки, чтобы обмануть досматривающих. Она и сама справилась каким-то чудом, не иначе, сумев пройти сканирование жрецов, не поломав при этом ложные облики, временно укрепленные и ставшие не просто иллюзией, но смесью косметики, ритуального образа и поддерживаемого рунами на стенах динамичного оптического фона.       Селендина мило улыбалась пышногрудой жрице Дарящей Жизнь, мысленно готовясь атаковать проверяющих вышедшими на ударные точки змеями. Ее специализация, сильнейшее форте, была сосредоточена именно на фамильярах змеиного толка, в этом эльфийка была мастером, хотя неплохо разбиралась в друидизме, иллюзиях и классической ритуалистике тоже. Именно благодаря своим змейкам она достигла своей вершины, именно они сделали ее мастером магии, именно с их помощью она и нашла свою истинную любовь! А ведь подумать только, что когда-то она сама угрожала убить или искалечить милую Драгу, пойманную и плененную в ходе операции тайной стражи. Угрожала и вполне могла выполнить свою угрозу, внедрив в прелестное тело ведьмы одного из фамильяров, крохотную, с нить толщиной змейку, что свернулась у сердца ее возлюбленной, служа гарантией ее послушания.       Именно через эту змейку милая смогла со временем связаться с Селендиной, прийти к ней во сны, дать узнать себя получше и позволить себя полюбить. Даже сейчас эльфийка невольно замирает на пару секунд, прислушиваясь к пульсирующей через их обоих и сквозь все еще свернутую вокруг сердца змейку магии ее любимой. Первым делом, когда она смогла выкрасть милую из того плена, куда ее засунули коллеги по работе, повелительница змей предложила убрать опасного фамильяра от сердца любимой. Но та отказалась, лишь сильнее передавая через их связь свои чувства, свое тепло, обожание и любовь, говоря о том, что так ей самой приятнее, приятнее и радостнее всегда чувствовать частичку любимой рядом с собой. От этих слов, от самих воспоминаний о них, у Селендины сладко заныло внизу живота, а на не сокрытом ложным обликом лице расплылась хищная и довольная улыбка, с какой она стала синтезировать новую порцию любовного яда – без такой помощи ее милая Драга оставалась ужасающе зажатой, тревожной и опасающейся вообще всего, куда-то спешащей и уделяющей Селендине непозволительно мало внимания.       Разумеется, опытный и острый ум оперативницы тайной стражи и мастера весьма специфической школы магии прекрасно знал о том, как действуют привороты и методы борьбы с ними. Проблема была в том, что при правильно наложенном и качественно исполненном любовном ведовстве противостоять им совсем не хотелось. Особенно если атака через контролирующего сердечную мышцу пленницы фамильяра, пошедшая по нити обратной связи прямо к владелице волшебной рептилии, оказалась выполнена внезапно и совершенно неожиданно для жертвы. Потому матерая и не одну сотню лет пожившая эльфийка просто отказывалась замечать или осознавать очевидное, видела любовь и нежность там, где был только страх пленницы и жажда мести.       Быть может, какая-то часть ее подсознательно понимала ситуацию, отчего Селендина и накачивала свою любимую любовным ядом, постоянно держа ее горящей от желания и заметно отупевшей, желающей лишь любви и любить, целовать и лизать так же, как целуют и лижут ее, хотя поначалу точно не хотела работать язычком. Быть может, именно поэтому несколько заторможенная и сама отвлекающаяся Селендина, способная думать о чем-то, кроме своей любимой отнюдь не слишком долго, не спешила с поиском способов снять блокирующую магический дар печать, какая еще и могла выжечь дар Драги, стоит только слететь наложенной поверх печати блокировке. Может быть, может быть, но куда вероятнее то, что одуревшая от любви эльфийка и отупевшая от влияния эльфийки ведьма, сейчас способная только автоматически поддерживать наложенный приворот и больше никакой магии не могущая применять из-за все той же печати, просто слишком погружены сами в себя, чтобы всерьез отвлекаться на агентурную работу любого толка.       Селендина с огромным трудом заставила себя поискать по городу симпатичного юношу, какого можно было бы допустить к телу любимой, чтобы он сделал той сына, красивого сыночка, от какого сама эльфика понесла бы столь же красивую дочурку, максимально привязывая себя к своей новой любви через наиболее надежный способ – через родную кровь. Заставила, а после, когда чуть лучше подумала, то и пожалела о содеянном. Нет-нет, встреченный ею юноша, вежливо представившийся измененным на городской манер степнячьим именем Стэ, был прекрасной кандидатурой. Вежливый, добрый, милый, симпатичный, одаренный в ведовстве, причем неплохо, с ухоженным телом и руками – такого приодеть, отмыть, выбрить и вполне можно в слуги записывать, пусть не личные, но с перспективой в их ряды попасть. Жаль, что он уже слишком взрослый, очень жаль. А еще жаль, что она не удержалась тогда, пошла на поводу у сиюминутных желаний, но попробуй тем желания сопротивляться, когда изо всех сил хочешь сделать приятно милой Драге!       В городе бардак, патрули стражи почти не скрываясь шастают в сопровождении тихушников и жрецов, все на нервах и даже криминал стал на некоторое время едва ли не образцом законности. А она еще и отпустила мальчишку прочь с минимальной обработкой, какую и заметить можно при внимательном осмотре! Да-да, она профи, она мастер и ее яд следов не оставляет, не тех, какие заметить легко, но можно понять об эффекте на разум и по поведению! Там нужно было либо вообще его не трогать, просто стерев кусок памяти об их встрече, либо сразу же пытаться его скрасть и утащить на собственных плечах. Но на первое ей не хватило сил преодолеть желание поскорее породниться с любимой еще сильнее, а для второго хватило ума отказаться – она не была уверена, сумеет ли незаметно добраться к снятому ими двумя небольшому домику именно незаметно, да еще и не оставив следов.       Честно говоря, сегодня она собиралась сходить к тому постоялому двору, где поселился мальчишка и убрать из его головы все лишнее... или не удержаться и все-таки похитив его правильно. С подготовкой, нужными амулетами, маскировкой, постройкой маршрута отхода, перестраховками и прочими важными при столь деликатных делах атрибутами. Дурой быть нужно, чтобы не понять – в городе от агентуры всех-всех-всех и протолкнуться негде, повезло еще что они сюда прибыли сильно загодя, не попав под внимание тех, кто сейчас всех новоприбывших отслеживает. Обязательно есть где-то в городском лабиринте камней, стен, вонючего навоза и изощренной магии ее коллеги, скорее всего знакомые с ней лично. Сумрак? Лепет? Вереск? Спрут? А может Третий расщедрился и прислал сюда кого-то из Теней? Она не знала и узнавать не хотела, прекрасно понимала, что ищут не ее, - а если и ее, то третьим, а то и четвертым рядом, - не собираясь рисковать. Потому и собиралась, хоть и не хотела, хоть и могла передумать в любой миг, разобраться с мальчишкой без лишнего риска и следов.       Собиралась, но не успела.       Она еще только хотела обнять мерно жующую подслащенную кашу Драгу, зарыться лицом в ее волосы, приобнять со спины за пышную грудь, поцеловать в шею, ущипнуть твердые ягодки сосков, прошептать на ушко нечто нежное... только хотела. Потому как Драга вдруг резко вытянулась на стуле, тяжело вздохнула и осторожно легла на стол лицом, мгновенно отключившись и погрузившись в глубокий сон. Тут же активированное волшебное зрение показало следы безвредного, но очень четкого и мощного выключающего воздействия, а в голове лихорадочно промелькнула единственная паническая мысль: «Нашли!», а промелькнув, она сменилась яростью и жаждой защитить свою любовь, с какой ее обязательно попытаются разлучить!       Выходила в боевую готовность аура, активировались заготовки в доме и под ним, многочисленные фамильяры, разум и рефлексы эльфийки переходили в режим сражения. Только было уже поздно – ни одна заготовка в доме не отозвалась, ни амулеты под полом и в стенах, ни друидический растительный боевой конструкт под фундаментом, ни ритуальные круги, скрытые за иллюзиями или просто в структуре материала. Не помогли и фамильяры, все ее змейки словно погрузились в стазис, будто нечто, имеющее власть над любой змеей по определению, временно, но очень качественно ударило по мозгам каждой из змей, погружая ту в летаргию. Оно и по ней тоже ударило, чем бы это воздействие ни было, но мастера магии так просто не свалить, пусть даже зверолов без зверей и в половину не так страшен, но ведь и она не одними зверями сильна!       Пошедший по обратной связи приказ замереть, уснуть, не мыслить, не сопротивляться она смывает волной аурного давления, предельной концентрацией оболочек, голым резервом промывая узлы и общую материю тонкого тела. Прием столь же стандартный, сколь и базовый для любого одаренного вообще, но при этом столь же эффективный оказался в этот раз совсем не помощником. Удар по ауре, - она распознает одновременно ведовство и чистое духовное влияние, а на краю волшебного восприятия мелькают доселе прячущиеся образы духов, даже сейчас скрывающихся слишком глубоко за кромкой, - приходится с совершенно иного направления, а еще имеет иную структуру. Ее попытка смыть атаку резервом оканчивается тем, что она резерв теряет, а часть аурных узлов просто немеет, перестает отзываться на ее команды. Селендина быстро распознает уже лезущие в голову и отвечающим за мышление участкам ауры паутинные щупальца, тут же подбирая контрприем.       Резко сблизившись со все еще спящей Драгой, она приподнимает любимую на стуле, а после... стягивает с нее платье и начинает осторожно и нежно массировать ее грудь? Недоуменно моргнув, эльфийка нежно-нежно щиплет ту за соски, облизывает губы и начинает закатывать глаза, словно пытаясь рассмотреть висящего прямо над ней духа в форме клубка невесомых ниточек. Она видит его в магическом восприятии, но хочет увидеть и глазами, тогда она сумеет развеять странное недоумение, сумеет перестать гладить громадную грудь гологрудой и гордой Драги. Но глаза, закатившись до предела все равно не видят духа, зато видят нечто еще, нечто важное, словно незримые спирали из призрачных нитей, растущие прямо в голове и вокруг длинных эльфийских ушек. Она видит, видит, понимает и поняв, с облегчением целует в шею все еще спящую Драгу, садясь рядом с ней за стол, удобно устроившись на стуле и засыпая – она все проблемы решила, преодолела, поняла, а теперь может просто расслабиться и отдохнуть.       Сон кажется ей невыносимо сладким, словно мед.       А проснувшись, Селендина увидела перед собой не лица знакомых ей эльфов, не рожи гвардейцев де Дантреля или горлорезов де Фелль, даже не солнечную атрибутику наводнивших Дантмарк агентов Солнцеликого, а тоже вполне знакомое лицо, но совершенно точно не то, какое ожидала бы здесь увидеть. Тот самый мальчишка, тот самый обработанный ею Стэ, какого она собиралась порадовать великой честью стать отцом того, кто подарит ей дочь, пусть он о том точно ничего бы не запомнил. И вот этот Стэ, совершенно точно именно он, а не иллюзия, сидел за ее столом и живо, с аппетитом поедал сваренную на молоке и подслащенную кашу, будто так и надо! Даже сознание ко всему привыкшей агентессы с многими годами опыта все равно оказалось не готово именно к подобной ситуации, вынуждая недоуменно заморгать в попытках окончательно проснуться.       - Извитите, тетенька, я просто с самого утра нихера не жрамши, вы тут защиты накрутили столько, что пришлось изрядно потанцевать, чтобы и вас взять тепленькой, и не привлечь лишних свидетелей. – Говорит он точно тем же тоном, в той же манере, что и во время той их встречи в переулке, только теперь он не настороженный и при этом испуганный, а уставший и одновременно какой-то возмущенно-злой. – Сами знаете – в Дантмарке теперь плюнуть нельзя, чтобы не попасть в демоноборца, жреца или нелегального агента. Ребята из Нормграфа и Эдораса вообще поселились в одном здании не зная друг о друге, чудом обошлось без массовых разрушений, когда они друг перед другом спалились и подумали, что их сейчас вязать станут. А все потому, что мест надежных просто нет, не осталось. Такой себе туристический бум для недавнего захолустья.       Селендина невольно подавила смешок, каким-то шестым чувством поняв, что ее собеседник про приключения двух агентурных групп совсем не солгал. А вот вопль ужаса пришлось подавлять уже совсем контролируемо и то до конца не получилось и заорать она не смогла только потому, что тело отказалось подчиняться. Словно она в один миг разучилась ходить, говорить, колдовать и делать все-все-все, кроме как сидеть, смотреть и думать. Ментальная препона, причем не просто и банально между телом и разумом, а между разумом и отдельными его участками – высший класс, хоть сейчас на мастера подавайся, особенно учитывая мощь ее ауры, какую подавили, похоже, вовсе походя. Впрочем, этому «мальчишке» подавать ничего и не нужно, даже несмотря на то, что ее контроль держит не он, а призванный им дух, какого она ощущает, но не может осознать и о каком даже задуматься не получается. Не нужно ему никуда подавать свою кандидатуру, ни в Нейрат, ни в канцелярию Леса, ни кому-то из халифатских династий – она его ауру четко видит и столь же четко понимает, что этот хуманс однозначно сильнее нее.       Ну, как будто этого нельзя было понять по итогам их противостояния – тот факт, что он сумел незаметно и спокойно к ней подобраться и спеленать меньше, чем за секунду, говорит даже больше, чем если бы он ее в прямом бою скрутил. Селендина, мягко говоря, взбудоражена, но старается спокойно ждать и анализировать обстановку, ожидать, пока свое слово скажет пленитель, какой явно следил за ней чуть ли не с момента появления в Дантмарке... и она как-то догадывалась, кем именно мог оказаться этот обманчиво спокойный и беззаботный ублюдок, притворяющийся юнцом и посмевший тронуть ее любимую Драгу. Гнев она гонит, подавляет силой воли, стараясь не выпускать его даже в мысли, какие настолько подкованный в призывах влияющих на разум сущностей индивид вполне может если не сам подслушать, то у своего духа спросить.       - Я могу и сам прочесть, не так уж сложно, особенно на закрепленной и максимально открытой жертве. – Комментирует собеседник, не обратив внимания ни на ее гнев, ни на ужас за милую Драгу, ни на что угодно еще, если каши не считать. – И вы вообще зря меня вините в хитрых и коварных планах. Я вас реально случайно встретил в том проулке, помочь хотел. Чуть не убил, когда вы яд выдыхать стали и своих фамильяров призывать, тетенька. Я, если честно, вполне себе шел к вам вас убить и трупы спрятать... пока не узнал за каким хуем я вам понадобился!       На последних словах он впервые за все время показал эмоции отличные от безразличия и тени возмущения, высказав то возмущение вполне себе мощно, в лицо, а еще так искренне, что невольно верилось. И в случайность встречи, и в его возмущение, и в гнев, и во все те проблемы, какие она сама себе принесла от своей же несдержанности. Нет, конечно же Селендина оставляла вариант, в каком ее сейчас пытаются полюбить в длинные ее ушки, а то и сразу в голову, но очень уж не складывалась такая версия. Ну не могла она понять, зачем магу подобной силы было рисковать и лично к ней соваться, если он так легко ее спеленал сейчас, вообще не показавшись на глаза – не аурный же оттиск снимать, куда проще его было получить иначе, просто наблюдая за домом. А теперь жизни ее и, что куда страшнее, ее любимой принадлежат именно ему, а она так боялась, до ужаса боялась за Драгу...       - Ага, понял, точно! Я ж забыл деактивировать эту хрень, вот же раззява, хорошо, что тут нет Родислава Гастольдовича Янина, ха-ха, а то он бы мою мыслительную активность обязательно прокомментировал. – Стукнув себя по лбу ладонью притворяющийся юнцом встал из-за стола и пошел к одной из стен. – Так, сейчас, фокусатор сюда и вот сюда, блокируем когнитивные узлы, а потом перетягиваем искажением на энвольт.       Возле стенки стояли на той самой полочке, где раньше располагались мешочки со специями, две куклы, пусть тканевые и нарочито грубые, сделанные не с той фотографической точностью, какую она видела на записях работы иного мастера кукол, какого нынче весь мир ищет, но тоже с мастерством. Огромным, огромным и пугающим мастерством! И у этого человека есть кукла ее Драги, ее любимой и нежной Драги! Все попытки прорвать блокаду или хотя бы вспомнить о том, как оказывать сопротивление утыкаются в мягкую и нежную стену, от чего ее затапливает потоком расслабленности и спокойствия, почти оргазмического удовольствия, только не пикового, а того, какое настигнет в первые минуты уже после пика. А когда она приходит в себя, поверх голов обмотаны небольшие тканевые ленточки, укрытые густой сетью волшебных знаков, столь же обманчиво примитивных, как и сами куклы.       И тут до Селендины дошло.       Судя по участившемуся дыханию совсем рядом, за этим же столом, до Драги тоже.       Сразу как-то сложилась в голове эльфийки стойкая картина событий: участившиеся странные и приятно-страстные сны, о каких не выходило вспомнить и, почему-то, встревожиться характерным маркерам поведения, все чаще являющийся в голову образ давно уже выброшенной из головы хумансовской девки, запятнавшей себя попытками торговать вечной кровью, полноценная беседа с той в очередном сне, какой теперь запомнился от начала и до конца, буквально впечатавшись в разум, нахлынувшее любовное безумие, заставившее нестись в Морграф и спасать приворожившую ее суку... То как она ублажала ведьму и едва ли не в ногах у нее валялась почти не тронуло на фоне общих проблем, зато нотку мстительного удовольствия вызвало то, что в отдельных аспектах приворота сука наделала ошибок. И благодаря этим ошибкам даже полностью влюбленно-покорная Селендина понемногу накачивая ведьму любовными ядами, превращая в тупую и послушную давалку... но это так, слабое утешение, особенно на фоне нынешней ситуации и ситуации вообще.       - Знаете, я долго думал, что с вами делать, пока читал вас обеих. – Возвращает ее с эмпиреев высоких мыслей и низких страстей усталый и унылый голос распроклятого шамана-ведуна. – То есть, с одной стороны вы, почтенная Драга, несомненно жертва, какую психически ломали и пытали, какую держали в рабстве и явно намеревались понемногу оной рабыней сделать почти добровольно. Как специалист о работе специалиста скажу, ломку вашей воли без всякой магии, на одном психопрофилировании проводили блестяще. Могу поставить на то, что если бы вы эту книжку с приворотами не получили и о методах контроля через фамильяра не узнали, то к этому моменту же сами признали бы вашу начальницу в борделе своей хозяйкой и даже сами бы согласились в том борделе работать... Блин, у меня теперь фобия на бордели будет – что не заведение поприличнее, то агентурная лежка чьей-то разведки.       Прервавшись, шаман быстро-быстро заработал ложкой, доедая кашу и жадно запивая ее молоком из кувшинчика, причем вполне работающее волшебное зрение Селендины видит, что он еще и умудрился откачать из молока ту порцию любовного яда, какую она влила туда ради Драги. Робкая надежда перехватить контроль над ситуацией умерла даже не родившись, а довольно утерший рот одаренный столь же довольно откинулся на стуле и сыто улыбнулся. Окинув их задумчивым и нечитаемым взглядом, но снова принял более серьезное положение и вид, продолжая с того места, где прервался.       - В общем, со стороны поглядеть, так вы сама невинность, почтенная Драга... – Тут он делает паузу, а после обвинительно указывает на нее пальцем. – Да только нихера вы не невинность, блин! Вы и попались-то на попытке заняться элитной работорговлей, а до того вполне занимались работорговлей обычной. Это плохо, скотски даже, не говоря уж о том, что нелегально, особенно по отношению к свободному населению. Да и вы, тетенька Селендина... знаете, я бы спокойно простил ваше намерение поиметь меня совершенно буквально. Лицемерно, но вы обе весьма красивы и все такое, а девяносто девять из ста моих погодок, оказавшись в подобной роли, искренне сожалели бы лишь о том, что вы им память сотрете. Не говоря уж о том, что ваши на меня планы были результатом приворота, а не собственных умных мозгов внутри ушастой головы! Да и в остальном – вы ведь тоже одна сплошная невинность! Офицер тайной стражи, какая попала под контроль преступницы, причем заслуженно отправленной на перевоспитание, как тут не посочувствовать...       В какой-то миг выражение лица «юноши» стало предельно серьезным и оттого действительно страшным, словно из-под человеческой кожи выглянуло нечто еще, нечто могучее и принадлежащее отнюдь не материальному миру. Как-то отстраненно Селендине подумалось, что этот индивид принадлежит миру материи куда меньше, чем ожидаешь даже от сильного шамана, уподобившись самым могучим из них, давно ставшим больше духами, чем смертными. И от его очей, в каких двоились, троились, множились постоянно вертящиеся зрачки и хрусталики ей стало неуютно и, не стыдно признать, страшно.       - Но ведь грязи на тебе не меньше, чем на Драге, верно? Хотя бы потому, что ты и живешь-то дольше, не так ли? – Вкрадчиво и спокойно, почти шелестя шепотом спрашивает он, не требуя при этом ответов, заранее их зная, даже не читай он ее мысли подобно открытой книге. – Немалая часть твоей памяти закрыта клятвами, все их ломать никакого терпения не хватит, но и увиденного мне хватило. Подставить непричастного, убить невиновного, обмануть доверившегося, предать поклявшегося? Если не такого же эльфа, то ты и за проблему это не считала, так, обычные оперативные расходы, на то вы агентов из младших рас и вербуете, не так ли? А отдельные моменты так и вовсе прямо мое почтение, высший уровень игры в престолы! Шутка ли, вовремя устроить «случайный» укус змеи для семилетнего паренька, какой был с родителями в гостях давних врагов, какие вот-вот готовы были стать союзниками. И тут такая оказия, взаимные обвинения, покалеченный наследник, какому уже не вернуть сгоревший в яде дар, куча всплывших обид и война двух потенциальных конкурентов опять разгорелась, и пылает степь, и горят юрты, и гибнут стада... Знаешь, я все понимаю, оперативная необходимость, но, право слово, аж тошнит...       У все еще обездвиженной эльфийки зашевелились волосы на затылке, когда она поняла, что он не шутил о вскрываемых клятвах, даже защищенных божественными реликвиями или надежнейшими из ритуалов. Причем он сумел вскрыть этот блок за явно не слишком значительное количество времени, за дни, а не за недели, иначе она бы ощутила. Зверей мастера ощущают поток времени даже лучше иных магов, за счет синхронизации подсознания с животным началом – даже если затуманить чувство времени магу, его звери продолжат оное отсчитывать. Дай такому индивиду месяц, он ее разберет подобно книге, растащив ее по страницам и оставив нетронутым пустой переплет.       - В общем, трудно мне было решить – а вот что с вами двумя делать? Ведь даже атака на меня случилась из-за того, что вы обе взаимно насрали друг другу в головы. – На этом месте он хихикнул, она поклясться готова, он хихикнул, просто как совсем мальчишка, каким и притворялся. – Мне вы не причинили зла, но причинили его многим другим. Когда для себя, когда по обстоятельствам, когда по необходимости. Но я все же придумал, как вам обеим выдать награды за ваши деяния.       Страх теперь уже не скрываем даже от себя самой – одно дело говорить с магом подобной силы, даже будучи пленницей и заложницей его воли. Она знала себе цену и понимала, чего стоит сама по себе, осознавала, что от нее слишком много пользы и будут ее убивать, продавать или оплетать для себя лично, шансы на жизнь и побег все равно оставались. Но как реагировать на мага такой силы, какой ведет себя подобно не то начитавшемуся книг о благородных рыцарях пера Лютинда Сладкоголосого до полного коллапса интеллектуальных способностей, не то наслушавшемуся проповедей солнецлюбов до полного вытекания мозгов из ушей. Если он притворялся, то она ему вынуждено верила и совсем не хотела не то умереть, не то сгореть на очищающем костре, не то что-то среднее.       - Я просто не стану ничего менять. – Говорит он, а она непозволительно долгое время не понимает, что именно за этими словами скрывается, а осознав, с тройной силой пытается выдавить хоть слово, пообещать хоть что-то, попросить, попробовать договориться. – Да-да, именно так. Я просто сотру вам обеим память о моем визите, сделаю ваше друг на друга влияние еще более крепким, не позволю вашему, почтенная Драга, привороту распасться от регулярных доз отупляющей и развращающей алхимии, а вам, тетенька Селендина, потерять от любви голову слишком сильно и попасться вашим коллегам. Я даже немножко, по возможности, вас от этих коллег прикрою, чуть-чуть, больше и не нужно, вы сами справляетесь. А вы... а вы будете жать то, что посеяли – влюбленная дурочка, какая скоро сама себя обрюхатит потомком хуманса и тупая давалка, какая даже будучи госпожой, позволила сделать из себя покорную и вечно похотливую шлюху.       В этот миг, когда он процитировал ей ее же мысли, вероятно, заодно процитировав мысли Драги подумавшей их ведьме, до Селендины реально дошло, что он не шутит даже в малейшей мере. И пусть это все равно было в разы лучше смерти или, скажем, попадания на рабские рынки Халифата, но... она ведь об этом разговоре забудет, мастер такого уровня точно сумеет стереть ей воспоминания. И даже если ее освободят, когда ее освободят, она до последнего дня своей вечности будет считать себя просто пределом непрофессионализма и тупости, какая дала оплести себя людской девке, сумела оплести ее сама... и все равно осталась в ее власти! Да о ней же будут лекции для юных агентесс и агентов вести, в качестве примера приводить и предостерегать, да ее соратники будут ей еще множество веков вспоминать об этом позоре!       Первое Древо, да нет же, да ну нет ведь, только не это, нет, нет, нет, нет, неееееееет!       - И каждый пусть обретет то, что заслуживает! – Доносятся до нее слова, а потом на разум накатывает пахнущая медом и травами темнота, такая приятная...       И бездонная.       Моргнув и открыв глаза, Селендина чуть посильнее сжимает в руках тяжелые и мягкие груди в голос стонущей милой Драги, целуя ту в губы, давая попробовать на вкус новую капельку страстного яда. Минутой позже они уже любят друг друга прямо на столе, в голос стонут и обожают, признаются в любви и просят не останавливаться. И, глядя в такое приятно-глупенькое личико возлюбленной, Селендина едва ли не растекается медом от умиления, опуская поцелуи все ниже и ниже, лаская длинным языком грудь, животик, лоно, бедра, ступни, лаская ее всю, такую любимую и самую нежную, самую важную. Она готова всю вечность свою провести в этом моменте, в моменте абсолютного и чистого счастья, простого, понятного и нужного именно им, только им двоим.       Обе женщины были абсолютно счастливы.       Обе хотели, чтобы это счастье не заканчивалось.       А больше ничего им и не нужно было.       

***

      Выражение лица и общий вид у почтенного магистра Миллера де Мартир было, мягко говоря, не очень, но это как раз не вызывало никаких вопросов у вошедшей в его приемный покой Клементины де Нейрат, прекрасно знающей, как прошли последние месяцы и особенно недели у ее бывшего ученика. Несмотря на то, что он явно не рад оказался видеть здесь представительницу Конклава, именно лично он был совсем не против с ней повидаться, как и наоборот. Их очень много всего связывало, не только клятвы и обещания, не только наставничество и ученичество и уж точно не только постель, какую они оба одно время делили. Позиция поприветствовавшей владельца помещения Клементины была значительно более прочной, что понимали они оба. Оба же понимали, четко и ясно осознавали, что доводить оппонента до грани де Нейрат не станет, не захочет рвать вполне себе благожелательный нейтралитет между ними и сводить все к однозначной сваре.       - Приветствую тебя, почтенный Миллер, очень рада тому, что ты сумел уделить мне несколько мгновений. – Отнюдь не несколько, отнюдь не мгновений, но кого это волнует, когда речь идет о словесных кружевах. – Вынуждена сказать, что даже немного завидую тому, как ты сумел здесь все обустроить. Камерная и уютная обстановка, очень приятная атмосфера, особенно если от торжественной помпы уже тошнить начинает.       Кто-то другой, не знающий их двоих, мог бы подумать, что более влиятельная и богатая магистр своего коллегу унижает и называет нищебродом, пусть и действуя иносказательно. Они же оба прекрасно знают, что Клементина сейчас не оскорбления из-под вежливой маски колет, а говорит чистую правду – он был в ее доме и покоях, прекрасно знает, что она предпочитает скромную утилитарность, какая для одаренной ее силы и положения граничит с аскезой. Злые языки даже поговаривали, что Клементина, дескать, снюхалась с солнцелюбами, каким только дай приличного человека одурачить и поселить в глухой келье, убедив отдать все богатства во имя Солнца. Нет, так-то да, были среди дочерей некоторых особых монастырей и такие умельцы да умелицы, окручивающие богатых жертв и разоряющие их во имя Солнцеликого божества. Но что нет, то нет, просто Клементину с юношества бесило обилие цветов, запахов и роскоши, буквально тошнить начинало. Опять же, сравнительно скромное постельное белье и ковры все равно были сделаны из той ткани, какая своего веса в серебре стоила, а то и в золоте. Просто понять это мог лишь разумный одного с ней круга, а вот всем, кто в тот круг не попадал, казалась законченным аскетом почтенная магистр классической стихийной магии, опасно близко подошедшая к тому, чтобы зваться универсалом.       Она даже одевалась во внешне скромное и однотонно-темное платье, приталенное, но закрытое, подчеркивающее каждый изгиб роскошного тела, крупную грудь, пышные бедра и подтянутую талию. Единственным, в чем она позволяла себе роскошь, была прическа, гребни и украшения. Длинные и ухоженные волосы цвета пшеницы, - отчего ее, благодаря фигуре, можно даже спутать с жрицей Гайи, особенно если раздетую, - были сплетены в тугой пучок, украшенный черепаховыми гребнями, что были инкрустированы изумрудами. Мало кто знал, что черепашка, какая пошла на эти гребни, была тридцати метров в длину, высотой в семь ростов самой Клементины и обладала аурой, какой не устыдился бы и архимаг. Ну, так говорил тот капитан, какой продал еще ее деду эти куски панциря, аж сочащиеся силой, а после еще и подтвердил эти слова на алтаре Хранителя Клятв. И да, помимо прочих весьма обширных свойств, эти гребни позволяли ей всегда знать, где именно спит на дне океана та самая колоссальная черепаха, заодно отправляя к ней все проклятия, какими пытались пронять ее саму... с учетом сопротивляемости твари подводной, - но при этом не глубинной, - ей такие атаки что дракону стрела из селянского охотничьего лука. Эффект ровно такой же – оно даже не просыпается.       - Здравствуй, Тина. – Он сразу переходит на неформальный тон и тем самым вызывает у нее искреннее удивление, просто не ожидала она такого перехода. – Не буду расплетать кружев словесных, нет времени, нет желаний, да и сил тоже нет, скажу честно. Мы оба знаем, что ты здесь не только для помощи в поисках остатков демонического культа, даже не только для проверки тверди под городом на предмет сокрытых убежищ неизвестного камлателя. Скрывать не буду, не сумею: план твоего почтенного дедушки и столь же почтенного дядюшки обречен на успех в любом случае – мы многих потеряли, включая также тех, на ком держались каналы поставок. Вы пришли на пустоту в рядах, заполнить их своим влиянием желая. Мы оба знаем друг друга. Давай ты просто сразу скажешь, чего желаешь, и на что рассчитываешь, именно конечную грань, а не ту, с какой начнешь торговаться, а я скажу, на что мне все равно придется согласиться. И будем искать распроклятый компромисс.       Клементина улыбнулась, будто бы попав на почти полтора века в прошлое, когда похожим образом говорили тогда еще подающий надежды адепт и уже скоро готовящаяся перешагнуть в магистры мастер, заключая свою сделку. Той сделкой они оба вполне удовлетворились, и женщина по невольной привычке преподавательницы поставила несколько баллов в плюс своему ученику. Да, он не имел шансов выпнуть ее отсюда, не мог заставить уйти с кристальной пылью в ладонях, оставить с носом, просто не мог – откуда-то должны поступать в башню Дантмарка чаропроводящие чернила, откуда-то должны прийти поставки трав для декоктов или ускорителей восполнения резерва, где-то нужно брать кристаллический песок, все это нужно. Никто не станет силком пытаться вытравить Миллера из его башни, никто не будет посылать ту же Клементину в бой, да и сама она не пойдет. Просто во власти Нейрата сделать жизнь и практику несогласного с их политикой магистра куда невыносимее, чем она была раньше.       Меньше реагентов, меньше учеников, меньше денег, меньше всего – это не уничтожит социум магов Дантмарка, не лишит Миллера уже имеющейся силы, он вполне сможет прокормить себя и самых ближних свитских. В том плане прокормить, чтобы обеспечить достойные возможности для личной практики, пусть без перспектив роста, но с поддержкой уже имеющихся достижений. Но захиреет торговля реагентами, станет недовольным герцог де Дантрель, уйдут торговцы тех домов, какие устрашатся неодобрения или неофициального эмбарго Нейрата. Грязные трюки, грязные дела, зато без крови и горящих от ударов боевой магией кварталов – именно так оно и было, века и века тому назад, именно так Нейрат и стал столицей магической науки мира. Мира людей и других смертных рас так уж точно, ибо с вечноживущими всегда было трудно играть по общим правилам.       Те века давно прошли, сейчас кланерам де Нейрат нет нужды опускаться до подобного, прямо скажем, выкручивания рук в лучших традициях торговых войн, просто потому что никто с ними до этого не доводит. Миллер понимает, что придется ему поступиться частью выстраданных с немалым трудом привилегий, отдать парочку интересных патентов, быть может передать какие-то отдельные знания... нет, на это он точно не пойдет, если реально не прислать за ним круг магистров во главе с магистром Бермунтом, лучшим специалистом по выковыриванию осевших на источниках опытных магов. Или без очень плотного общения с магистром Элесандрой, причем желательно так, чтобы он об этом общении либо не узнал, либо не вспомнил. Да и сама Клементина была бы против, очень чревато давать столько свободы и возможностей отдельным индивидам, неважно будет это боевик-осадник или менталист-барьерщик.       Нет уж, все закончится иначе, уже закончилось – милашка де Мартир и сам понимает, что он просто не удержит ситуацию, уже шатается слишком сильно, нестойко держат его ноги. Будь у него еще хотя бы месяц, чтобы проверить окончательно новонабранных учеников, дать прийти в себя пострадавшим после инцидента с элементалем, - тем из них, какие могут прийти в себя в разумные сроки, - стребовать часть услуг с давних должников... тогда он бы сумел отбрить ее претензии. Ну, вернее, не ее, а всего клана де Нейрат, какой увидел отличную возможность укрепить позиции, а потому послал говорить ту, кто лучше прочих могла повлиять на собеседника. И не понадобились ни угрозы, ни подлые удары, ни флакон с особыми расслабляющими духами, сделанными под оттиск ауры и карту крови Миллера. Такие вот мелкие переделы влияния регулярно происходят, регулярно же повторяясь. Да что там говорить, если Клементина была готова поставить на то, что не пройдет и четверти века и Миллер вернет все на прежние позиции.       - Так сильно людей не хватает? – Спрашивает она с искренним сочувствием, указывая на лежащие на краю стола документы, какие тот даже не успел или не догадался прикрыть. – Я далека от той беспардонности, какая позволит мне читать чужие переписки, но не узнать стандартную печать-форму для таблиц оплаты заказов не могу. Если уж ты их не просто подписываешь, но вычитываешь и правишь отдельные условия, то могу только выразить свои соболезнования.       От ее слов у Милла разве что пар из ушей не пошел, а лицо перекосило просто образцово-показательно, настолько явное бешенство выступило на том лице, что Клементина вынуждена была подавить невольный рефлекс, требующий укрыть себя щитом попрочнее, сверху замкнутый барьер, перед лицом классический экран и самой еще первой ударить. Она не совсем чистый боевик, не из тех, что лицом к лицу с врагом колдуют, верно, но, как и всякий магистр, особенно стихийник, постоять за себя умеет, нужные связки в нее вбивали лучшие учителя. Вот у Миллера сейчас было именно такое лицо, с каким тебя без разговоров атакуют – в первую секунду женщина не сумела понять, что гнев этот направлен отнюдь не на нее. А там и сам коллега успокоился, выдохнул тяжело, да и ответил на ее вопрос.       - Выражай, легче не станет, Тина. – Раздосадовано поглядев на стопку листов, маг только махнул рукой, но при этом все же закрыл шкатулку с кристаллами образов, какая стояла на противоположном конце стола. – Полный завал, будто снова перед защитой не то диплома адепта, не то герба мастера. Кто лечится, кто сгинул, кто воспользовался моментом демонического прорыва, чтобы воззвать к подпункту необоримых обстоятельств повышенного риска и досрочно разорвать контракты без выплаты большей части неустойки! Веришь, недавно пришлось принять в адепты внешнего круга речного лодковода, чтоб мне всю жизнь одну воду пить, причем не гномью! И ведь принял, принял, потому что резерв разработан, узлы не слишком засорены, а сам он регулярно тренировался и не давал тонким телам застыть окончательно. Еще год назад бы даже читать такое прошение не стал бы, да мне бы его и не положили на стол – это же всему учить-переучивать придется, у таких мальчишек-перестарков все навыки в судоходство заточены.       Клементина оценила. Как доверие своего бывшего ученика, когда-то постигающего пламя под ее надзором, так и тяжесть его ситуации – принимать в свиту ремесленника от магического искусства всегда считалось тоном насквозь дурным, дурным даже для такой глуши, какой слыл Дантмарк. Но здесь и сейчас было явление не дурного вкуса, но отчаянной нехватки кадров, причем часть из тех, кто воспользовался возможностью сорвать контракт и выйти на вольные хлеба, как раз от Нейрата предложение и получили. Не переселиться в славный град Семи Красавиц, и уж точно не в сам Академиум, но в аффилированные с Нейратом гильдии, где найдется место новым талантам, вроде того же Морграфа или Эдораса. Талантам, какие готовы принести новые клятвы на более выгодных для себя условиях, но при этом за такого подручного и платить самому не нужно будет – он уже обучен, натаскан и знает, очень крепко знает свое дело. В отличие от тех же речных знатоков, какие больше славились практикой нескольких весьма качественно отточенных плетений, да техниками контроля стихии, разумеется, водной, выраженной в чувстве и управлении течением.       В память о том, что между ней и Миллером было, Клементина даже захотела поделиться парой мелких тайн, сказать, мол, не всем из сбежавших удалось порадоваться урванному ими куску, не все смогли устроиться получше за его и его Башни счет. Да, конечно же восемнадцатая поправка, какая позволяет сравнительно спокойно покинуть гильдию и город вообще, если есть случай угрозы высшей категории, к какой относятся не только гнев Богов, магические катаклизмы и нашествия нежити, но и прорыв высших демонов. Особенно если таковых было много и явились они организованной группой – несложно поверить даже в то, что часть решивших покинуть Дантмарк учеников и адептов взаправду испугались, и только потому бросили Башню. Самые жадные и хитрые же получили либо куда меньше, чем хотели, либо не получили ничего вообще.       Она видела записи на кристаллах, знала, что одну хитрую лису теперь ждет Куордемар и его рабские рынки, на какие ее сдал, казалось бы, проверенный контакт, быстро смекнувший, что с одинокой и уже никем не защищенной дамочки проще взять не плату за услуги посредничества, а вообще все, включая ее саму. Еще одного, самого талантливого, умного и жадного, ждала долговая яма, потому что он две недели просаживал все свои сбережения, - какие должен был неспешно тратить, пока ведет переговоры с новой гильдией, - а также несколько займов, взятых почему-то не у гномов, а у очень сомнительного полурослика-ростовщика. Все ради своей новой знакомой, какая так хорошо сосала и скакала на нем верхом, что никак ей было не отказать. Клементина, одна из подручных какой и проводила операцию закабаления наглеца, невольно улыбнулась, вспоминая записи последних дней кутежа почтенного адепта Максимилиана, за время каких трахал он исключительно обувь новой пассии, высокие такие наездничьи сапоги до середины бедра.       Оказавшись же без денег, с долгами и без подаренных новой любви втихую прихваченных записей, - о каких, похоже, не знал даже мастер Седрик, ныне все еще с трудом приходящий в себя и уж точно не проверяющий личную библиотеку и тайники, - он будет вынужден принять даже до крайности невыгодные условия. Причем, что характерно, именно его новые наниматели никак не будут с этой постыдной страницей летописи его жизни связаны, о чем они даже клятвы принесут, как не будут с ней связаны и люди Клементины – очень удачно те дурачки из свиты посланника Светлейшего Халифа решили надавить на наглеца. Не говоря уж о том, что следы зелья в своей крови «Послушный Макси» найдет и будут они относиться к классическому халифскому типу любовной алхимии, как и внешность воспользовавшейся смесью алхимии и любовной магии смуглянки. А вот Клементина ни при чем, зато стрясла услугу с де Чанак, каким позарез нужен новый и контролируемый ритуалист, избавилась от вероятного конкурента для одного из бывших учеников, пусть и не личных, но тоже ритуалиста-стихийника, какой вынужден был бы с Максимилианом конкурировать, а также просто развлеклась просмотром качественной иллюзорной записи, что демонстрировала работу настоящей профессионалки от практического применения любовной магии.       - Что же, тогда, я полагаю, мне время озвучить переданное мне послание и предложение? – Она вежлива и даже немного сочувствующа, всем видом показывая, что уж она-то своего ученика никогда бы не стала вот так давить, но она все же не весь клан де Нейрат, что даже было частично правдой, а когда Милл позволительно кивнул, тут же перешла на деловой тон. – В первую очередь поставки чаро-чернил, это ключевой пункт, от какого я не имею права отказаться, какими бы ни были наши отношения. Плата не повысится, даже можно скидку оформить, но закупать их ты лично и твоя Башня будете у наших поставщиков, то есть у де Брик, де Чанак или напрямую через канцелярию Академиума. Я знаю, что часть твоих связана с Медной Киркой и де Шолор, но их сделки заключались от имени мэтра Седрика, а он сейчас подпадает под сноску о недееспособности...       А еще с этими поставщиками заключал свои сделки де Дантрель, пусть и на совсем иные товары, у них же закупается его личный мастер непонятного пола – серьезно, даже разведка Нейрата не знает абсолютно точного ответа на этот вопрос. Недовольство правителя всея Дантмарка и округи будет очень значимо, но оно и так имеется, заодно и с кучей поднятых проблем. Милл это недовольство переживет, ведь вся эта эпопея с прорывом Инферно и началась-то из-за провала тихушников старика Герберта. Были и другие узкие места, но они оба взаимно уважали друг друга и взаимно же изучили своего оппонента, четко видя, где давить нужно, а где лучше не стоит. Само обсуждение заняло почти весь вечер, но они так ни разу и не перешли на высокий тон. От себя лично Клементина позволила ему, - окольными намеками, чтобы не тревожить собственные обязательства, - отстоять несколько отдельных параграфов, да еще и выбить усиленные инвестиции на несколько смелых экспериментов. Опять же, пусть лучше эти эксперименты проведет не аффилированный с кланом магистр здесь, в Дантмарке, а то не один лишь элементный призыв бывает разрушителен.       - Что же, тогда осталось только поставить заверение... – Она смотрит на замявшегося Милла и даже возмущение испытывает. – Да ты шутишь, милый мой ученик! Я ведь выбила тебе лучшее из всего, что могла отдать, чтоб тебя! Если уж жаждешь переиграть, то хоть назови причину, это ведь уже просто невежливо.       - М-м-м, я, как бы, ну, ладно, наставница, речные сомы с этим рвачом. Я слово дал Герберту, что потяну время, пока он за свои нити дергает, и что сам их дерну. – Она только брови поднимает, ибо если уж начал, то пусть заканчивает, благо он бы не стал тратить ее время, если бы всерьез собирался с ней в этот театр пьесы отыгрывать. – Сговорились на том, что я тебе и твоей свите всучу какую-то задачу, с какой не хватает людей разобраться. Мол, ты подсоби по-дружески, а я потом заверю, сразу по выполнению. Готов заверить как клятвой, так и контрактом, я понимаю, как это звучит и не хочу вызвать недопонимание.        От такой наглости она аж заморгала недоуменно, а потом откинулась в кресле и засмеялась, потому что это была даже не наглость, а старая и почитаемая традиция при заключениях сделок с волшебниками. Еще в сказках этот сюжет мелькает, когда король или торговец посылает чародея, какому должен много-много, за вечно горящим огнем или чем-то таким, обещая, если принесет, еще больше отдать. Так-то оно сказка, никто и не спорит, но одновременно «повязная задача» считалась весьма стойкой традицией. Опять же, хитрый де Мартир вполне может потом честно ответить, что дал слово уже ей, чем прикроется от претензий Герберта.       - Я не возьмусь за починку барьеров над городом и уж точно не стану искать вашего шамана забесплатно. – Она сразу обозначает свою позицию, на что собеседник лишь кивает, потягивая принесенный слугами напиток и заедая виноградиной. – И гарантированно не буду делать этого под полный отчет и контроль старика, каким бы он ни был мстительным. Также не соглашусь делать что-то очевидно масштабное и требующее больше двух недель времени, я не собираюсь давать ни ему, ни тебе время, уж прости. Хм... у тебя ведь есть список задач, какие не успеваешь выполнить. Точно есть, по взгляду вижу – возьмусь за любую из тех, какие у тебя в том списке, если ты их, конечно, намеренно не добавил специально под меня.       Недолгий спор, но без особых эмоций, Милл уже смирился со случившимся и даже не сильно сопротивлялся, так что она его продавила, победно и обольстительно улыбнувшись уже раздевающему ее глазами, - и безо всякой любовной алхимии или магии! - бывшему ученику. В конце концов они подобрали подходящий вариант, чтобы не слишком нарушать приличия со стороны Милла, но и не утруждать Тину лишней работой. Вот только она все равно подняла брови и потом перевела осуждающий взгляд на улыбающегося загадочной улыбочкой мужчину.       - Серьезно? Нет, ну серьезно? Избавить подворье винодела от мышей? – Изгнание вредителей в той или иной форме осваивают две третьих выпускников Академиума, ибо очень, очень, очень востребованные чары, позволяющие прокормиться вообще всегда и везде. – Ты то ли меня, то ли Герберта за умом скорбных держишь?       - Там даже мои ученики побывали, долго возились, задача не так уж проста и во дворце об этом знают. – Он снова усмехнулся, как ей показалось с легкой злостью, вероятно, на заставивших заниматься подобным Дантрелей. – Прямо перед прорывом занимались этим же, между прочим. Мышей извести не сложно, но они возвращаются ко следующему дню, вероятно, какое-то проклятие. Уж тебе-то их выжигать не привыкать.       - Не привыкать. – Признала она, прочла свиток договора еще раз и пропитала его своим волшебством, а мигом позже это же самое сделал и Миллер. – А теперь хватит раздевать меня глазами и бегом покажи своей наставнице спальню, ученик. И я надеюсь ты еще не забыл наставления о парной практике развития резерва, м-м?       Спустя примерно десять минут Клементина уже стонала в голос, закинув длинные ноги на плечи склонившегося над ней коллеги и позволяя тому беззастенчиво ласкать ее грудь, стремясь перехватить контроль над потоком энергии и вынудить уже давно не пылкого юношу, но зрелого мужчину первым финишировать. По начавшейся еще с их ученичества традиции, она негласно обещала ему ублажить его ртом, сумей он ее мастерство сдержать. Только вот паренек тот молодой не сдерживал и потому, уже потом, после ванной или заклятия очистки, сам становился на колени пред ее цветком, да работал языком своим прытким во всех смыслах. А вот сейчас, занимаясь любовью уже с коллегой-магистром, она четко осознавала, что в этот раз, похоже, сосать придется именно ей.       С громким и пронзительным стоном полным удовольствия Клементина кончила в первый, но не последний, раз за долгую ночь.       

***

      Завсегда так оно бывает, что когда большие бугры и благородные господа выдают какой-то важный и обязательный к исполнению приказ, зачастую еще и тут же о нем забывая, маленьким людям, каким тот приказ кровь из жопы выполнить нужно, остается только рыдать втихую. Рыдать, да подмечать всякие мелкие детали, потому что на улице ты быстро учишься тому, что знание чего-то, чего другие не знают, легко может спасти шкуру. Или продырявить ту напротив печени и горла несколько раз кряду, тут уж как свезет, нужно самой по своему разумению определять, а надо ли тебе то знание узнавать. Юла, к какой только на третий день после того, как ее жрецы отпустили с миром, вернулась память о той ночи, сама не была уверена, к горю аль к добру она свое знание-то узнала. Хотя ладно уж, себе не спиздеть – к добру, как есть к добру, хотя бы потому, что без этой встречи и знаний давно бы уже сомов придонных кормила.       Отдельно обидно ей стало за то, что она в храм Жизнью Милостивой отнесла треть своих сбережений за то, что Она чудо явила и ее, как и еще полдюжины ее подопечных босяков, от скверны злой, демонами меченой, да очистила. Очень Юла тогда благодарной была, даже проповедь жрицы слушала дыхание затаив, впервые в жизни от Небес получив не просто равнодушие, а искреннее внимание. И это при том, что, как и любая порядочная шпана и босота, она молилась Лортану, а не Гайе. Вот уж не передать ее разочарования, когда она, уже даже начавшая всерьез подумывать на проповеди в храм походить, на третью ночь да вспомнила, как именно ее и остальных исцелило. Ну да, ну да, всех спасла Жизнь Дарящая, милостивая мать, обогревшая и приласкавшая своих детей, да-да. Никакого визита страшной, как закрома бандитской пыточной, хероты, какая одним словом могла у сотни быков ночных недержание вызывать.       Жаль было денег, жаль было потраченного времени, а еще сильнее жаль было саму себя – Юла прекрасно помнила вполне сносным языком рассказанную ей подоплеку того, какая беда с ней творится. Надо же, всю жизнь привыкла считать себя просто босотой без отца да матери, только чтобы узнать о том, что кем-то важным ее дедки да бабки точно были, иначе хуй бы на нее такое проклятие вешать. Да еще и божественное, сука! А она им еще свои кровные, от сердца оторванные и с таким трудом накопленные да пожертвовала! И это тогда, когда страшный господин прямее лезвия заточки высказался о том, что храмовое благо в той лечельне ее только добивало особо мучительно. Тут невольно вздрогнешь, вспоминая, как тело ломило изнутри, как будто тяжелым и грязным чем-то возили по венам и жилам, солью присыпая обнаженное мясо. Она тогда думала, что все, помирает, дохнет все-таки, ан-нет, спас ее тот же незнамо кто, что и в первый раз.       Юла дурой не была, ибо всегда слабой и болезненной босячке, а потом уже шпане под травяными ходящей, приходилось брать свое умом и хитростью. Иначе не выжила бы, иначе не уберегла себя от того, чтобы сдохнуть под десятым за ночь насильником, или, если повезет, все же клиентом. Впрочем, хера с два такое назовешь везением – свои телеса она, даже несмотря на болезненность смазливая не по-босяцки, привыкла с детства упрятывать и скрывать, марать грязью, носить обноски попросторнее, а то понравишься тому же Ледышке и все, хорошо коль всплывешь еще. Вот и после всего этого кипеша с демонами она слушки-то пособирала, поняла, что ищут того магика, какой ее по своим помыслам неясным облагодетельствовал. А потому могла точно, вот прямо жопу свою поставив, поклясться в том, что это страшилище города не знает, особенно низких его улиц да переулков, не был он местным уж точно. Ну, аль был, но тогда из тех, кто своими ножками по городской-то грязи и не ходит, максимум из окна кареты поплевывает на шапки бедноты.       Он сказал ей прийти в неприметный переулок рядом с мукомольным цехом, блядь! Уже само по себе то, что ей еще давали выбор или лгали о том, что дают, конечно, успокаивало. Да и то, что он ее спас трижды в ряд тоже – умная Юла знала цену магикам, причем херовым и недоученым, с какими доводилось общаться. У нее ума да фантазии не хватало представить, каким хером этому страшному господину нужно ее куда-то сманивать или обманывать. Он, ебать ее в ноздрю, полный зал подыхающих от демонщины людей за ночь на ноги поставил, да так, что никто ничего и не увидел, не заметил, не понял и потом еще Гайю благодарствовали! Она как-то узнавала о том, сколько бугор Травяных подымает за месячную долю от продажи трав, причем большую часть добычи патронам из друидов отдавая. Блядь, да как бы она сама себя не любила, но тут совсем тупой пиздой нужно быть, чтобы не понять – час времени такого магика стоит дороже, чем жизнь десятерых Юле подобных. Хотел бы, сам бы и взял – просто приказал бы, а она бы пошла, что козочка на привязи по пастушка команде.       В общем, приходилось признавать, что откровенного говна ей, как бы, ждать тупо незачем, потому что незачем хуйню городить и ее обманывать там, где можно взять и скрасть или просто купить ее жизнь у бугра. Потому Юла и пошла куда сказали... ну и еще потому, что бежать, она была уверена, было тупо бесполезно. Если ей взаправду помогут, хоть бы и за любую плату, то это уже лучше, чем дохнуть в луже собственной ссанины и говна, визжа от боли. Если его магичество ее резать хотят, то все равно не сбежит, только разозлит. Если что посередке, если реально ему не она, а проклятие ее нужно, то все равно – либо догонит и накажет, либо забьет на нее хуй, а она сама даже тень шанса на жизнь впустую просрет. Вот с такими мыслями Юла и пошла на дело, стараясь даже мысленно непочтения к страшному господину не показать, а то прочтет и хорошо если просто кожу снимет. Это сейчас она ему интересна, ибо проклята, а вот потом, потом ей точно все непочтение упомнят, и она всех богов бы молила даровать страшному господину милосердие, да только противно было молить тех, кто ее, считай, убивает еще с материнской утробы.       А ведь сказать хотелось много – переулок, сука, блядь, паскудство-то какое, рядом с мукомольным цехом! Да каждая псина сутулая в городе знает, что босяку в ремесленичьи слободы заходить только если зубы жмут, особенно в одиночку. Да, она уже не босота, в шпану выбилась, но все равно не по ней это место, тут же спросят за причину ее здесь пребывания, кого знаешь, и кто за тебя скажет. Обычно, если ее сюда и заносило, то только в нормальной одежине, благо ботинки и картуз у нее свои, личные, да еще по делу, чтобы ответить было чего. Но страшный господин приказал явиться тайно, без свидетелей, а ей, сука, как дойти, если каждая падла норовит тут же и задать ей каверзный вопрос-другой? Пришлось выходить в собачью ночь, когда даже ночники уже давно храпят в берлогах, а бляхи и подавно не бродят в патрулях, а тоже о конце смены мечтают. Выходить, красться, а потом засесть в блядском переулке, надеясь на то, что ее тут не заметят, присевшую в уголке.       Что характерно, не успели заметить, даже парочка припершихся отлить свинот, не то повезло, не то тоже какая-то магия... Зато ее заметил какой-то щегол, едва ли ее сильно старше, весь какой-то потерянный и в никуда пялящийся, словно девка на выданье в облацах летающая – такому мудиле лучше в нижнем городе, припортовье, болотине или вовсе заречье и не появляться, обдерут, по башке стукнут и еще самого людоловам продадут. Юла этой грязью не маралась, там кишки выпустят и мерять шагом заставят те, кто уже теплое местечко занял, но привычкой оценила и недешевую одежину, и сапоги справные, и кисти рук, лишенные морщин да мозолей, словно ничего тяжелее ложки, пера или своего хера в руках не держал. Она уже планировала дальнейший разговор, надеясь либо соврать, - пару имен местных она знала, могла сказать, что по их задаче в слободке бродит, а сюда зашла, ибо живот свело, - либо просто продавить паренька, застращав его, либо вовсе умолчать его насовсем, благо нож и заточка с ней всегда, как получила право таскать таковые на себе. Вот только планам ее сбыться оказалось не суждено, этот хмырь заговорил первым:       - О, ты здесь, как тебя там, Юла, да? Впрочем, похер, и так времени мало, давай пошли. – И не дав ей, опешившей от такого базара, за какой босоте на улице бы не морду рихтовали, а пером тыкали, опомнится, он тут же сам шагнул в проулок, обходя ее и махая рукой, призывая следовать за собой. – Не отставай, и так график весь попердолило к херам, еще и тебя забирать.       - Ты чего творишь, глиномес, там же тупик? – Она даже рукой указала в сторону глухого отнорка, в какой ее тащил этот припадочный, не иначе либо жить давно разлюбивший, либо никогда за слова не отвечавший зубами и сталью. – И с хера ли я вообще с тобой идти куда буду, коль ты, сука, даже себя не назвал?       Она бы еще много сказала бы, но, раз уж он ее саму назвал, узнал и сюда изначально пришел, значит шнырит на страшного господина, а потому готовые сорваться слова пришлось глотать и менять на чего попристойнее. Все же нельзя его вот тут же оприходовать, как бы рука к ножу не тянулась, но и спуску давать тоже нельзя – она таких говнососов, охуевших от безнаказанности при большом патроне подручным шныряя, навидалась. Им, считающим себя чуть ли не важнее своих господ, если укорот не дать, то гонором задавят, босота со шпаной для них хуже лавочника или селюка, за людей вообще не держат. Вот и этот аж поплыл, только что без привычного гонорливого злобства и возмущения, просто заморгал глазами, залупал аки сова днем разбуженная, смотря на нее с таким удивлением, что аж засветить в глаз захотелось, будто вообще удивился тому, что она говорить-то посмела.       - Меня можешь называть Панн, а что там тупик, то это, в общем не проблема. – Было что-то в его тоне, этакое, отчего Юла почувствовала себя неуютно и начала догадываться, что в чем-то ошиблась, мысленно себе же пинка давая, ведь не подумала на привычке о том, что у могучего магика и шныри могут быть непростые. – Но ты, конечно... а, ну да, забыл, что магическому зрению учиться еще нужно. Мы уже встречались, если что, так что я посчитал, что представляться и не нужно, раз ты в прошлые разы как-то не порывалась имени моего узнавать.       Про нее всякое можно было говорить, но умом она соображала быстро, так что дошло до нее все сразу и мгновенно, мгновенно же она и поверила – не рискнул бы смазливый говноед на побегушках патрона своего да представляться тем самым патроном, за это плетьми не отделаешься, можно и калекой стать, а то и просто не выжить. Мысленно Юла себя оправдывала тем, что никакой непонятной херни, какой магики себя увешивать обожают, особенно магики сильные, на пареньке не было, да и выглядел он реально совсем молодым и ну вот вообще не угрожающим или просто, ну, статным. Таким, на какого посмотришь, и сразу видишь, что идет знатный человек, дворянин или богатей, какому даже перечить страшно. Да такой господин и не стал бы говорить вообще, особенно в подобной манере, как с равной почти, вот она и не подумала... и теперь ей опять стало очень-очень страшно.       - Грохнешься мордой в пол, тут и оставлю, задолбала. – Устало выдохнул он, опередив ее реакцию на какой-то миг, а после столь же устало поглядел на нее, взгляд поднять боящуюся. – Я говорю один раз, прошу запомнить. Так вот – мне, как ты уже могла бы догадаться, решительно похер на привычный сословный этикет. Мне достаточно просто вежливого общения, без уничижения себя или попыток послать нахер меня. Если я и буду на кого-то зол или пожелаю сделать кому-то очень плохо, то не за выбранную манеру общения, а за слова и поступки. Ты меня не узнала и отвечала в привычной тебе манере, - весьма хамской, кстати, - но зла не желала и считала, будто оскорбили уже тебя. На этом инцидент исчерпан, а ты, я уверен, будешь за речью следить в дальнейшем. Верно я понимаю?       Юла только закивала, да так, что голова готова была отвалиться с шеи, одновременно испытывая ни с чем несравнимое облегчение оттого, что пронесло. Добротой собеседника она не обманывалась, понимала, что он с ней такой благородный, только пока она сама какую-то черту не перейдет и не станет ему бесполезной, но его слова успокоили, действительно успокоили. Коль ему нужно просто говорить вежливо, так она это умеет, а что не просят поклонов и правильного обращения, так и того лучше – в ножках у магика поваляться с нее не убудет, но ошибиться в чем-то и случайно оскорбить она просто боится, потому что бить-то будут не в зубы, а сразу магией, возможно и вовсе насмерть. А если не повезет, то и после смерти – один из бугров причальных как-то нанял трупоеба на то, чтобы сделать из крысятника ходячий труп и труп тот еще пару лет на цепи держал. Лично она того не видела, но слухи ходили, причем с разных углов и от разных людей, так что верить поневоле приходилось.       - Тогда иди за мной, след в след, только не споткнись. – И он пошел, прямо в стену тупика, а она, прикусив язык, молча шагнула за ним.       И в один миг, прежде чем удариться лбом о камень, она будто попала в очень темную комнату, почувствовала себя падающей с высоты, как бывает во сне, а мигом позже едва удержалась на ногах, оказавшись в большом и широком зале, словно естественный грот, только очень здоровый. Она еще в детстве один такой видала, на речке, в нем контрабанду держали, а малышню использовали вместо несунков, ибо взрослый мужик в тот лаз, скрытый под речной гладью, не вмещался. Тут точно такие же стены, даже полки под складирование всякой всячины выбиты, только размер побольше, светящиеся чародейские штуки тьму разгоняют и влажности никакой. А еще здесь была сила, уж на что Юла дара толком не имела, но даже ее придавило этой силой, она ее ощутила каждой капелькой крови, каждым волоском, каждым ноготочком!       - Располагайся, можешь пока присесть вон там, на матрас, только разуйся. – Страшный махнул рукой в сторону вполне пристойного лежака в дальнем углу, а сам выпустил из тела призрачные когтистые лапы и клешни, окончательно развеивая все ее сомнения в том, что он это именно он. – Я настрою под тебя камлательный круг, это где-то час-второй займет. Ничего в руки не бери и не ходи лишний раз по залу, тут всюду защита, а духи тебя еще не знают толком. Не убьют, так током стукнут или что-то в этом роде. Ты голодна вообще?       - Нет, господин Панн. – Ответила она и в такт ее словам, будто в подтверждение, заворчал пустой со вчерашнего обеда желудок, в какой просто ни крошки не лезло, несмотря на то, что пайка у нее всегда имелась.       - Угу, я слышу, как ты не голодна, причем без магии. – Проворчав что-то, он взмахнул рукой и чуть в стороне от нее появилось прямо из воздуха громадное глиняное блюдо, полное нарезанных фруктов, сыров, различного вяленного и прожаренного мяса, каких-то тоненьких хлебцов, плошек с непонятной жижей и прочих вкусностей, причем блюдо это было как бы не со столик небольшой размером и висело в воздухе, не думая падать. – Бери в руки, тащи его с собой и поешь нормально, только не сильно спеши, с голоду-то.       Она многое могла сказать о голоде, особенно о том, что прекрасно знала, как опасно переесть после долгого голодания, но слова эти проглотила еще до того, как толком обдумала. Осторожно взявшись за оказавшуюся весьма тяжелой миску-блюдо, она оттащила ее к лежаку, поставив прямо на выросшую на ее глазах каменную тумбу, а сама села рядом. Поглядев в сторону сбросившего обувь и верхнюю одежду, оставшегося только в просторных штанах, - а тело у него, как невольно Юле подметилось, оказалось весьма крепким, жилистым и подвижным, с тюфяком прислужным не перепутаешь, как и с душой чернильной, - господина Панна, какой уселся в странную позу и полностью застыл, она лишь плечами пожала. Кормят, так это хорошо, предлагают, так брать нужно, а там время покажет – не на счет же ее ставить будут, долг за угощение вешая?       Контролировать себя пришлось очень старательно, потому как еда оказалась не просто вкусной, а лучшей из того, что она пробовала. Да, даже босоте, не говоря уж о пусть и рядовой шпане, но в банде состоящей, порою доставалось попировать. Особенно когда ярмарки всякие или празднования, куча объедков, даже почти целые блюда, уходили босоногим сорванцам, какие потом пару дней еще пировали. Но эти вкусности... они были настолько хороши, что Юла почти заплакала – от жалости к себе и общего нервяка, а не от чего-то конкретного, просто отпустило и одновременно накатило всякое. Разрыдаться она себе не позволила, пару слезинок смахнула и всласть набила пузо мясом, сыром, да странной жижей, в разные виды какой было так вкусно мясо макать. На своего благодетеля она тоже поглядывала, но тот просто молча сидел перед начерченным прямо в камне кругом, окруженный мерцающими огоньками, да еще иногда мелькающими на границе зрения призрачными силуэтами.       В таких условиях, казалось, даже сидеть спокойно не выйдет, но она, после всех размышлений и напрягов просто отключилась, сладко заснув на мягкой господской постели, мысленно решив, что если бы ей нельзя было на нее присесть, то ей бы и не предлагали. Очнулась она от стука мисочек друг о друга, а открыв глаза увидела опять накинувшего рубаху, правда теперь нося ее нараспашку, господина Панна, какой задорно уминал мясо с хлебом. До нее не сразу дошло, что тот, считай, разделил с ней пищу, но как дошло... то и ничего не стало понятнее, хотя сам жест, конечно, пиздец широкий. Даже иной лавочник лучше бы с голоду промариновался бы пять ночей, чем разделил пищу с босотой, не говоря уж о том, чтобы к столу вторым сесть, главенство за тем столом опуская. Этому же было будто бы плевать и Юла как-то отстраненно понимала, что ему реально плевать, вот просто насрать с высоты башни магической на то, что там о нем кто-то подумает или скажет.       Если честно, то вот такое наплевательское отношение ее успокоило в разы больше, чем слова или обещания – если этот магик настолько срет на заведенные правила, то уж за лишний гнилой базар точно казнить не будет. В глазах любого горожанина он сейчас себе сам оскорбление нанес в разы большее, чем она ему своими словами неосторожными. Потом, правда, до нее дошло, что она тут сонно лупает глазами, пока на нее смотрит ее благодетель и Юла резко поднялась, попытавшись встать, но потеряла равновесие и едва удержалась в сидячем положении. Поняв, что от нее не ждут поклонов и вспомнив слова господина Панна, она просто уселась и, сама своей смелости испугавшись, взяла еще один хрустящий хлебец, принявшись делить пищу с хозяином дома... ну, не дома, а пещеры.       - Первичную настройку я закончил, круг под тебя подогнал, пока ты храпела. – Юла покраснела, ибо знала, что храпит после недолеченной травмы в сломанном в драке носу, причем храпела на зависть иным взрослым мужикам. – Нос тебе тоже подлечил, а то прошлые разы как-то на крови да ауре твоей сосредоточился, пропустил мелочь. Сейчас перекушу, потом за работу. Может быть неприятно, но болеть вроде бы не должно, не сегодня уж точно. Ты, кстати, ауру контролируешь вообще?       Видя недоумение на ее лице, понемногу переходящее в панику, он на более понятном языке пояснил, что имеет ввиду то, как она чаровать пытается и что именно при этом чует. Юла попыталась пояснить, но напал неговорун, отчего она то и дело срывалась и запиналась, но магик проявлял недюжинное терпение подсказывая и, если нужно подправляя, так что она тоже разговорилась и даже показала, хотя показать ей было особо нечего. Умение просунуть руку в малый для ее кисти кармашек в жилетке, способность прыгнуть вроде и недалеко, но на деле на почти полный свой рост, только в длину, почти не пошевелив ногами, еще призналась, что может видеть и чуять всякое, вроде того, что вокруг нее в этой пещере вьется. За беседой она как-то сама позабыла о том, что говорит со страшным магиком невозможной силищи, жутью кошмарной, какую и человеком-то не назвать. Под конец она даже пошутила, грубо и привычно, по-босяцки, вписав удивительно напросившуюся старую шуточку про карман бордельной маман, прежде чем вообще вспомнила, с чем именно говорит и о том, что забыла добавить перед «Панн» обязательное «господин».       - Смешно, хоть и пошло. – Улыбка у него оказалась не сказать что прямо приятная, ибо слишком была скупой и блеклой, но не зловещей и, ну, простой, как у простого человека, вроде парочки ее корешей или подруг, что и сбивало с толку. – Можешь и дальше меня звать просто Панном, без господинов. А теперь вставай и шагай в круг, а после старайся слушать свое тело, ощущать каждую мелочь, я буду спрашивать и это важно для тебя же самой.       Вот так они и начали работать над тем, чтобы понять, какая хуйня приключилась с ее бабко-дедками, что и ей спустя столько лет икалось. Он просвечивал ее насквозь, - причем буквально, она аж завизжала и выпрыгнула из круга, когда вдруг увидела свои кости, ведь мясо и кожа стали прозрачными, ему пришлось ее чашкой какой-то жгучей выпивки отпоить, - заставлял то двигаться в каком-то ритме, словно на ярмарке танцуя, то застывать в странных позах. Вокруг нее мелькали уже однозначно видимые прозрачные страшилища, какие-то просто бесформенные, иные имели вид зверей, птиц и насекомых, третьи вообще не описывались словами, а при попытке на них смотреть голова болела. К счастью, о том, что часть из этих тварей ей придется буквально вдохнуть, он предупредил заранее, но Юла и так чуть не рыдала от ужаса, отчего Панн даже предложил ее успокоить чарами. Она сначала отказалась, но когда ей в уши и ноздри полезли прозрачные сколопендры, то пришлось просить-умолять об обратном.       После сколопендр, какие оказались у нее в голове, стало полегче, ибо ее взаправду успокоило, а еще ничего более мерзкого не случалось. Панн честно предупреждал, когда давил на нее своей силой, заставляя отдельные части ее то застывать, то рефлекторно дергаться, как колено, под какое камушком попало. В какой-то миг ее вообще полностью парализовало, в иной она потеряла над своими движениями контроль, двигаясь аки кукла на веревочках в руках ярмарочного скомороха, иногда ее лишало то слуха, то запаха, то зрения. Ее всегда предупреждали, никогда не причиняли боль, максимум чуть усиливали ту ноющую муку, какую она уже привыкла терпеть с самого детства, каждый раз возвращали все взад и как-то быстро ужас сменился рутиной, привычкой, ибо ко всему привыкает босота городская, нет такого, к чему бы она не приспособилась.       Когда пришлось сбросить одежду, она была готова поклясться в том, этот могучий магик смутился даже сильнее, чем она – уж не в ее условиях стесняться наготы, хотя и краснела невольно, очень внимательно на нее смотрели. Не сам Панн, а призванная им почти не прозрачная громадная жаба с треугольными зрачками, какая взором своим пробиралась под кожу. Юла попыталась в ответ поглядеть в глаза жабе, даже с каким-то там вызовом и за пару секунд пришла к выводу о том, что лучше всего вызов ей бросить, вырвав себе глаза и отдав этой жабе, а после еще и глотку руками разорвать себе же. Это была такая естественная и правильная мысль, что она аж захихикала от того, что сразу не догадалась, вот только выполнить свой план не успела – сразу стало ясно, что сначала нужно подождать, пару-тройку дней, вообще не помня об этих мыслях, а уже потом произнести Имя-Зов-Слово наглой жабы и отдать ей глаза, кровь и сердце. Еще лучше успеть за это время дитя понести, чтобы и его тоже отдать, она даже примерно знала кто ее может быстренько обрюхатить!       Потом, правда, наваждение с нее спало, а она сама, парализованная и застывшая, как каменная статуя при храме, смотрела за тем, как жабу буквально живьем сожрали набросившиеся на нее слуги Панна, тоже в этот миг ставшие в разы более видимыми, зримыми, злыми и страшными, как незнамо что. Если бы недвижность странная не задела и ее мысли тоже, она бы точно обосралась от ужаса, а так только смотрела, как надышавшаяся трав да грибных порошков фасуемых, вообще ничего не ощущая. А когда мысли у нее на место встали, то уже вроде бы все прошло и нервничать как бы и не о чем, только ноги все равно подогнулись, а нутро стал разбирать дебильный смех, почти гогот, с каким она пыталась вытравить из себя охуевание запредельное от пиздеца случившегося.       - Иногда они считают себя умнее всех вокруг, самого бесит. – Пояснил ей Панн, снова налив какой-то дряни, только уже не жгучей, а мягкой и сладковатой, как медовуха, какую на зимнюю ярмарку выкатывали в бочках. – Я тебе ментальное тело почистил, ничего не осталось, а сама ты не слишком пострадала, дух не хотел тебе вредить и старался действовать незаметно. Просто на будущее, у некоторых подобных тварей взгляд в глаза, как и у диких зверей, считается вызовом. Именно этим «как бы вызовом» он воспользовался, чтобы в рамках контракта извернуться и заморочить тебя, заставив потом самой себя в жертву ему отдать.       - Так это, выходит, мой косяк был? – Юла и вправду испытала неловкость, это как будто из-за нее две банды, обе на нервах, вместо союза и совместного дележа поножовщину устроили, хотя тут правильнее, не две банды, а одинокий бык против большого бугра. – В смысле...       - Я понял, что ты сказать хочешь, но нет, не переживай, это уж точно не твоя вина. – Покачал головой Панн, с легкой злобой косясь на все еще висящие в воздухе прозрачные ошметки, какие понемногу растаскивали мелькающие вокруг призрачные херовины, то есть, духи, именно духи, пока основная масса тех ошметков унеслась под аж гудящей неслышным и волшебным потоком каменный столб, расписанный странными закорючками. – Все эта жаба прекрасно понимала, просто нашла повод оскорбиться в рамках контракта, посчитав, что я не замечу ее действий. Оно вообще любило проклятия, буквально жрало их, умея на вкус определять эффекты, а тут такой соблазн – еще и жажду забеременеть в тебя вложило, чтобы удвоить блюдо, считай.       Юла даже не смутилась, сил не имелось, только злобно поглядела на останки косякнувшей жабы, да и вернулась в круг. Панн разрисовал ее всю разноцветными знаками, от каких по телу прохлада расползалась, прогнал через еще одну серию приказов и позиций. У нее никаких пошлых мыслей не было просто потому, что сам магик на нее не смотрел вообще, да и позы ею принимаемые далеки были от типичных выпяченных жоп и раздвинутых ног, приходилось чуть ли не узлом себя завязывать, охуевая от этого не меньше, чем спина и колени. Благодетель ее тоже не отдыхал, хоть и не шевелился, она видела, как от него аж пар идет, а закаченные глаза, показывающие одни белки, все сильнее краснели от полопавшихся сосудов – будто накурился теми травками, какие ее малышня перебирает ручками, только удовольствия никакого.       Под конец, прежде чем ей приказали выходить из аж светящегося и мигающего разными огоньками круга, разросшегося чуть ли не на весь зал, дорисованного и дополненного несколько раз подряд, она уже всерьез думала, что лучше бы ее просто перегнуть захотели – натрахались они оба, но у обоих никакого удовольствия. Тяжело дышащая, словно на берег реки выброшенная рыба рот раззевая, она старалась не шевелиться вообще, так болела каждая мышца, каждая косточка. Но это была, как ни странно, приятная боль, как в натруженном теле после тяжелой работы, но никакой жгущей изнутри боли во всем теле и еще чем-то, чего в теле нет вообще. По взгляду и поведению меряющего пещеру шагами Панна, чуть продышавшаяся Юла и сама поняла, что ничего еще не решено, не закончено и вообще, все куда хуже, чем хотелось бы, но все равно было приятно провести хотя бы несколько дней без лютой боли.       - Так. Ладно. Я просто охереваю, если честно. – Усевшийся рядом с ней Панн имеет вид одновременно озадаченный и усталый, как у бригадира во время кипиша, когда приказы бугров даны и донесены, но придонного сома не ясно, как и зачем их выполнять. – Проклятие все еще на тебе. Оно, сука, комплексное, замкнутая на самое себя структура, связывающая тело, ауру, дух и пользующаяся душой в качестве маркера... это как опознавательная метка, по какой ночники определяют, какой дом можно грабить, а какой нет. И оно, проклятие, полностью гармонично, стоит только ослабить один узел, как два остальных только усилятся и за собой вслед усилят и ослабленный.       Судя из этих слов, ей должно стать очень печально, но, сказать по правде, Юла давно уже смирилась с тем, что не доживет даже до двадцати, просто раньше она считала, что умрет из-за нехватки денег на лечение и невозможность найти нормального лекаря, какой согласился бы работать за накопленные ею гроши. Теперь, вот ее пытается излечить, - если и вправду пытается, а не в уши ей льет, но верилось именно в искренность попыток, - магик той силы, что раньше даже не поглядел бы в ее сторону, но она все равно не может от своих бед избавиться. В этой ситуации ей виделась какая-то очень смешная и очень скверная шутка Фортуны, но поделать она, как и раньше, ничего не могла.       - Это просто невозможным должно быть, классическая или дикая магия не позволяет подобного провернуть – это словно попробовать самого себя из болота вытащить за волосы, причем без магии – нереально физически. – Панн, тем временем, не переставал сокрушаться и ей казалось, что он в этот момент достаточно искренен, или просто пиздит покруче пытающегося пояснить за то, как монеты из общака оказались в его карманах крысятника. – Только здесь и не магия, а именно чудо, очень сильное и до сих пор действующее божественное чудо, и там не меньше семи выделенных мною аспектов божественного гнева, но скорее даже больше, просто часть я не распознал. Ух, сука, к такому меня жизнь не готовила, да. Ладно, пошли отсюда, я еще подумаю, да и показаться специалистке по крови тоже нужно, вдруг она чего-то поймет, что я сам пропустил.       С этими словами чуть сбоку от нее появилась в стене еще одна дверь, ведущая неясно куда и Юла, матерясь сквозь зубы, встала на ноги и поковыляла в проход, чтобы спустя еще один миг падения-не-падения оказаться в богато обставленном доме. Мысленно она пожалела об оставшейся в пещере обувке, да и обвязки для груди, - чтоб быкоту не искушать, как говорится, - тоже остались там же, она даже толком пояс застегнуть не успела, не утерла с тела краску для знаков и сорочку задом наперед надела. Впрочем, лучше босыми ногами по такому ковру, чем натоптать, а то потопчутся уже по тебе, по потрохам и зубам, случались такие моменты, пусть и не с ней. Вышедшая из-за угла прислуга, две молодухи с равнодушными и спокойными взглядами, вежливо, но без особой теплоты предложили пройти с ними и привели ее в омовельню. Ну, она так полагает, что это для того, чтобы мыться комната, ибо от всех этих плиток, баночек с косметикой и прочей хуйни у Юлы аж голова закружилась, но не опознать громадную каменную бадью с парящей подогретой водой было сложно.       - Раздевайтесь, юница, а после полезайте в воду. – Говорит ее сопровождающая, выливая в оную воду какую-то жидкость из флакона. – Она не горячая, только теплая. Одежду вам постирают, я оставлю новый комплект на полке.       Пожимая плечами, она стягивает тряпье и погружает усталое тело в воду, а после едва не стонет от наслаждения, прикрывая глаза и обещая себе, что из этой бадьи она вылезет только если станут вытаскивать силком, либо если Панн лично придет сюда за ней. Закрыв глаза и положив голову на специальную выемку, она расслабляется, позволяя служанке взяться за ее давненько не ополаскиваемые волосы, по привычке напрягаясь пускать чьи-то руки к шее, но преодолевая оную привычку. Про себя она поклялась себе уже ничему не удивляться и не пугаться, слишком устала и слишком манила ее жизнь без болей во всем теле, даже если такая жизнь и окажется короткой – пусть так, она выпутается, выплывет, а коль и нет, то хоть не жаль подыхать будет. Нет уж, хватит страха, хватит испуга, лучше просто брать, пока еще дают.       Ну, не получилось не испугаться.       Не удивиться тоже не вышло.       - Т-т-т-ты! – Юла сама не поняла, как умудрилась сорваться с места и спрятаться за спиной однозначно недоумевающего Панна, когда поняла, кем именно была шикарно одетая и обладающая роскошной и вызывающей зависть лютую фигурой госпожа, сидящая в кресле посреди богато обставленной комнаты, сверкая алыми глазами, и улыбаясь снисходительной улыбкой, не демонстрируя при этом зубы. – Т-т-т-ты, й-й-а, н-н-не-е-е...       От ужаса сводит ноги и тело, от ужаса забылся весь страх перед Панном, потому что он, хотя бы сейчас, совсем человек, а то, что сидит в этом кресле давно уже живым человеком не было. И живым вообще. Все люди, горожане и селяне, холможопые или заречники, босота и лавочники, шпана, артельщики и разнорабочие, все они с молоком матери впитывают страх перед подобными тварями. К тому, что Панн оказался не кошмарным чудищем с сотней призрачных рук, а вполне нормальным человеком, какого вполне можно перепутать с обычным парнем, даже не магиком, особенно если он не начинает говорить на заумные темы, она привыкнуть успела. А тут эта, да еще и почти не скрывающаяся, давящая своим присутствием, отчего Юла чувствовала себя шагнувшей впритык к ванне, наполненной свежей кровью. Она почти физически ощущает этот запах, медный привкус на языке и губах, отчего и готова искать защиты у кого угодно, лишь бы эта оставалась подальше от нее.       - Потрясающее красноречие и впечатляющая дикция, согласись же, Панн. – Молвила кровососущая тварь, о существовании какой в пределах города только слухи ходили, но такие слухи, про какие сразу ясно, что не на пустом месте они появились и, как Юле теперь видно, действительно не на пустом. – Понятия не имею, почему вообще согласилась поучаствовать в этом балагане. У нее практически нет дара, однозначно нет воспитания или особого ума, если и заниматься ею, то придется учить с нуля, для чего уже поздно, слишком стара. Надеюсь хотя бы вызвавшее твой интерес проклятие позволит тебе расширить границы своего дара, иначе я расстроюсь.       Эта двигалась невероятно грациозно, будто бы плывя, а не шагая, даже неспешные ее шаги сливались в одну сплошную линию движений, не выходило рассмотреть отдельных шагов. Вот эта еще в кресле, а вот она оказалась почти рядом с ней, смотря поверх Панна, какой со своим средним ростом заметно уступал этой. Ее улыбка, ее взгляд, ее движения, тон ее голоса, все это было почти нормальным, но только почти и эта разница между почти и нормальностью буквально сводила с ума, заставляя паниковать и мечтать оказаться как можно дальше отсюда. В голове набатом билась мысль о том, что Панн и тут не солгал – едва ли во всем городе и округе сыщется хоть кто-то, кто разбирался бы в вопросах крови лучше этой.       - Сильвия, святых сисек ради, перестань играть на нервах девчонки и моих, или сама будешь перезапускать ее сердце, если оно у нее остановится. – Спокойно, раздраженно и уверенно сказанные слова вызывают на прекрасном и застывшем в неживой красоте лице ответную раздраженную гримаску, а потом... эта становится почти нормальной. – Просто осмотри ее и дай экспертное заключение, как мастер кровавой магии. Пожалуйста.       Кровохлебка все еще остается бледной, все еще неестественен и пугающ взор ее алых глаз, все еще невозможно грациозны ее движения, как у кошки в людском обличии, но уже не грезится она тем ходячим пиздецом, какой заставлял дрожать поджилки. Моргнув в недоумении, Юла поняла, что на деле-то знакомая Панна не так уж страшна, уж точно не страшнее встреченного ею однажды замотанного в лохмотья «бездомного», не кошмарнее мимоходом увиденного козлочеловека, не ужаснее пришедшего в лечебню ночного гостя. Уже не пытаясь ее напугать, - а именно попыткой прогнуть и показать просящей ее место это и было, причем насквозь успешной попыткой, - она осмотрела робко смотрящую в ответ, стараясь не поднимать взора, Юлу, а после жестом приказала магику отодвинуться в сторону.       - Какой же ты бываешь скучный, Панн, особенно когда ломаешь мои развлечения, но мы с тобой об этом еще поговорим. – За этими словами слышна какая-то иная хрень, но Юла не водилась с этой парочкой достаточно долго, чтобы понимать таковую, хотя некоторые нотки в голосе неживой красотки намекали на то, что Панн еще больший отморозок, чем она изначально думала, хотя, как знать, ибо именно ему, быть может, тащить в койку вампира не так уж опасно, он вполне может из них двоих оказаться более страшным. – Что же, даже без вкушения ее капели я могу сказать, что с ней явно что-то не так. Жизнь в ее теле какая-то блеклая, кровавый взор показывает кровь слишком не так, словно капель в ней запятнана чем-то. Запах... нет, не скажу сразу, особенно после принятия ванны с ароматными маслами, но в целом она кажется здоровой телесно, если не считать общей слабости.       - В последнем случае – это я подлечил, а так там типичный набор болячек небогатого горожанина с опасным промыслом был, если не считать откладываемых в почках, печени и нижне-брюшинных узлах ауры шлаков от непроизвольно вдыхаемого дурмана. – Юла только прикусила себе щеку от раздражения, ибо прекрасно знала, что работа смотрящей над босотой, какая сортирует товар для травяных, здоровья ей не добавила. – Про кровь точнее ничего не скажешь? Тот факт, что проклятие на нее завязано, я и так понимаю.       - Сейчас, только попробую твою находку на вкус... не дрожи так, пару капель, не больше, я предпочитаю испивать куда более изысканный напиток. – Последней фразой она одновременно успокоила успевшую начать паниковать Юлу, немного обидела, хотя она и сама понимала, что увиденная здесь прислуга явно «вкуснее», а также заставила задавить абсурдную и глупую мысль, прежде чем эту мысль прочтет магик. – Вытяни руку и не дергайся, дитя.       «Она, блядь, чо, меня ревнует чтоль? Да ну нет, ну нет же!» – проносится в голове Юлы, когда она оценивает чуть поджатые губы и блеск красных глаз кровохлебки. – «Нет, ну он точно без берегов вообще! Хотя... такую цацу... но все равно без берегов!»       Сглотнув и подавив детское желание сказать, что она не будет и не хочет, Юла протягивает ладонь вперед, а вызывающая черную зависть к своей красоте кровохлебка одним неуловимо быстрым движением пробивает Юле кожу превратившимся в длинный коготь ногтем указательного пальца, выпуская несколько капелек крови. Дав этой крови зависнуть на кончике когтя, она тянется поднести коготь ко рту, но тут ее прерывает тихое покашливание Панна.       - Сильвия, я, несомненно, куда хуже тебя разбираюсь в кровавой магии, но... – Он делает паузу, одновременно жестикулируя руками, указывая на Юлу. – У нее в крови проклятие однозначно божественной природы, в каком даже моими навыками выделилось семь отдельных аспектизаций. И ты сейчас, если я все верно понимаю, хочешь использовать для анализа саму себя, то есть, буквально пропустить эту кровь сквозь свое сердце. Знаешь, обычно в нашем дуэте именно я творю опасную для здоровья тупую дичь, какая грозит мне увечьями и смертью.       Юла чувствовала себя совершенно лишней в этом месте, потому как эти двое сейчас поспорят и поругаются, причем из-за нее, а потом помирятся, а ее, как свидетельницу общей ссоры, еще и замолчать вовеки заставят. И ладно, Панн, если не заездил ей по ушам, реально пиздец какой похуист, ему от подобного «урона чести» решительно никакой реакции, он явно не из тех ублюдков, какие плетью хребет босяку, не успевшему сообразить поклонится перебьют. А вот кровохлебка, смотрящая на нее внимательным взглядом и словно ищущая хоть крошку насмешки, словно обещающая за ту тень заживо скормить сомам придонным или, скорее, самой себе, вот она вполне могла, тут Юла не верила в чужую доброту даже больше, чем она обычно в такую чушь не верит.       - Панн, дорогой мой... – Вместо «дорогой» она явно хотела сказать нечто иное, но в последний миг исправилась, покосившись на Юлу. – Ты все верно понимаешь – я лучше тебя разбираюсь в кровавой магии, а еще четко знаю, что сердцем таковой есть сам кровавый маг, осененный капелью. То, чего я могу добиться простым алхимическим анализом, ты и сам наверняка проверил, а основные результаты даст именно полный и плотный контакт с сутью капели этой девицы уличных огней и ночных переулков. Опасаться же проклятия на крови кому-то, обладающему моей силой, моими навыками и знаниями, стоит разве что если испиваешь кровь древнего сородича или живого архимагистра, да и то не факт. Сама ситуация, в какой ты инкриминируешь мне риск в подобной ситуации – уже неплохое оскорбление меня, как алой заклинательницы, как знатока тех вопросов, в каких ты не сведущ и как куда более старшей и опытной личности. Не говоря уж о том, что семь отдельных аспектизаций тебе, вероятнее всего, почудились или ты разложил эхо одной-двух таковых на отдельные под-аспекты, такое часто происходит с теми проклятиями, какие уже давно живут лишь в потомках жертв, постепенно слабея и размываясь.       Юла, так уж сложилась, была девочкой умной, а потому неплохо расшифровывала сказанное этими двумя и в ее глазах эта беседа быстро принимала вид более привычный: один авторитет обратился ко второму за помощью, но при этом попробовал командовать там, где не его варежка раскрывалась, на что второй предметно указал первому не лезть к чужому причалу со своими лодками, ибо он в том, зачем его позвали, разбирается куда лучше позвавшего. Хуйня в этом все та же – авторитеты замирят косяки, но видевшую их терки шелупонь проще навсегда замолчать в ближайшей канаве оставить, чем брать с нее слово и верить в то, что трепать боталом эта шелупонь не станет.       - Прости мою оплошность, Сильвия, я не желал тебя ни оскорбить, ни принизить твои знания, просто очень уж мне это проклятие не нравится, а еще я знаю о том, как отличать аспектную призматику и это точно не она. – Он чуть подумал и, под вновь раздраженный взгляд этой добавил. – Да и не кажется мне это проклятие распадающимся. Оно медлительно и неспешно, но эта неспешность связана с тем, что структура от дара питается, а дара у Юлы, как ты видишь, мизер. Просто... аргх! Короче, будь осторожна, а? Вот просто в угоду моему тупому самомнению сначала проведи максимально поверхностный анализ, отслеживая в первую очередь себя, а только потом углубляй? А с меня, за сомнения в твоем мастерстве, будет отдельное извинение.        Юла поневоле подумала, что в этом «отдельном извинении» ей ну вот совсем не показалось то, что ей показалось и от этого даже как-то обидно стало. Не за себя-то, с ее тощими мослами, а за живых людей вообще... но, глядя на формы и гладкость бледной кожи кровохлебки ей даже понятно становилось, все же кем надо быть, чтобы такой отказать. Ну, если сам не менее страшный, чем кровохлебка, могучий магик и вообще такой суровый, что даже клопы в твоем присутствии строем ходят, причем строго нахуй с той постели, где ты спать захотел.       - Ладно, только ради тебя и твоих извинений, Панн. – Без злости, но с намеком на нечто неясное Юле произносит тварь, а после осторожно капает себе на язык обоими держащимися на когте каплями крови.       И началось.       

***

      За временем следить было трудно, но Юла предполагала, что прошло где-то часов семь с того момента, как кровохлебка ее крови-то хлебнула. Юная бандитка успела за это время понервничать, похоронить себя, подумать над перспективами побега и прогнать все эти мысли по кругу раз тридцать, а после задремала в том самом кресле, где застала, войдя в зал, прелестную и обольстительную тварь. Прислуга принесла ужин, но она к нему даже не притронулась, ожидая своего вердикта и своей судьбы. И, когда в комнату зашел усталый и бледный, словно сам немного кровохлеб, магик, она невольно вскочила и впилась в него взглядом, тут же его отводя в сторону. В то, что ей простят гибель своей напарницы и сообщницы, а то и чего-то большего, она ни на грош не верила, а потому считала, что раз она еще жива, то худшего, - для нее худшего, а миру стало бы только лучше, - не произошло.       - Он-на жива? – Голос невольно дрожит, когда она спрашивает, пряча взгляд по всем уголкам, лишь бы только не встречаться с глазами Панна.       - Уже хер знает сколько лет, как нежива, я думал ты это и так поняла. – До нее не сразу дошло, что он так пошутил, но потом стало понятно, что будь все херово, он бы и не шутил. – Ей крепко досталось, пришлось попрыгать вокруг нее, котел, в какой она кровью блевала, теперь вообще только утилизировать, желательно в самой глубине сфер, но она по-прежнему неживее всех неживых. А я буду ей очень долго вспоминать этот момент, блядь! Да что же может случится, я же такая крутая кровавая магичка? Да у меня папаня Дракула, а маманя Алукард! Блядь. Сука. Чуть-чуть бы не хватило зарядов да запаса крови и все, пишите письма мелким почерком.       Юла понимала далеко не все, особенно когда Панн начал перекривлять свою, эм-м, пусть будет подругу, но примерно осознавала причину, по какой он такой злой. Не, ну если бы она сказала кому-то из своих корешей, мол, не влезай, а то убьет, а он бы влез и чуть не помер, то она бы точно так же себя вела. От этой мысли, что они двое так похожи, ей стало реально смешно и пришлось прикусить язык, чтобы не засмеяться, только вот Панн явно ее мысли прочитал, но ограничился не пиздюлями за то, что сравнила себя и его, а еще одной кривой усмешкой.       - Ладно, зато узнали, кто тебя, вернее твоего достопочтенного хер-знает-сколько-раз-прадедушку проклял, за что именно и как с этим бороться. – Судя по тому, каким тоном и с каким выражением лица он это произнес, новое знание Панну не понравилось вообще, ни малейшей капли. – Ты что-то слышала про Войну Божьего Гнева? Мне тут успели рассказать, что проповеди на сию тему часто в храмах читают, в общеобразовательных, сука, целях?       - Ну, чего-то слышала, но не сказать, что прямо много, босота больше Лортану молится, а у того ни жрецов, ни храмов, вернее, храмы, гутярят, есть-таки, только в них попасть просто так и забесплатно нихера не выйдет. – Юла оказалась в большом недоумении, потому что вопрос прямо вообще не в тему оказался, но не ответить кому-то вроде Панна, мягко говоря, чревато смертельными пиздюлями. – На обычные проповеди мы почти не таскались, только когда кормили бесплатно и то, лучше все же самим поискать чего, а то заставят отрабатывать, а храму не откажешь. А че? В смысле, к чему?       - Да как сказать тебе, Юла? Тут все сложно, но эти вопросы определенно с причиной нашей встречи связаны. – В руке Панна из ниоткуда появилась запотевшая стеклянная бутыль, из какой он налил в бокал ей, а сам отпил из горла. – Расскажу-ка я тебе историю про одного выдающегося мага, антитеиста и, прости мне мою нецензурную брань, ебыря-террориста...       Как оказалось, храмовые проповеди тоже нужно иногда слушать чуть внимательнее, чем пытаясь поспать незаметненько – так она хотя бы одну часть рассказа знала бы, ту, какую гутарят жрецы, замалчивая правду. Ну, тут ничего странного, любой ночной на допросе себя выгородит и вообще самой невинностью, благородной и непонятой, выставит, особенно если второй свидетель уже давно речное дно изучать пошел. Если верить господину Панну, какой обе стороны рассказа слышал, то жил когда-то хуеву тучу лет тому назад один магик, да был он такой магик, что всем магикам магик. Уж на что нынче магики смотрят на Юлу, словно на говно, но тот же Панн мог смотреть как на говно на этих магиков, тогда как Рейстар Отступник смотрел как на говно вообще на всех, даже на небеса. Последнее буквально, ибо, став большим бугром и отстроив себе хоромы охеренные, он залупился на храмы, - чего себе даже совсем конченные быки не позволяли, - прямым жестом, от ладони и до локтя, указывая этим храмам на выход из его земли, а если точнее, то вообще нахуй.       Никаких храмов, никаких проповедей, никаких вам, суки, подаяний и особого отношения к жрецам, каких стража на воротах вообще не проверяет, а то не дай Боги, найдут чего. Вообще ничего, пойдите нахуй с вашими предъявами – ход смелый, резкий, дерзкий и охуенно тупой. Это как будто один из малых бугров, построив свою банду и передавив конкурентов, возьмет, да и скажет Ночному Хозяину, мол, вали-ка с моей улицы и квартала, ага. Для храмов и небес весь мир, он как город, а отдельное королевство, аки квартал, тогда как город хорошо если улочкой будет. Какой нормальный Хозяин вообще потерпит, чтобы ему кто-то там посмел пиздеть за власть в отдельном квартале-то? Да, был тот Рейстар Дерзкий охуенно резким и лютым мужиком, с таким даже небесам ссоры искать не хотелось, вот они и попробовали рамсы расплести по-людски, без крови. Но то ли гонору у Рейстара было за десятерых, то ли чем-то его небеса так обидели, что он ту обиду затаил на всю жизнь, да только маршрут нахуй никак не поменялся.       Небеса наезда не поняли, да и послали нахуй сами, привычно решив задавить мелкого глиномеса, незнамо кем себя возомнившего, да только обломались – Рейстар утер с губ кровавую юшку, выплюнул зубы, ну, не буквально, это Юла себе для красного словца представила, а потом начал сам хуячить в ответ. Ответка показала небесам, что небеса могут быть, сука, очень маленькими – на том месте, где эти авторитеты выясняли, кто глиномес, а кто ровный мужик, сейчас охуеть какая здоровенная пустыня, в какой никто не живет почти, а забредшие еще хера с два выберутся. И все равно Дерзкий выстоял, даже не сильно побитым оказался, хоть его «квартал» был выжжен ко всем хуям, да только ж и небесные бугры остались ни с чем – нет квартала, нет борделей, нет лавочников, только пепел, дым, да недобитки выковыривают монетки из горелых развалин. Одни убытки, короче, сплошное наебалово, а не дела денежные.       Тут бы авторитеты уже и придержали дверцу-то, сдали бы назад, но очень уж много они пиздюлей получили, пусть не лично, но своими жрецами, быками, шнырями и под ними ходящим людом. Тут уже поздно было назад шагать, нужно было давить до упора, вот они и надавали – как пять лет назад с Гермесом Фляжкой. Тот тоже был суров, рубакой был умелым, народ под собой собрал из бывших наемников, силой его нихуя не сдернешь, вот его и траванули, высрал все кишки. Говорили, мол, с толчка сняли одну только пустую кожу да кости поутру, а все потроха в говне плавали, не поскупились на дорогую отраву магическую. Рейстара не травили, а прокляли, он и сдох, правда, перед тем, как поплыл сомов кормить, бахнул магией своей на всю ширь души, так бахнул, что парочка имен небесных нынче нахуй забыты, не осталось тех, кто им бы молитвы пел.       Все беды Юлы в том, что наложенное на дерзкого бугра всех магиков древних лет проклятие на нем одном не остановилось – у Рейстара оставалась его крепость, укрепленная и замагиченная настолько, что ее даже небесные авторитеты не расковыряли толком. Хер ли им убивать косячника, если у него толпа прихлебателей есть, какие себе крепость-башню, - как городская, только в дохуя раз суровее, - присвоят и продолжат жопы из окон показывать? Заявить себя бугром той башни могли только его детишки, внуки да другие спиногрызы, родня ему по крови. Вот по крови это проклятие и пошло, да так пошло, что до сих пор ходит. Казалось бы, за ту тучу лет, - Юла и вообразить себе такое число могла с огромным трудом, а ведь грамоте кое-как обучена, - все родные и ближние, и дальние должны сто раз по сто сдохнуть, ан-нет, нихуя, а все по одной просто причине.       Рейстар, прозванный небесными авторитетами Отступником, был ебливым кобелем настолько, что рядом с ним даже Бананн Мудищев из банды Хорька покажется храмовой девкой, из тех, что обет обходиться без хуя давали и реально его соблюдают. У него было очень, очень, очень много детей, внуков, правнуков и все такое, настолько много, что проклятие, какое давило в первую очередь самых сильных магиков, тупо не успевало справляться с целями. А они еще и спастись пытались, да сами в процессе плодились, да не про всех жрецы знали, чтобы добить вручную. Так что и сейчас ходят по миру дядьки да тетки, какие к третьему десятку уже давно в могиле лежат, но все еще считаются потомками того самого магика всех магиков. Простого человека, без дара колдовать, проклятие и убивает подольше, но стоит хотя бы попробовать дар в себе разжечь или с ним родиться, так за пару зим помрешь в муках, как почти сдохла Юла.       - Вот же ж бляди... – Только и сказала она, полнясь каким-то хмельным и обиженным гневом, гневом за себя, нихуя про древность седую не знающую, но вынужденную дохнуть только потому, что не поделившие кошельки авторитеты решили кончить одного беспредельщика. – А я еще деньгу в храм заносила... Нахуй эти небеса и храмы их туда же! Да чтоб вас, суки, разъеба...       - Учитывая твое проклятие и родство, эти слова звучат особенно иронично. – Перебивает ее длинную и очень подробную матерную тираду, от какой Шмоль Травяной бы прослезился от умиления, закончивший свой рассказ Панн, чем напоминает ей, где она вообще находится-то. – Нет-нет, ты не стесняйся, продолжай, я пару оборотов себе запомню, на случай важных переговоров.       Юле уже продолжать не хочется, ей уже ничего не хочется, только лечь и поплакать немного о своей судьбе, ибо лечения от ее проклятия просто нет – если за столько лет столько народу, включая того самого магика магиков и бугра бугров подохло, то куда ей дергаться. Увы, но плакать она разучилась еще во младенчестве, когда стало очевидно, что слезы не помогают, а часто только делают хуже. То ли накал чувств, то ли просто перегорела, но на Панна, сидящего в кресле напротив, развалившегося в нем подобно упахавшемуся за день грузчику в порту, она посмотрела без привычного страха. Узнав о том, что она обречена на гарантированно плохую, скверную участь, она будто немножко уже умерла, как минимум умер ее страх. Страх перед смертью, страх перед кровохлебкой, перед Панном, перед всем миром – хуле бояться, если худшее уже произошло.       Она прекрасно помнила, как исказилось лицо этой, когда на языке у той оказалась только капелька крови Юлы, как почернели ее вены, как та стала блевать потоком разъедающей каменный пол кроваво-черной жижи. Честно говоря, она думала, что там ее и убьют, но нет, просто отодвинули в уголок, пока Панн держал шипящую и стонущую кровососку светящимися руками за горло, еще несколько призрачных рук засунув той прямо в тело, будто вытаскивая оттуда что-то. И, судя по тому, как матерился и морщился, ему тоже было нихуя не приятно. Она еще запомнила, как тот порадовался, что убедил эту не пускать кровь слишком глубоко и как притащила незнакомая, но тоже бледная и красноглазая тетка здоровенный железный котел, в какой эта и стала блевать дрянью, пока ее уносили куда-то за дверь. А у бедной Юлы это говно вместо крови – если столь страшную и могучую кровохлебку от пары капелек едва не наизнанку вывернуло, то чего уж ей-то осталось?       - Что тебе от меня нужно, Панн? – Говорит она, сама пугаясь своих слов и своей наглости. – Я... просто скажи, а. Пожалуйста. Я сделаю, честно, просто нахуй эти игры. Если убить или еще как, то хотя бы быстро, а? Я уже устала, сука, просто устала от всего этого.       - Что нужно... Что мне от тебя нужно я уже сказал – как минимум практика в том, чтобы снимать проклятия высшего класса, божественные чудеса рассеивать. – Он, казалось, ее наглости просто не замечает, катая в руках какой-то камушек, постоянно меняющий цвет. – Вопрос в том, что нужно тебе и что вообще делать с тобой. Меня, вон, Сильвия, как только говорить смогла, полчаса чуть ли не в истерике убеждала тебя обрюхатить, оградить дитя твое от проклятия, что на порядки проще, чем напрямую тебя лечить, а после вырастить себе ключ к Черной Башне. Да-да, ты верно поняла – тебе подобные вполне могут войти в пустые хоромы и присвоить их. Ну, или ваши дети, если суметь их от проклятия уберечь.       Юла даже не пугается, слишком уже пуганная, да и выражение лица у Панна сейчас было не тем, какое бывает у рассказывающего о твоей судьбе быка, уже наготовившего не то ножи с гвоздями, не то муди доставшего. Умом она понимала, что именно ей говорят, но осознавать этого не получалось – где она, а где магики, могучие и страшные, где дворцы и башни, к каким ей стража даже подойти не позволит, не то что внутрь пустить. Да и ноги раздвинуть, если это позволит хоть немного пожить, особенно хорошо пожить, она не так уж против. То есть, она-то против, но кто же ее спрашивать будет, а если не спрашивают, то нужно постараться хотя бы обойтись без сломанных зубов или порванного в поперек лона, как это бывает со строптивыми. Хотя уж что-что, а сделать ее на все готовой магик такой силы точно сможет, и гвоздь к глазу подносить не придется, угрожая ослепить.       - Вот только я в гробу видал такие приколы, честное слово. – Продолжает тем временем магик, взмахом руки заставляя разноцветный камушек исчезнуть из ладони, просто испариться без следа. – Да, как сказал бы один мудак на любимом книжном форуме, такая башенка – это прямо идеальная сычевальна для настоящего битарда, только форчана не хватает, но, блядь, я и сам такую себе смогу добыть. Или построить. Или в ту же самую влезу и силком контуры на себя перепишу. Тебе я предложу иное, даже в двух вариантах.       Юла предположить пока что могла только те два варианта, где либо делаешь, как скажут, либо сразу же очень жалеешь о том, что не сделала, но перебивать не стала. В доброту магика не верилось, но хотелось рассчитывать на нечто получше, чем роль жертвы разводчиков – тех быков, какие похищают или выкупают одаренных селянок, деревенских знахарок и прочих слабосильных магиков, а потом пытаются разводить одаренных детишек, как заводчик коней породистых или псин. Так-то их и вешают, и кишки мерять заставляют, но все равно деньгу им таскают многие. Это ж, считай, возможность одаренного холопа воспитать с пеленок, неважно для какой цели! Торгаши, благородные, гильдии, просто отдельные магики – такой товарец всем нужен, никто не побрезгует.       - Вариант первый – я лечу тебе проклятие. Не знаю как, не знаю, насколько надежно, но я уже сейчас могу не позволить тебе просто помереть еще хотя бы пяток годиков, а то и больше. Причем это будут нормальные пять лет, а не сплошное мучение. – Юла привычно не поверила в слишком хорошую сказочку, но виду не подала. – Причина все в той же практике, я от твоего лечения узнаю и выучу немало, такой уж я талантливый. Вариант второй – я беру тебя в ученицы и напарницы, продолжая пытаться спасти от проклятия. Разумеется, ты принесешь все соответствующие клятвы, уберегая меня от кидалова, а я сделаю все возможное, чтобы ты сама смогла обрести силу достаточную, дабы войти в принадлежащую тебе по крови Башню. Ну и меня пустить пожить, там, гостевые апартаменты и запасную лабораторию выделив. Обязанностей больше, рисков тоже, да и высока вероятность, что за тобой будут охотиться не только как за ключиком к Великой Пустыне, но и все те, кто хочет всякого странного еще и от меня. Примерно вот так как-то.       Юла не выдержала, просто не смогла держать постную и благодарную рожу, да и не верила она в то, что сумеет эту сволочь обмануть. В иной раз она бы молчала, глотала бы слова, но сейчас, уже слишком многое пережив, ей просто не хватало того страха, какой привычно заменяет уличной шпане осторожность, того понимания, где и когда следить за помелом, а то вырвут по самую задницу. Раскрывая рот, она уже понимала, что не удержится, что за слова ответит, но молчать все равно не молчала, ненавидела подобные заходы, будто приезжую дурочку облапошивают, будто за дурочку ее и держат, за тупую и ни демона в жизни не видавшую сучку, какая все еще в детские сказочки верит.       - Ты хоть сам себя слышишь, добренький благодетель, блядь? – Она скалит зубы, подбирая под себя ноги и обнимая колени, в любую секунду ожидая сброшенных масок и удара, боли, угроз, того что и должно быть здесь и сейчас за ее отказ. – Я в эту хуету должна верить, да? Типа пришел добренький магик, пожалел меня всю, да давай помогать. И в ученицы, и богатства, и башню какую-то говеную! Сука ты страшная, урод блядь, я же не шестилетка, нахуй! Просто скажи, блядь, че тебе от меня надо, хуле я тебе сделаю, сука, я уже в твоем, блядь, ошейнике! Только не вливай мне в уши говно завместо меда, лады, я таких как ты, выблядок богатенький, повидала знаешь сколько? Я твое говно лживое насквозь ви... жу... у... у... у...       В голову ее словно набилась теплая шерсть, будто кошку гладишь, только от этого все слова на какие-то пару вдохов просто забылись, а раздраженно скрививший рожу Панн что-то сказал, взмахнул рукой и ее мысли вернулись обратно. Только уже совсем другими. Следующий час Юла валяется в его ногах, умоляя сделать с ней все, что он хотел бы: обрюхатить и зарезать, просто зарезать, снять с нее кожу, продать демонам, людоловам, сдать в бордель подешевле, просто забить палками, приказать убить себя каким-то особым образом. Она унижается, целует пол и ковры, по каким он ходил, молит, молит и скулит, как собака побитая, лишь бы ей просто отдали любой приказ. И при этом почти кончает от счастья, чувствует себя лучше, чем ей когда-либо было перепихнуться или пальцами натереть, эти вдохи мольбы были лучше вообще всего на свете.       А потом ее отпустило, потом она осознала, что именно творила, говорила и делала, резко схватываясь с пола, падая на проскользившем ковре, отползая подальше, уже не пытаясь встать на ноги, тяжело и загнано дыша. Горло саднит, она почти без перерыва молила и хрипела то, что ей в голову и уши насрали, во рту сухо, как поутру после попойки, руки и ноги не держат, словно их сковала слабость, в груди бьется частой дрожью, грозя из грудь ту разорвать изнутри. А все так же сидящий и смотрящий на нее равнодушным взглядом Панн теперь куда сильнее похож на ту жуть в лохмотьях, на пришедшего ночью гостя и страшного козла, чем на человека, хотя вроде никаких прозрачных рук из него не растет.       - Значит так, дорогуша. Я примерно понимаю ход твоих мыслей, и это единственная причина, по какой я вообще такой снисходительный сейчас. – Не слова, а как ножи, будто они в голове буквами вырезаются, а не звучат в ушах. – Все твои обвинения кучки говна не стоят ровно потому, что я могу взять от тебя все, мгновенно, сразу, без разговоров, просто потому, что хочу. Добренький господин... во многом ты права, ибо легко быть добрым, если тебе это мало чего стоит. Я тот еще везучий ублюдок, не ценю многое из того, что имею, но, знаешь, не тебе меня в этом обвинять. Я, как начал свой путь к вершинам магического искусства, изначально захотел повести себя по-людски. Предлагать там, где можно приказывать, покупать или обменивать там, где можно взять силой, просить там, где имею право требовать. Мне такая доброта не столь уж многого стоит, потому и цена ей невелика. Тебе же я предложил ровно то, что предложил. Ты можешь отказаться, что от одного из вариантов, что от обоих, и тебе за это ничего не будет. Я снова заставлю тебя забыть и выпну к херам. Более того, я все равно продолжу тебя исцелять, просто ты об этом знать не будешь. Потому что могу. Потому что хочу.       На несколько вдохов Юлу словно накрывает волной, только теперь не переделывающую мысли в башке, а будто бы показывающую краешек того, о чем думает и как понимает мир ее собеседник. Корк Багор захотел однажды сапоги с ног Чамга, ее кореша и одного из немногих, кому она спину доверяла, такому же из босяков вышедшему шпаненку. Чамг не захотел отдавать честно сворованное, за что был избит, а потом ему сломали руки и ноги – это не обязательно было, хоть и не имел права шпаненок старшине возражать, но и не такой у него косяк был страшный. Но суке Багору захотелось покуражиться, вот он и поломал ее дружка, а там уже Чамг через две седмицы во сне откинулся, последние дни только хрипеть и будучи в силах. Юле запомнилось это брошенное мимоходом «захотелось», когда Багор перед Травушкой отчитался. Имел право. Имел возможность. Имел силу. И захотел. И сделал.       До тяжело дышащей и глотающей гнев Юлы понемногу доходило, что и этому вот тоже захотелось – просто желание он выбрал другое. От этого было одновременно обидно и еще сильнее злость снедала, когда она понимала, что этот вот урод действительно оказался лучше нее. Она ведь тогда промолчала, не посмела, не решилась, не захотела, она зассала, а ее кореш умер. Мир не без добрых людей, только добрые они для своих, для друзей и родичей, а не для Юлы. Так всегда было, так она привыкла, так она не стеснялась пользоваться моментом, если какой лавочник или иной говноед решал побыть добреньким. Сделать добро не для кого-то, а для себя, чтобы почувствовать себя чуть лучше, показать всем вокруг, что вот он, такой вот, жалеет побирушку на паперти или чистящего обувь босяка возле таверны.       Такая доброта – слабость, такую доброту не показывать нужно, а плевать в нее, и она плевала, нужно было пользоваться доверчивым лопухом и Юла пользовалась. Старалась не думать, старалась не задавать себе вопросы и не показывать слабости, а сама, коль делала добро, кидала его концы в речной поток, делала для себя, а не для кого-то... как тогда, когда увидела замерзающего и не имеющего куда пойти побирушку, у какого чаша подаяний оказалась действительно настолько пуста, что он рискнул оставаться на улице после заката, что для их братии смерть или оковы людоловов. Как парой мигов позже вернул ей часть здоровья тот, кто прятался в тех лохмотьях, прятался там весь день. Прятался, а у половины квартала прошли хронические болячки, одна из девок Зумана встала на ноги после того, как ей ножом брюхо пьяный клиент пробил, у Сошки Дячиной дочки сын, больным родившийся, на ноги встал... Потому что какой-то, сука, сильный дохуя магик решил сделать добро и утопить его на дне речном.       - Извини. – Процедила она сквозь зубы, буквально выдавливая из себя эти слова, а покидали глотку они так тяжело именно потому, что искренними были, а не слезными мольбами перед поймавшей тебя на горячем стражей. – Помело не удержала. Я знала. Про тех, исцеленных. Потом сопоставила. Не поверила.       - Бывает. – Просто пожимает он плечами, а до Юлы доходит, что он на этом весь спор исчерпал. – Я не люблю чужое внимание. Не считаю необходимым жизнь свою класть, чтобы другим хорошо было. Но, если есть время и возможность, я стараюсь помочь хорошему человеку... или не человеку, тут не принципиально. Просто... просто, ну, почему бы и нет? Именно так мы с тобой встретились, вот и все. А сейчас решай давай, что ты делать будешь, а то я спать хочу, аж глаза слипаются.       Юла молчит, думает и впервые за все шестнадцать зим своей не слишком приятной жизни ощущает, что она застыла на очень важном перекрестке, что вот сейчас от ее выбора зависит многое. Она привыкла не верить, привыкла обманывать сама, но именно сейчас она впервые с самого детства доверилась кому-то еще, доверилась так, как не верила раньше никому. Быть может, это и глупость, но, кроме выбора верить или нет, у нее и так уже ничего не оставалось, даже собственной жизни, что утекала меж пальцев песком и пылью.       - Ладно, я, это, короче, готова учиться. – Приступ косноязычия приходит охуенно не ко времени, заставляя Юлу даже немного покраснеть. – Только я читаю плохо. И пишу с ошибками. И не надо так смотреть – у нас в бригаде из дюжины человек читают двое, я и старший. И я читаю лучше!       - Ничего, еще научишься, выбора у тебя нет. – С этими словами Панн встает на ноги и протягивает ей руку. – Пошли заключать договор, напарница, блин. Слишком много у меня тайн, чтобы оставлять их вообще не прикрытыми.       - Уж чего мне не говорили, но помело я держу всегда и болтушкой не слыла... – Юла возражает очень вяло, вспоминая то, как ее «поучил» тот, кого она обидела по дурости, прекрасно понимая, что спроси ее в таком состоянии хоть о чем-то, так она рассказала бы даже то, про что давно уже позабыть успела. – Но да, понимаю. Травушка со своих тоже берет клятву, у него какой-то охуенный амулет есть, на него только крови накапать нужно.       Прежде чем начать приносить обещания, Панн, словно забыв о том, что ему спать хотелось, весьма долго и подробно расписывал то, что будет заверять и закреплять это обещание. Причем описывал простыми и понятными словами, четко очерчивая то, что она будет обязана делать и что делать будет совсем не обязана. Хуже всего то, что он не принимал в качестве ответа просто кивка или унылого «угу», требуя от нее именно понимать, а не соглашаться. Юла и не сопротивлялась особо, все же интересно, да и знания, особенно о магии, особенно о том, как дела заверяют большие бугры, нихуя не лишние. К моменту, когда они все же перешли к самой магии, она уже давно бы уснула, не сунь ей в лицо какую-то дымящуюся колбочку, от какой волосы стали дыбом на всем теле сразу, включая брови, а усталость убежала в ужасе, оставив после себя подергивание века и уголка губ.       И они стали в круг, начали шагать вдоль этого круга – шаг, и слово, в каком вмещались часы их разговоров и объяснений, еще шаг, и приходило знание, что подтверждало уже сказанное и связывало их обоих этим обещанием, шаг, и они оба словно оказались перед глазами кого-то третьего, будто двух бугров посетил авторитет вообще из соседнего города, чисто заверить рамсы, чтобы без гнилой попытки слиться в речку вместо выполнения заверенного. Юла даже не особо испугалась, просто не успела, настолько все это быстро произошло. Да и сам Панн, стоит признать, ее прикрывал – она ощущала это, всем телом и чем-то еще, вне этого тела, ощущала, как холодное и смертельное внимание непонятной стремной хуйни, какое могло ее и убить или в слюни пускающую дурочку обратить, натыкается на стену воли еще одной стремной хуйни. Ну, если так можно вообще говорить про своего как бы не то учителя, не то бугра, не то все же товарища, хотя какая она ему в жопу товарищ? Уличные крысы с драконами не дружат, драконам на крыс невероятно похую. Юла никогда не видела дракона вживую, только на оборванной и чуть подмытой картинке из книжки какой-то, но была четко уверена в том, что драконы крысам не товарищи. И все же верить хотелось, да и приятно было оттого, что с ней говорили и вели себя пусть не как с равной, но и не как с говном.       - Ладно, клятвы мы заверили, а теперь самое главное: будем делать из тебя мага. – Вернув ее в красиво обставленные хоромы, он уселся на то самое кресло, выхлестав полграфина воды, а после указал на нее, недоумевающую и точно не такого резкого перехода ожидавшую, пальцем. – Сейчас просто внутренне согласись, а потом не вставай, тебя накроет и можешь упасть.       Юла еще только открывала рот, когда сказанное Панном и вправду случилось, она даже охуеть не успела, лишь моргнула, инстинктивно принимая то, что ее коснулось. А потом перед глазами вспыхнуло и ее действительно накрыло, накрыло чистым знанием, какое собиралось в ее башке в картинки, в буквы, какие было невозможно легко читать просто потому, что она изначально знала, что именно этими буквами написано. Пиздец был на уровне худших пиздецов ее жизни, куда входили все три встречи с ее благодетелем, если подумать. Кое-как сосредоточившись на самой себе, она принялась понимать то, что ей отдавалось, собирая эти картинки-буквы в привычные ей вещи.       

ИДЕТ ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ СИСТЕМНЫХ МОЩНОСТЕЙ

      

СМЕНА МОДУЛЯ ОБРАЗОВ ДЛЯ УЛУЧШЕНИЯ ПОНИМАНИЯ

      

НА ТЕБЯ ПЫРЯТ БОГИ ПАХАНОВ И ПАХАНЫ БОГОВ

      

ЖДИ И НЕ УССЫСЬ В УЖАСЕ

      

СМОТРИМ КТО ТЫ ПО ЖИЗНИ И ПО МАСТИ

      

ОЦЕНИВАЕМ ДЕЛИШКИ И КОСЯКИ

      

ШЛЕМ МАЛЯВУ БУГРАМ И АВТОРИТЕТАМ

      

ЛЕПИМ О ТЕБЕ ВСЮ ШНЯГУ И ГОДНОТУ

      

НЕ ССЫ И ЖДИ

      

УЖЕ ПОЧТИ ВСЕ

      

ЛАБАЕМ СЛОВЕЧКИ И БУКВЫ

      

НАБЛАТЫКИВАЕМ БОЛТАТЬ ПО ПОНЯТИЯМ

      

ЗАВЕРШЕНИЕ НАСТРОЙКИ ЛИНГВИСТИЧЕСКОГО МОДУЛЯ

      

ОЖИДАЙТЕ

      

ОБРАБОТКА ЗАВЕРШЕНА: ПРОСЬБА ОЗНАКОМИТЬСЯ СО СТАТУСОМ

      Юла не сразу осознала, что сидит в кресле и пищит аки мышь, изо всех сил сжимая побелевшими руками подлокотники кресла, едва не срывая дорогую ткань. Слова и образы в голове сложились в нормальное понимание, она теперь реально знала каждое из этих слов и вообще, словно бы за несколько минут узнала кучу нового – не было ни малейшего сомнения в том, что она теперь сможет если не писать бегло, то уж читать точно станет не хуже какого книжника или чернильной души из магистрата. Прикрыв глаза, словно тысячу раз так делала, она сосредотачивается на себе самой и видит то, как видят ее те, кто вот этой всей херней ее одарили.       Имя: Юла, потомок Рейстара Отступника       Уровень: 3       Класс: Дитя улиц       Характеристики: (свободных: 0)       Таланты (свободные): 0              Телесность: 1       Сенсивность: 1       Мощь: 1       Контроль: 1       Исток: 1       Дух: 2       Сопротивление: 1              Поглощенные знания: устная и письменная речь: Вольные Города (ДАР); базовые навыки криминальной деятельности; базовые основы управления и контроля внутренних энергий (ФРАГМЕНТАРНО);       Малые знания: ничтожный контроль расстояний (ФРАГМЕНТАРНО)       Обретенные свойства: малая урожденная пространственная позиционика; наследственное Проклятие Черной Крови [РАСКРЫТЬ ЭФФЕКТЫ]       Системные модификаторы: нет       Особое: разовое предложение сброса уровней и выбора базового класса для дальнейшего развития (фрагментарные знания будут повышены до минимальной планки: базовых основ).       Озадаченная и, если честно, изрядно шокированная Юла, только благодаря загодя посещенному охуеть какому чистому толчку не испортившая обивку шикарного кресла, недоуменно трясла головой, пытаясь прогнать наваждение, хотя умом уже понимала, что никакое это не наваждение. Из странного состояния ее вывел голос Панна, который звучно зевнул и, с трудом выдавливая слова, прервал ее панические попытки собрать свою реальность заново.       - Ладно, вижу у тебя там возможность пересоздать персонажа и выбрать нормальный класс? – Она тут же сосредотачивается на упомянутой части букво-картинок. – Предлагаю нам с тобой решить, кем ты быть хочешь и как развивать себя станешь. Давай выбирать?       - Ага, давай.       

***

      Есть разные типы скуки и скучать тоже можно по-разному: очень много значит, скучаешь ты в ожидании смертного приговора, сидя в яме и умирая от голода и жажды, или изволишь маяться бездельем, сидя в собственном шатре, на горе подушек и в окружении верной свиты да прислуги. Вроде бы и там скука, и там скука, но слишком уж много оттенков и нюансов в этих двух скучающих состояниях. Вот и Сингха, дочь Маеды, дочери Маэдры, четко улавливала эту разницу – одно дело скучать в компании болтливой подружки из союзной отцовскому дому семьи, какая своей болтовней изведет и самого терпеливого. Совсем другое дело скучать в ее же компании, когда ты сумела понять, что уже не совсем подружка не особо-то ненавязчиво пытается вызнать у тебя подробности последнего визита давних партнеров торгового дома де Ломер в кабинет ее почтенного отца, мол, не обронил ли уважаемый Урваг парочку слов-замечаний, не упоминал ли чего-то этакого. К счастью, бывшей подружке, одной из очень многих бывших подруг, хватило ума и чести не пытаться, скажем, подмешать в напитки чего-то для развязки языка.       К подружки, разумеется, счастью.       Сингха уже давно научилась не показывать лицом, что она думает о подобных поступках, когда за словами и улыбками прячут презрение в адрес метиски-почти-дикарки и лицемерное ханжество, давно научилась вычеркивать немногочисленных подруг из оных подруг. Они с Гаратеей не поссорятся, она не выскажет ей своих мыслей, что копит под сердцем, рядом с собственным дыханием. Сингха давно уже выросла, давно перестала удивляться чужой низости или подлости, давно выучила, что для детей богатых и знатных родителей здесь, в Морграфе, подобные попытки выведать что-то важное даже оскорблением не считаются. Будь они сейчас на приеме, на званом ужине или просто встреться случайно, Сингха бы и проблемы не увидела бы – семья важна, важны слова старших и если отец али мать попросили разговорить знакомую, то чего бы не попытаться.       Но ее пригласили в дом, ее не спросили напрямую и вели себя с ней не как с подругой, но как с очередным партнером-контрагентом, пытались воспользоваться ее непривычкой и неумением лавировать в потоке слов. Многие такое пытались, многие не замечали, что она, несмотря на странную манеру речи и то и дело вставляемые степного наречия слова, прекрасно умеет такие вещи в чужих речах и поведении замечать. Многие не понимали, что она умела держать в ушах и теле своем нужных хао, какие подскажут, увидят, раскроют чужой обман и их тайные помыслы, скрываемые за улыбкой. Многие не понимали, с чего Сингха вообще может вот так вот вдруг охладеть к, казалось бы, нормальным отношениям между друзьями... среди каких только она и пыталась дружить.       Гаратея еще долго держалась, явно не хотела терять возможность примазаться к компании любимой дочки Урвага де Ломер, как и к славе ее почтенной матушки, с какой даже сам герцог Аугустус говорит лишь предельно уважительно и вежливо. Сингхе не привыкать переводить подобные знакомства в нечто более пресное и сухое, как стертое в порошок мясо, какое берут с собой в поход дальний, когда нужно скакать на коне долгие дни и недели, без возможности закупиться – да, пресно, да, не особо вкусно, но нужно. Вот и ей будет нужно продолжать общаться с Гаратеей, не обижать дочку весьма полезного для отца и даже для матери человека, да только той тени доверия и расслабленности, с какой они общались эти три с половиной месяца, уже и нет. Жаль, очень жаль, Сигнха почти поверила, что маленькая змейка ядовитая будет умнее, ведь сумели же Парвиса и Катрина остаться с ней подругами, четко и честно разделяющими личное и родовое, долг и попытку дружбы.       Не сложилось, отчего юной, но уже очень умелой хао-сеа, что в будущем станет могучей хао-сеахар было грустно и немножко одиноко.       А потом Гаратея вдруг застыла на полуслове, вытягивая длинное гласное «о-о-о-о-о-о», а следом уронила голову на прикрытую довольно тесным и облегающим платьем небольшую, но упругую грудь, да и уснула. Напрягшаяся Сингха, чьи хао не заметили ни атаки, ни хоть какого-либо иного воздействия, отметила, как уснули стоя или сидя собравшиеся в своем уголке прислужники и охрана, как ее, так и Гаратеи. Успевшая испугаться, она быстро расслабилась, когда поняла, что только одному существу во всей яви хватило бы наглости и гонору вот так вот появиться для разговора, причем без предупреждения. Чтобы отвлечь ее хао-каш и хао-рамал, усыпить всех вокруг, но при этом не тронуть ее саму.       - Приветствую тебя, Панн. – Говорит она, чуть склонив голову в искреннем и неподдельном уважении, улыбаясь улыбкой куда более настоящей, чем улыбалась той же Гаратее. – Я рада встрече с тобой. Я волновалась.       Он появился в ее взоре неспешно и плавно, выплывая из глубины тонкого мира, проявляя себя подобно иному хао, появился призрачным обликом, в каком видны очертания человека, какого так легко перепутать с иным хао-мараш. Он пришел, как и в прошлый раз, без тела, лишь своим духом, сумев с презрительной легкостью обойти как защиту поместья де Пламар, так и внимание служащих ее очагу и роду хао, какие должны были предупредить Сигнху о попытке подобраться через лахао-намар, через тонкий мир, высокие сферы или просто мир духов, зависит от того, где и как это место называют. На этот раз его облик быстро становится почти человеческим, она даже черты лица различает, хоть и не слишком четко, но уж увидеть в этих чертах недоумения ее второго взора точно хватило.       - И тебе привет, бед... кхм, Сингха. – Она даже удивилась, причем только приятно, тому, что он, наверное, впервые за все то время, что они знают друг друга, сдержал злое слово, пусть даже и полностью ею заслуженное. – А чего волновалась-то?       Сингха улыбнулась и почти засмеялась, столько было в этих словах недоумения, но и смутилась не меньше, что не удивительно: в общении с Панном она всегда вспоминала свои ошибки и то, как за них платил по счетам ее знакомый и спаситель, отчего каждый раз становилось мучительно стыдно. Особенно за то, что она позволила себе сделать тогда, перед самым возращением из извечно влажных и полных дикой магии древесных лабиринтов далекого юга. И пусть ее простили, пусть она тогда себя не контролировала и была коварно очарована, лишена воли и самостоятельного выбора, но все равно снедала ее вина. В первую очередь за то, что позволила захлестнуть свой разум и анахао-лаш арканом змеиного взгляда, про опасность какого прекрасно знала, но забыла, за то, что стала, хоть и невольно, той, что предала чужое доверие и доброту.       - Вести из Дантмарка. Они пришли сюда вместе с водой речной. И сама река тоже принесла эхо битвы. – Она пожимает плечами и пытается сказать так, чтобы не сказать напрямую то, что и так очевидно, но не должно быть растрепано болтливыми языками. – Мать уже спрашивали. Очень много спрашивали. И многие. Несложно понять, кто вступил в тот бой. С уркашам-хан, порождениями страстей, жаждущими собрать свой урожай, забрать наши анахао-зан. Запеленать в аркан и отнять. Отнять все. Твой дар, дар твоей илаш-хао-тар. Все еще со мной. Но я рада подтвердить. Что ты цел.       Казалось, она давно избавилась от косноязычия, но теперь, теперь она была готова проклясть себя за то, что позабросила занятия с ритором, умельцем красиво говорить, ибо чувствовала себя непередаваемо глупо. И глупой. А еще зардевшейся, вспыхнувшей аки кострище, в какое масла подлили. Что удивило ее куда сильнее, так это отсутствие возмущения и обвинений со стороны Панна, ей даже начало казаться, что он сам испытывает неловкость, будто не решается что-то сказать. Мысленно она уже давно решила, что она постарается дать ему все, чего бы он не попросил – а то, как он не находит слов вполне объяснимо тем, что он желает озвучить просьбу. Только мучительно не умеет именно просить, а не требовать, чем так сильно напоминал ей саму себя, что даже тянуло улыбнуться.       - Да уж, ты права. Там были демоны. Блядские суко-ското-мрази. – В его ругательствах скрыта искренность, а еще вспыхнувшая снова злость, а за ней какие-то непонятные эмоции, каких он словно бы намеренно не пытался скрыть, пытался не скрывать его за пеленой своего анахао-кан, какое у него могло принимать совершенно любую форму, хоть человека, хоть зверя, хоть комка клешней и щупалец. – Знатно та тварь меня подловила, да. Ты во время того разговора помогла. Почти. Блядь. Короче, я ебал аккуратно эту тему подводить. Ладно, ты только не нервничай.       Сингха занервничала.       - И не волнуйся. – Добавляет он после небольшой паузы.       Сингха заволновалась.       - Тут, это, в общем, так сложилось, что я на какой-то момент частично попал под влияние блядовой твари. Мне удалось сорваться и знатно ухерачить по ней всем имеющимся арсеналом, но... – Такие признания точно не добавят спокойствия и Сингха, хоть и считала совершенно смешным и нелепым сам факт того, что на Панна, однозначно выдумывающего сейчас какие-то глупости, каких быть просто не может, набросили аркан умов и мыслей. – Архх! Ладно, пойдем более прямым путем. Сингха, пожалуйста, вспомни как показала мне свою сладкую кончающую киску. Только не разнеси тут все, ладно, а то половина города сбежится. И это... короче, прошу прощения за вину перед тобой. Вот. Блядь.       Сингха сначала не могла понять, к чему ведет Панн, но стоило ей услышать его слова, как все встало на свои места – память о той встрече не забылась, она все прекрасно помнила, просто воспринимала абсолютной нормой, не удивлялась и не задумывалась. Странно плывущие образы держащего связь ураш-нахао-лар Панна, какой вдруг заплетающимися образами-словами сказал те слова про груди селянок, что явно не подпадало под любые понятия нормальности. Страшная и очевидная догадка Сингхи, какая до последнего не могла поверить в то, что вот именно он, столь опытный, сильный, опасный и умелый взял и оказался жертвой любовного аркана, отчего она промедлила, не стала пытаться силком вывести его из безволия, а лишь намекнула. И пришедшая в голову идея, такая очевидная и верная: коль он думает о грудях селянок, какими смутили и убедили покориться его волю, то нужно показать нечто столь же постыдное, дать уцепиться в иное вместо имеющегося.       Сингха прекрасно помнила, как из ее ханаал буквально дождем излилось наслаждение, как она стала довольной и послушной, как ее попросили не думать о том, что случилось и не видеть очевидного, а она тут же эту просьбу выполнила. И все это время выполняла, не вспоминая об увиденном и не видя в нем проблемы, причины для тревог, аж покуда не услышала из его уст эти слова и не поняла, что именно с ней произошло и по какой причине. В груди стало жарко и она едва успела подавить смущение силком, волей загоняя свое анахао-лаш в узду своей воли. Но все равно не сдержала какой-то кашляющий не то смех, не то всхлип:       - Теперь-то ты понял, каково было мне, Панн? – Она не может не видеть в этом иронии, насмешки хао, ведь их ситуация словно зеркалом отражала два случая невольного предательства. – И ты хотя бы не попытался меня притащить той уркашам-хан, что влезла в твою голову. Я же...       - Еще как понимаю! – Перебивает ее Панн, не дает договорить, а мир вокруг будто задрожал от его безадресного гнева, лишь с огромным трудом тот гнев не вышел за пределы оградивших эту комнатку для ее с подругой беседы незримых преград. – Ты даже не представляешь, как мне сейчас стыдно. Блядь. Вот просто блядь! Особенно стыдно, когда вспоминаешь собственные мысли и то, как их перекорежило! Сука инфернальная! Пиздец! Пизде-е-е-е-ец! В общем, признаю свою вину и, если что, готов внести за нее виру. Вроде так у вас в степи традиции сложи...       В этот раз перебивает его Сингха, перебивает веселым, звонким и таким счастливым смехом, что образ-присутствие ее спасителя задрожал и почти пропал, когда вотчина хао потащила принадлежащую ему часть обратно. Сингха смеется под недоумение и непонимание его, а от этого непонимания и недоумения ей только веселее становится, только смешнее, только сильнее ее это забавляет. Юная наследница рода могучих степных хао-сеахар была в настолько хорошем настроении, что источала почти ощутимые, особенно в духовном восприятии флюиды счастья. Лишь немного отсмеявшись, прикрывая рот рукою, чтобы не поднимать еще больше шума, отдышавшись и вернув себе способность говорить, она посмотрела в глаза присутствию Панна, и заговорила уже спокойно и серьезно.       - Я рада, что ты сбросил аркан. Со своих чувств. Искренне счастлива, что ты жив. И цел. Раз мы вообще говорим сейчас. – Ей трудно высказаться в первую очередь потому, что она хочет не слова сказать, но донести свое мнение, волей своего анахао-лаш передавая искренность своих слов и смыслов. – Я счастлива что ты жив. И мне стыдно. Но я счастлива и потому, что ты тоже. Ты тоже меня оплел арканом. Заставил забыть. Заставил брызнуть ручьем и дождем. Заставил не думать и верить. Как когда-то я. Тебя. Перед тобой нет вины. Ты сумел справиться сам. Сумел изгнать и убить тех уркашам-хан. Я не приму никакой виры. Не приму извинений. Не от того, кто спас. Кто не отвернулся. Не от того, кто простил меня тогда. Это низко, наверное. Но я рада, что тебя оплели арканом. Что ты тоже оплел меня. Против своей воли. Мне теперь легче. Я не чувствую такой вины. Груза предательства. Отпусти и забудь, Панн.       Он смотрит на нее неотрывно, она чувствует его волю и внимание, открываясь ему и показывая свою честность, свои чувства, сложное их переплетение, в каком, однако, нет места лжи и обману. Панн и сам засмеялся, только не счастливо, а устало и чуть горько. Сигнха же просто ждала, давая ему время осознать и принять ее слова, а еще немного обижаясь на него, даже сильно обижаясь – за то, что он вообще предложил виру. Он! Ей! После всего того, что уже было! Кем она была бы, кем стала бы, посмей таить жажду мести, посмей взять ту виру так, будто его деяния не искупили вообще все, что он мог сделать, любые ошибки и любые подлости.       - Кхм, ладно. Раз ты действительно не злишься и не стремишься меня убить или хотя бы оторвать мне все выступающие части, то перейдем ко второму пункту нашей встречи. – Вот таким, бесцеремонным и ядовито-острым на язык, он ей был приятным намного больше, чем давящимся грузом вины, какую он сам себе же и провозгласил. – Это к теме нашей прошлой встречи. Я был бы не против поговорить с твоей мамашей на тему взаимного сотрудничества. О моем существовании сейчас и так практически пол мира знает, от агентов всяких в Дантмарке цены на сдачу жилья скоро вверх поползут. Кхм, это я о чем? Я, если ты не против, сейчас сниму часть запретов на молчание, а ты, от моего имени, передашь послание почтенным Маеге и Урвагу де Ломер... только ты учти, что им тоже придется пообещать молчание, да и проблем от знакомства со мной может быть даже больше, чем пользы.       Все это Сингха, сотни раз обдумывающая то, что ее семья может Панну предложить и что потребовать взамен, прекрасно понимала. И столь же прекрасно понимала, что ей придется многими тайнами поделиться, а еще пройти через очи всех хао-панат белого шатра ее дома, подтверждая честность Панна и ясность собственного ума. Потому что они оба понимали: скрыть наличие у нее Скрижали не выйдет, не при длительном сотрудничестве, а сам Панн едва ли решится позволить ей раскрывать эту тайну, не позаботившись о том, что мать и отец не решат продать эту тайну, вместо того, чтобы выбрать союз. Сингха любила своих родителей, не посмела бы пойти против их воли, а потому была готова сделать все возможное, чтобы обе стороны грядущего договора остались довольны и ей не пришлось выбирать кого предать. Чтобы ей вообще не пришлось предавать, никого и никогда.       Больше никогда.       

***

      - Выпей, дочь. – Слова матери доносятся словно сквозь воду, глаза слезятся, а голова не болит даже, а гудит, как осиное гнездо, разворошенное неосторожным шагом. – И дыши, дыши, как я тебя учила.       Разум все еще ищет сам себя в пелене жужжащего бездумья, но вбитые, порою буквально, розгами, навыки перехватывают поводья ее тела. Вдох, втянуть в грудь наполненный силой и оттенками ветров воздух, выдохнуть уже пустой, повторить, пропитать анахао-лаш свободной силой, напоить его каплями дыхания. Это – основа основ, с этого ее учили чувствовать свой дар, с этого она сделала первый шаг на пути к могуществу и знанию. Основа помогает, гудение уходит и возвращает мысли, мысли приносят память, память дает ответы, ответы складываются в события, а потом застонавшая Сингха принимает сидячее положение, убирая со лба и лица холодный и пахнущий полынью компресс. Перед глазами, не привыкшими к свету, все плывет, слезы текут еще более сильным потоком, но она уже утирает лицо сухой тряпицей, потом умывает его из поднесенного к рукам кувшина с чистой водой, а потом окончательно счищает с себя остатки полыни мягким полотенцем.       Неприятные ощущения во всем теле по-прежнему неприятны, но в душе у Сингхи все поет от радости – если ее привели в сознание именно так, самым обычным образом, то ничего крамольного в ее разуме матушка не нашла. Проверять ее память и анахао-лаш Маега взялась всерьез, она не допустила бы ошибок или послаблений, а значит не было и причин для тревоги. В действиях и словах Панна юная хао-сеа не сомневалась, но приятно убедиться в том, что твое доверие и расположение именно твое, а не вызвано искусственно, коварным шепотом чужого внушения. Мать учила свою дочку и наследницу без всяческой жалости, как бабушка учила саму мать, - впрочем, она и внучке дать урок-другой рада была, как выпадала возможность проведать Морграф, - потому Сингха отлично знала, что такое аркан на разум и на чувства, знала, что чаще всего захлестнутая ими «строптивая кобылка» и не поймет, что она уже себе не принадлежит.       - Приходи в себя, Сингха. – Мать ласково гладит ее по волосам, улыбаясь уже не тревожной и чуть натянутой улыбкой, с какой погружая ее разум в сон, а искренне и даже довольно. – Я и отец будем ждать тебя в малом зале тайн. Не торопись, дождись и восстановись. Нам много нужно обсудить... и только это тебя спасает от розог!       Сингха настолько устала, что не устрашилась даже, а лишь кивнула, усевшись на мягком лежаке и складывая тело в снах-шал, принимаясь наполнять себя силой уже активнее, полнее, возвращая не просто сознание, но полную подвижность всем членам. После такой медитации, когда сила бурлит в теле особыми потоками, скованными в нужный ритм, она и без вселенного в ноги хао может обогнать иного коня. Ну, если на короткой дистанции, а сам конь не сильно уж хороший, так, серединка. Про себя Сингха все-таки выдохнула с облегчением, ибо Панн не солгал – то, как она смогла воспринимать постыдное воспоминание о том разговоре в лавке дорогих одеяний, не мешало дару его илаш-хао-тар искажать правду для всех остальных. Ее мать не могла не видеть то, что с ней тогда было, но, как ранее сама Сингха, воспринимала это полной нормой и не видела ничего странного. Обманывать мать не хотелось, но не хотелось и срывать возможность столь удобной для всех сделки – девушка могла в любой миг просто пожелать, и пелена правильности слетела бы с матери, а то и сразу со всех вообще. Панн даже не подумал, она в том была уверена, о том, чтобы попросить ее скрыть столь постыдную для них обоих ситуацию, считая самоочевидным, что скрывать она ничего не будет.       Она же его ожидания обманула и промолчала – мать и так слишком многое подозревает, слишком красиво выглядит эта ситуация, так красиво, как не бывает без очень большой чаши яда в той красоте спрятанной. Узнай она о том, что Панн побывал под арканом, да еще и таким скверным, что посмел в таком состоянии повлиять на Сингху, так вместо союза быть если не вражде, то уж точно недоверию. По этой же причине она не сняла вторую пелену, какая касалась того, что скрижаль называла «жетоном Сладких Ступней». Опасалась, не хотела проверять, не хотела выяснять, не хотела верить или не верить – слишком удобно, слишком сильный козырь. Лишь прикажи своей дочери, крови от крови своей, а после пришедший на разговор с хао-сеахар наивный юнец, младше даже самой Сингхи, станет очень отзывчивым и послушным, станет тем, кем прикажет по приказу матери Сингха. Слишком большой соблазн давала эта илаш-хао-тар, Сингха не хотела знать, выберет ли мать честь, выберет ли благодарность.       Зато вот саму ситуацию, в какой ее околдовала своими глазами та змеюка предательская, малкаш ук латтат ее и ее предков, теперь, когда воля закрывающего ту часть ее жизни хао-ламир больше не довлеет над Сингхой, ее мать прекрасно увидела. Ничего хорошего она от этого не ждала, но как-то уже поздновато ее за ту ошибку пороть, особенно прямо перед важным разговором, а там матушка и пережжет свой гнев. Маега, дочь Маэдры, дочери Сидханы была в гневе страшна подобно степному урагану, но успокаивалась она тоже быстро, особенно если злилась в адрес своих близких. Ничего, отец ее, бывало, и сильнее злил. Наверно. Вот и она справится, переждет гнев матери и сумеет как-то выплутаться. Наверно.       К моменту, когда Сингха вошла в малый зал тайн, - отец все норовил его называть изолированным переговорным кабинетом, но матушка, как та, кто эти стены тайными делал волей своих хао-мунал и хао-ламир, категорически не привечала конфедератского термина, - там уже шел жаркий и бурный спор. На столе, рядом с парой бутылок вина, тарелкой резанных засахаренных фруктов и сыра, а также отцовской трубкой, какую он курил лишь в дни наибольшего напряжения, - мать не любила запаха табачного дыма, - лежали несколько исписанных каллиграфическим почерком листов. Писала их лично Сингха, перенося на бумагу то, о чем она договорилась с Панном. Во многом он был согласен даже на куда большее, чем она смела бы просить, но иные его требования являлись слишком уж неудобными, отчего ей приходилось убеждать хао-серан в том, что здесь лучше поискать путь попроще. Или посложнее, но устраивающий обе стороны – иначе родители ее просто не поверили бы в правдивость предложений ее спасителя, ибо так не бывает.       - А, Сингха, золотце мое, охотница за цветами. – От этого комментария ее, и без того напряженную, пронзило от головы до ног острой иглой желания выйти за дверь, а после убежать куда-то далеко, может в степь, а может и в Дантмарк, надеясь, что Панн не прогонит. – Мы с тобой еще поговорим на эту тему, да. Даже я знаю о том, почему нельзя смотреть змеиному народу в глаза лишний раз, особенно без амулетов. Кхм. Но сейчас мы эту тему опустим. Опустим, дорогая, хотя бы ненадолго.       Мать только раздраженно сверкнула золотом глаз, в каких вспыхнул вертикальный зрачок единившегося с ней хао, а после кивнула, жестом указав Сингхе сесть в уголке стола. Она и села, поближе к тарелке со сладостями, ведь перед проверкой есть было нельзя, а сама она успела проголодаться. В себя она приходила долго, еще некоторое время не решалась прийти в зал, так что времени с начала беседы прошло немало и спор уже шел не по первому обороту колеса. Комментировать девушке было нечего, вот она и предпочитала молчать, благо пришла в зал она как раз под самый конец очередного оборота.       - Он не может быть кем-то из твоих недругов? Раз кем-то из друзей точно не является, ибо ты их всех знаешь? – Спрашивает отец, глядя в кристалл, что записывает память и мысли, видя там ее и Панна бой против живущего в озере чудовища. – Я, конечно, видел те куски, какие ты показывала, но мало ли. Нечто похожее призывал, как ты рассказывала, тот же, как его, Тихий Барабан?       - Неслышный Бубен, Акштар Неслышный Бубен. – Отвечает, словно выплевывает, ее мать, называя имя того, кто когда-то зарезал на алтаре брата ее бабушки. – Я знаю своих союзников и добрых знакомых, Урваг. Но врагов я знаю и того лучше! И я говорила именно о похожести, о хао, что управляет костями и проклинает через них! Похожий, не такой же! Я знаю этого ублюдка! Его присутствие, его хао, его суть! Нет, назвавшийся Панном точно не из их рода. Тем более, что он звал ветер и молнию! Ни один из этих Хао к Акштару не приблизится иначе, чем для атаки. Уж о том мать моя позаботилась.       Сингха, про себя добавила, что не особо-то этот старый хао-серан, еще при ее бабушке молодости стариком бывший, гонится за ветром и покоряющими шторма хао, он слишком с могилами и прахом мертвецов сроднился, сроднился с костями и надгробиями. Потому и живет столько времени, потому и ищет, все время ищет юных учеников и учениц, каких учит на совесть и делится многими секретами, да только никогда они свое обучение не завершают. И все время сменяются новыми. Про этого выродка Сингха тоже рассказала Панну, честно предупредив, что за дружбу с ней, он сразу же станет врагом любому его другу, на что Панн только молча кивнул и уточнил, мол, чего ее матушка отдаст за его помощь в отправке такого вот индивида на суд предков. Сингха, какая в своих записях это предложение, как одно из возможных условий торга и договора, указала, вполне допускала мысль, что за такой подарок если не мать, то бабушка была бы готова вообще на все, кроме прямого предательства интересов рода и дома.       - Но тогда кто он? Откуда взялся, любимая? – Трет лицо ладонями Урваг, забивая в трубку очередную порцию табака, пока призванный матерью хао ест высыпанный на ковер пепел и собирающийся под потолком дым. – Уже понятно, что не сидел он в том котле с червями, а обретался в Дантмарке, благо я прочел пару писем, а еще парочку написал, есть у меня знакомцы среди Дантрелей. В Дантмарке он был, а не в той дыре, куда занесло нашу дочку. Урх, Сингха, я сейчас не в ярости только потому, что в ужасе! Я безмерно твоего благодетеля уважаю уже за то, что он сам в обморок не упал от вида той дряни червивой, а уж за то, что тебя вытащил... Он, кстати, не проявлял ли интереса союз между нами углубить?       - Отец! – Возмущенно и смущенно вскинулась Сингха, едва не подавившись курагой.       - Урваг! – Столь же возмущенно вскинулась мать, какая не сосватала бы ее и королю эльфийскому, не взгляни она на него предварительно очами родового хао, что совместимость крови и дара умеет видеть. – Мы договаривались! Нет, я не против, совсем не против. Такой калым-хан-шат, каким есть плащ с его плеча... То каким риском он Сингху спас. Откуда спас! Это... не знаю. Если его кровь хотя бы не ослабит род. То я согласна. Но только лишь увидев его. Лично. Своими очами.       Про себя Сингха вздыхает... она тоже не против, конечно же не из большой любви, но из благодарности и симпатии так уж точно. Да и сила, какую он даст роду ее – куда там заносчивому Нертму! Даже без совсем подходящей крови, одной только Скрижалью, он даст столько силы ей самой, что сомнения матери смешны. Вот только Панн явно не делал поползновений, она четко видела, осознавала, что в этом плане ему не интересна, он видит в ней сестру по дару, видит в ней проблему и головную боль, а не страсть и любовь своей жизни. Конечно, она совсем не против это мнение изменить, бывали в истории их рода случаи, когда добиваться чьего-то сердца приходилось одной из степных шаманок, а не избранному мужу. Вот только самые нечестные способы она против Панна не применит и матери постарается не позволить... не говоря уж о том, что Панн ведь приворот-то увидит и сорвет. А сама соблазнять и совращать она просто, ну, не умеет. Панн, правда, тоже не далеко от нее ушел, - она с трудом давит довольную улыбку, вспоминая его смущение, когда он признавался ей в невольном предательстве, - он даже моложе нее и совсем не так опытен, как ему хотелось бы казаться.       Сингха не знала.       Сингха не понимала.       Сингха запуталась.       И потому Сингха ждала развития событий, в той привычной для юных и не очень образчиков романтической нерешительности надеясь, что все как-то само собой сложится, разрешится и получится, разумеется, исключительно в радостную картину сложившись. Бывает такое удачное стечение обстоятельств не слишком-то часто, но бывает же! Особенно если ему помогать случиться и самой, посильно и непосильно.       - Да не может он быть хоть кем-то. Из тех, о ком мне ведомо. – Маега выглядит даже более усталой, чем ее любимый муж, ибо она еще и проверку разума, тела и анахао-лаш Сингхи проводила, а после, не отдохнув даже, пошла на этот разговор. – Иные хао. Иные трюки. Иное все! И кем-то новым он тоже быть не может! Не рождаются хао-серан из пустоты небес звездных. Их рождают. Их учат. Их воспитывают! И здесь видна работа! Видна кровь, что гуще смолы! Его свита! То, как он ведет бой! Этому годами учат, этому не найти учителей, потому что учат лишь своих детей! Это усваивают в боях. В дуэлях! В войнах!       - Если он появился из ниоткуда, как ты говоришь, то может ли он быть, ну, тем самым, кого ищут? – Урваг спрашивает вроде бы и спокойно, но внутренне он напряжен до предела, это даже Сингха видит, ей даже особый взор не нужен. – Безмерно могучий, незнакомые тебе духи, появился внезапно и мы с тобой, всех магистров мира если не поименно знающие, то наслышанные, не можем понять, кто он вообще такой.       Сингха с трудом подавляет смех, но все равно не до конца и потому на ее смешок реакция идет мгновенная – два обвиняющих и требовательных взора, каким как-то сложно отказать. Ну, если бы мать и так не проверила эту ее часть памяти, несколько раз. Сингха с трудом помнила, о чем ее расспрашивали в трансе, но общие моменты трудно пропустить. Она лишь качает головой, а мигом позже точно так же качает и мать, первой понимая все то, что хочет молвить дочь, но не находит слов.       - Исключено. Я проверила. Хорошо проверила. – Маега лжет, потому что проверила она не просто хорошо, а настолько хорошо, что от подобной паранойи любой тайный стражник бы прослезился несколько раз к ряду. – Да и сам он... не подходит. Я видела слепок дара его, прозванного Мастером. Довольно неточный, примерный. Без отблесков памяти ветров и небес. Но тот кто угодно есть, но не хао-сера-хан, не хао-серан, не говорящий вообще. Маг, чародей пути каменных городов. Перепутать никак не выйдет.       Молодая шаманка только кивает на каждое слово, потому что правда ведь, хотя она сама, особенно познакомившись с образами-памятью о Скрижали, думала совсем иначе. В ее оправдание, если мать узнала бы о Скрижали, то тоже думала бы точно то же самое. Сингха бы и рассказала, но очень опасалась того, что чужая тайна утечет за пределы ее семьи – мать и отец могли решить не связываться вообще, просто отдав эту тайну кому-то еще. Она сомневалась, она не верила, она не хотела верить, но, если отец и мать устрашатся, если не рискнуть поверить самим... проще дождаться приношения взаимных обещаний, а там Панн и сам расскажет, в той тайне смысла никакого нет.       - Меня в его предложении смущает любовь к конспирации и желание нашего молчания в первую очередь. – Снова выдыхающий кольцами сизого дыма Урваг задумчиво листает те записи, какие Сингха передала своему дому и роду. – От таких перестраховок иной тихушник Аугустуса запить решит, а уж молчание... Ему же плевать на сделку, если учитывать переданное. Выйдет – хорошо. Не выйдет – так не беда, считайте все мои вложения подарком. Объяснимо, спорить не стану, подобный ему одаренный где угодно поддержу сыщет, если только не у старых врагов. Но вот заверение тайны наших переговоров – он, кажется, готов маленькое состояние потратить на то, чтобы обеспечить молчание наше, молчание даже о самом факте своего существования. Сколько ты говорила, он бы потратил на призыв того хао, какой сделку заверит?       Мать встала с кресла и прошлась, меряя комнату шагами, словно заново оценивая вопрос и ища в своих ответах ошибки. Ища и не находя таковых, потому что их и не было – своей матери дочь смогла передать образы того, каким был призываемый для заверения хао-ламир. Настолько сильный, что даже думать страшно, даже ее роду, всем им троим, матери, ей, и бабушке, подобного не призвать, если не потратить на заключение сделки и поиск подходящего хао лет так десять, но, вероятно, куда больше. И этого же духа Панн собирался призвать для разговора с матерью и отцом – неважно какой будет итог, даже если не удастся договориться вовсе. Это было даже не расточительством, а чем-то еще большим, словно расточительность, но возведенная в абсолют и ставшая гранью силы какого-то из хао-тхаш.       - Я за год столько не всегда истрачу. – Выдает Маега еще довольно скромную оценку. – И это тоже мне не нравится. Не нравится вести встречу в глуши. И без верных людей рядом.       - Но тебе то люди и не нужны, не так ли? – Осторожно и ласково говорит отец, приобняв матушку, какая позволяет себя успокоить, принимает объятия и поглаживание тяжелой отцовской ладони по волосам цвета ночи. – Он не против, даже отдельно это подчеркнул – зови хоть все свои боевые контракты. Да и людей взять можно, просто придется оставить их вдали, чтобы не видели и не слышали, но добежать могли за два десятка ударов сердца, особенно под зельями. А еще есть клятвенники, мои личные. Думаю, за утроенное полугодовое жалование, выданное одним днем, они согласятся потом расстаться с воспоминаниями. А мы их увешаем амулетами, как девиц на выданье, я возьму из арсенала боевые жезлы. Реликвию Хранителя прихватим, чтобы обезопасить переговоры. И, самое главное, любимая, мы туда не сунемся лично, пока не проверим все частым гребнем – будет хоть намек на засаду или что-то в этом роде, и там не будет нас.       Девушка невольно отвела взгляд, ибо когда ее отец и мать вот так вот нежности разводили, она невольно чувствовала себя лишней, словно подглядывает за чем-то очень-очень искренним и не предназначенным для иных очей. Они оба нечасто позволяли себе показать слабость перед кем угодно, даже перед ней. Особенно мать, особенно после всего пережитого ее дочерью – она всегда старалась быть сильной, быть сильнее всего мира в глазах Сингхи и потому тяжело было видеть неуверенность в ее очах.       - Это я должна тебя уговаривать, Урваг. – Все же говорит она, с легкой горечью добавляя нотку вины и в произнесенные, и в не сказанные вслух слова. – Такой шанс, такая выгода. И все это... Мне ведь ведомы и честь, и благодарность! Приди он пред ворота моего дома и постучись в них, я бы стала рядом с ним, даже гонись за ним половина степи! Половина мира! Но эти тайны, это все... Я чувствую, что запутываюсь в этих сетях.       - Ну, мне тоже такой зять пригодился бы. – Отец подмигнул опять возмущенно засопевшей Сингхе, но тут же стал серьезен. – А еще я тоже благодарен ему. За спасенную дочь. Это достойно легкого кредита доверия. Или даже не легкого. Может быть, он имеет все причины опасаться врагов. Уже ясно, что он хочет себя скрыть. Что же, если за этим его желанием нет никакого дерьма в нашу сторону, то я только рад помочь буду. А если зло все же есть, то узнать об этом наверняка мы просто обязаны.       Отец говорит спокойно, уверенно и правильно, с ним легко согласиться просто потому, что говорит он те слова, какие и мать, и дочь, думают. А еще у отца очень трезвый, как он сам говорит, или циничный, как говорит мать, взгляд на жизнь и людей. Окажется ее спаситель просто сильным магом, по какой-то причине не желающим показываться на глаза миру – прекрасно, можно и нужно помочь, отблагодарить за сделанное. И, конечно же, поиметь выгоду со своей помощи, причем даже взаимную выгоду, что со стороны второго человека в торговом доме де Ломер было образцом благородства и человеколюбия. А окажется Панн просто еще одним ублюдком, желающим, как сказал бы ее дядюшка, «провести агрессивную торговую политику в их адрес или же просто наебать и выебать», так об этом тоже нужно знать наверняка, чтобы никаких потом недопониманий. Привычная рутина жизни представителя Торгового Дома, могучего и богатого, но набравшего слишком много богатых и могучих врагов и союзников, из каких многие хуже врагов.       Сама Сингха в Панне не сомневалась, прекрасно понимала, что они ему нужны именно для того, что он ей и сообщил, что предложил – те, кто помогут выйти в большой мир и встроиться в этот мир так, чтобы за ним не стали бегать даже более активно, чем за прозвавшим себя Мастером. И в этом она ему с готовностью поможет, а в том, что согласятся и мать с отцом, она тоже не имеет сомнений. Слишком это выгодно сразу всем сторонам, а если она и усвоила что-то из торговой мудрости отца своего, так это простую истину – когда взаимная выгода связывает разумных, то связь эта куда прочнее любых клятв верности, любой дружбы, семейных связей или храмовых обетов.       

***

      Смертельно опасная, властная и влиятельная Ночная Хозяйка всего срединного Морграфа, доверенная агентесса тайной стражи Леса, владелица лучшего в городе борделя, то есть, «Порочной Розы», как и большей части иных приличных заведений подобного толка в черте города, а также просто очень выдающаяся личность занималась в своем кабинете сущим непотребством. Нет, так-то она в этих стенах часто-часто непотребными делами занималась – сказывалось положение и специфика занятий почтенной Анриеты. Доводилось ей заниматься в своем кабинете непристойностями исключительно интимными и пошлыми, особенно в компании своей верной помощницы, Лады. Владелица Розы ценила красоту во всех формах и не делала особых различий между женщинами и мужчинами, если те удовлетворяли ее представлениям о красоте.       Ох уж эта милая и верная Лада, невысокая сероглазая шатенка с удивительно пухлыми и всегда окрашенными в алый цвет губами, милым носиком и длинными ресницами, почти всегда делающая доклады одетой исключительно в сандалии да ювелирные украшения, выставляя напоказ огромную, особенно на фоне невысокого роста, грудь, изрядно увеличенную алхимией! Стройная, изящная, всегда ухоженная и готовая прийти на помощь своей госпоже – неудивительно, что Анриета ею пользовалась не только как крайне компетентным администратором и личным порученцем, но и для снятия стресса. Потому сам факт интимной близости между этими двумя, да за закрытыми дверями личного кабинета кватеронки с четвертью эльфийской крови, ничуть не удивлял – такие вещи за этой дверью регулярно происходили. Нет-нет, сущее непотребство выражалось совсем не в этом, хотя природу имело несомненно пошлую, развратную и преисполненную наслаждения.       Все дело в том, что не Анриета сидела в любимом кресле, широко раздвинув длинные ноги, позволяя помощнице страстно и искусно отлизывать ей щель, доводя начальницу до финиша. Это Лада сидела в том самом кресле, развалившись в нем в полной расслабленности, потягивая дорогое вино из бокала, а на коленях между ее ног стояла Анриета. Она же уткнулась лицом в текущее соками лоно и выбритую на лобке указывающую вниз стрелку, изо всех сил стараясь принести как можно больше наслаждения своей любовнице. Лада же лишь улыбалась, ласково и нежно гладя свою начальницу по длинным черным волосам, то отпуская хватку, то сильнее вжимая ту в жаждущую ласки промежность. И ни начальница, ни подчиненная, не замечали в своих действиях ничегошеньки необычного, странного, тревожащего или опасного, словно каждый раз именно так они и проводили время за закрытыми дверями.       Сеанс отлизывания сменился страстными поцелуями, с какими Ночная Хозяйка покрывала ступни служанки касаниями губ, следом Лада лениво перегнулась на столе, позволив Анриете вылизать ягодицы и пахнущую травами и медом попку, предварительно промытую, благо уж в борделе все необходимые средства имелись с запасом. Затем верная служанка пожелала сесть на лицо уставшей и довольной госпожи, на что та только посильнее раскрыла ротик и заработала язычком в ускоренном темпе. В общем, сущее непотребство, учитывая положение и власть первой и второй из любовниц, только не было никого, кто мог бы на это указать – закрытая и качественно зачарованная дверь, да полностью экранированное и регулярно проверяемое помещение как ни как. Сами же женщины считали происходящее абсолютной нормой и ничего плохого не видели, как не видели и несколько иных деталей, даже более тревожных, чем внезапно поменявшиеся вкусы и роли в постели.       Не видели прекрасную незнакомку, лет двадцати на вид, пышущую страстью и красотой, невинной и порочной одновременно, красотой, какую не портили ни торчащие из пшеничного цвета шевелюры рожки на голове, ни тонкий и хлесткий бесшерстый хвостик с утолщением в форме сердечка на конце, ни невозможно чарующие глаза с крутящимися по часовой стрелке зрачками в форме крестов. Не видели, как она методично и спокойно взламывает весьма качественную защиту на полках, тайниках и хранилищах, читая документацию, тайную переписку, порою вовсе восстанавливая оную переписку или разговоры по амулету из пустоты, проматывая информационное поле, просеивая его частым гребнем. Она уже получила свою порцию ласк от губ что Ночной Хозяйки, что от ее помощницы, что еще нескольких обитательниц Порочной Розы. Да и не за губками и язычком дерзкой потаскухи она сюда пришла, хотя их тоже получила, совсем не за ними одними. Как и не за перепиской и тайнами эльфийской разведки – это тоже была побочная цель, приятный бонус к уже полученным итогам.       Закончив обыск, она проводит закрепление внушений, очень сложного и крайне скрытного комплекса таковых, какой раньше она бы готовила долгие месяцы, а провернуть его, не оставив следов инфернального присутствия, не смогла бы вовсе. Не просто скрыть, а именно не оставить вовсе, даже ищи их верховный жрец почти в упор. Благодаря этому внушению, Анриета время от времени будет оказываться в полностью подчиненной роли одной из своих помощниц, причем с разными сценариями и контурами активаторов. Некоторые из внушений копировали бы то, что происходит сейчас, когда ни жертва, ни госпожа не осознают неправильности, когда им кажется нормой то, что нормой не является. Иные провоцировали у местных шлюх приступ властности, какую они проявляли бы в адрес своей хозяйки, а та, словно по волшебству какому, не могла бы собраться с силами и возразить. Часть из сценариев забывалась сразу по завершению, часть будет казаться снами, часть останется запомненными, постоянно напоминая о себе, но считаясь просто моментом слабости, постыдной и сладкой в постыдности своей ошибкой, из-за какой Анриета позволила себя поиметь.       Понемногу внушения будут разворачиваться, наслаиваться и оказывать все большее влияние на жертву, пока она сама, искренне, уже без подталкивания не станет шлюхой собственных шлюх. Исключительно в интимном и развратном смысле – в остальном она все еще будет владелицей Розы, все еще останется смертоносной Ночной Хозяйкой, чрезвычайно компетентным администратором и успешным агентом Леса. Казалось бы, это все просто какая-то шутка, не несущая никакой пользы, не дающая ей ничего, кроме потерь времени и риска оказаться раскрытой, но это только казалось. Закончившая свои дела демоница получала указания и награды не от этих смертных, чьи души она, увы, не могла ни опорочить, ни забрать себе, несмотря на все свои желания. Нет, награда, настоящие сокровища, каким нельзя было подобрать никаких аналогов, она возьмет от дара Той, что в милости своей воздвигла над ней Свою власть и покровительство.       Что ей эти души, если она получает куда больше, уже получила и получит еще?       Мелькали перед глазами образы, складываясь в строчки и письмена, какие были понятны и незнакомы одновременно, подтверждалось завершение ее задачи, выдавалась награда. Полтора десятка сильных душ на выбор, каждая из каких соответствовала какому-то адепту магии из высшего эшелона, великому воину, выдающемуся ремесленнику, старшему жрецу или еще кому-то похожему. Тройка выбираемых душ воистину выдающихся, каждая из каких могла быть приравнена мастеру магии, высшему жрецу, особи королевской или герцогской крови, выдающемуся полководцу или еще кому-то сравнимому. И целых два «жетона мета-воздействия», на пять зарядов каждый, от осознания силы которых всегда предельно сдержанной и держащей свой порок в узде демонице возжелалось захохотать и содрогнуться в поглощающем разум оргазме.       Говорят, прекрасная супруга герцога Аугуста считается близкой подругой Королевы Сивилы, не так ли? А что будет, если одна милая и совсем ничего плохого не желающая демоница применит к ней жетон с говорящим названием «Подлость Соблазнительницы»? Ведь одним из пока еще не выполненных, но уже полученных заданий как раз и есть проникновение в дворец правителя Морграфа. И пусть главной целью задачи избран сын Аугуста де Монт Рос, почтенный и такой сладкий Кристиан, как и его вечно живущая любовница с длинными ушками, но ничто не запретит демонице немного расширить свои действия, добавить в них немножко личного. Безвредного, не опасного, не несущего угрозы ни жизням, ни душам, но такого пикантного, такого желанного, такого сладкого и способного всласть же отплатить почтенной Королеве за ее совсем не королевский прием.       Демоница, какая с недавних пор и демоницей-то являлась весьма условно, закончила со своими делами, оставляя за спиной все еще занимающихся любовью госпожу и служанку, становясь прозрачной и зыбкой, как туман. И этот туман просачивается сквозь стены, сквозь камень и чары, сквозь барьеры и замкнутые поля, сквозь фундамент и камни мостовой, утекая под землю, где ему суждено собраться вновь. У этого существа, что само не осознает толком, насколько оно уже поменялось и сколь много в нем поменяется в будущем, впереди было много заданий, много занятий и развлечений, ведь в этом славном вольном городе столько всего интересного, столько интересных личностей, что никак не удержаться от очередной шалости.       

***

      Несть числа шуткам, остротам и скабрезностям про женщин народов тавров, особенно в отношении их выдающихся грудей, какие вполне могут считаться вошедшими если не в легенды, то уж в фольклор точно. Про эти сиськи, дойки, вымя и прочие эпитеты шуточек ходит примерно же столько, сколько и про рост половинчиков, а то и больше. Ну, как же тут не смеяться? Ходячая корова, с дающим молоко выменем, размером с арбуз или вовсе тыковку, да еще и молоко это повышает мужскую силу и, при длительном приеме, наращивает уд мужикам и титьки девкам, которые не тавры. Тут просто не могло обойтись без всех этих высказываний, давно уже забыты те времена, когда сих шуток никто еще не ведал. Много чего забыто или просто опущено, всяким безрогим куда проще думать о смешном, приятном и красивом, старательно не обращая внимания на иные детали, не вписывающиеся в общую картину их примитивного понимания мира.       Например, большая часть шутников не осознает, что вместе с громадными титьками приходят очень крепкие мышцы спины и пресса, чтобы таскать на себе такую тяжесть и не согнуться хуже основы для лука. Или о том, что высокий рост рогатых красавиц — это не только повод называть тех большими мамочками, но еще и огромная масса тела, гармонично распределенная и уходящая в тугие канаты мышц, скрытых под нежной кожей. О том, что развлекающие клиентов в борделях, неважно добровольно или под чарами мозгокрутов, ручные коровки являют собой не такую уж значительную прослойку народа зверолюдов, что пошел от первозданного Рога и Копыта. Что среди таких красавиц бывают и воительницы, такие же высокие, рогатые и грудастые, только при этом способные отнюдь не только внешностью своей орочью ватажницу посрамить. Или двух. Или трех. Или сразу пятерых, часть из которых и не девки вовсе, а мужики.       Про титьки и рога Мгууны многие пошутить пытались, а вот повторить смогли далеко не все – она могла быть очень обманчиво спокойной, но при нужде взрывалась каскадом мгновенных и молниеносных движений, атак и защит, срывалась в ярость, что так подобает дикому буйволу, ярость страшную и неостановимую, особенно если верно ее направить. Направлять ярость и силу Мгууна умела прекрасно, с детства развивая свой не особо и сильный дар, направляя его не наружу, но вовнутрь, усиливая себя, делая тело более быстрым, живучим и стойким. Она могла, при нужде, пробежаться по тоненькому льду, какой и ребенка не выдержит, пробежаться в полных латах и при этом не уйти под воду. Но куда легче ей было вложить всю массу своего тела в одно легчайшее касание, а после еще и увеличить вложенное, ломая кости и пробивая каменные стены, лопая тяжелые латы подобно арбузной корке и ломая щиты словно свежие вафли.       В общем, в среде наемников репутация у Мгууны Железный Сапог сложилась вполне конкретная, превращая ее, не любящую подчиняться или следовать субординации, в очень востребованную наемницу, даром что одиночку. Конечно, не обходилось без того, чтобы походить какое-то время под кем-то или под чьим-то знаменем, не обходилось без того, чтобы ей пытались сделать предложение, от какого не отказываются, если желают жить. Но ее берегли духи предков, воинское искусство собственное и, конечно же, Госпожа Удача, позволяя раз за разом то ускользать, то выживать, то побеждать, то все это вместе. Не могло обойтись и без того, чтобы попытаться весьма смазливую, как и большинство одаренных тавр, воительницу сделать личной грелкой – когда зельем, когда амулетом, когда нанятым магиком-мозгокрутом. Но только вот Мгууна не пила и не ела ничего, не проверив его родовым амулетом на выявление лишнего в еде, питалась из своих запасов, не доверяла никому и не экономила на снаряжении, на какое тратила львиную долю своего оплаченного чужой кровью золота и серебра.       После второго известного обществу и четвертого вообще выблядка, какой пробовал ее заворожить, но вместо этого столкнулся головой с ее сабатоном, количество желающих ее тела заметно снизилось. Сама же она предпочитала не отдаваться, а брать и разрешения обычно не спрашивала. Столь же обычно, выбранные ею не сильно-то и сопротивлялись, если сопротивлялись вообще. А если какой сопляк, год как копье в руки взявший, что-то вякал про оставшуюся в родном селе большую любовь, то всегда помогало поломать тому кость другую и влить в глотку не слишком дорогой эликсир, для твердости уда. В общем, тяжелый был у тавры характер, но свои деньги и приносимые ею проблемы она отрабатывала с головой, а что она там делает с пленными или почему ее саму за пленными посылать не надо, волновало нанимателей не так сильно, как способность проломить любой строй или выбить зачарованную дверь в поместье вместе с кусками стены, какую зачаровали заметно слабее двери.       Так было довольно долго, но случилось с Мгууной то злополучное дельце, после какого все пошло Буйволу под хвост, а ведь она даже особо виноватой себя не чуяла. Ну да, приказали ей постоять в стреме, поглядеть за тем, чтобы остатки баронской дружины не попытались отбить баронских же выблядков – две мелкие девки, только говорить начавшие, да еще юнец безусый, зим так тринадцати. Она прямо сказала, что не берет пленных и не глядит за таковыми, если их живыми брать нужно, но попробуй Жмергу Большому это вякни, он сам кого хочешь вякнет. Мгууна была сильнее одаренного ветерана и не сомневалась, что свалит его в девяти шансах против одного, даже раны не получив. Но за Жмергом была почти полная сотня клинков, а за Мгууной только сама Мгууна. Пришлось смириться, пришлось чуть ли не нянькой поработать, отчего отдельно гнев бешеный разбирал и застилал глаза алым покрывалом. А тут еще и мелкий выблядок баронский, только выкупа для и оставшийся живым, попробовал сбежать, подумав, будто чуткое ухо прикрывшей глаза тавры его шагов не услышит. Она ведь и не спала, никогда она не спит на ратном деле, просто впитывала силу из мира и его изнанки, но выблядок о том не знал.       Она его встретила ленивым взглядом и предложением самому вернуться в клетку, пока она не встала – тот не внял. Она сломала ему ногу – тот закричал, хотя она и требовала от него тишины. Он орал и орали мелкие, каким жратвы никто не давал, потому что обещавший где-то в захваченном замке сыскать кормилицу Жмерг благополучно о своих словах забыл. Она требовала от выблядка заткнуть хлебало и заткнуть своих единокровных телят, иначе она за себя не отвечает, а тот в ответ назвал ее безумной коровой, что хочет заморить его и его сестер голодом, ведь они, дескать, кушать хотят. В весьма простом и не задающемся сложными материями разуме Мгууны не было места компромиссам и жалости, особенно на то оскорбление, какое смывают только кровью и мозгами оскорбившего. Она помнила слова Жмерга и честно предложила выблядку самому язык себе отсечь, она бы приняла виру, она бы оную приняла даже отрежь тот только кончик, в скидку природной хлипкости человеческого теленка. Она даже нож ему кинула, как старшему из имеющихся здесь кровных родичей.       Тот попробовал ее этим же ножом ударить и называл иными, очень нехорошими словами, на чем терпение и готовность прощать у Мгууны закончилось. Она сломала выблядку остальные конечности, сама отрезала язык и залила зельем, исцеляя порезанную пасть. Потом свернула шеи его единокровным телятам, да и сварила ему из них наваристой похлебки, а после в глотку залила, как раньше зелье, обжигая бульоном, накормив, как он и просил. Примерно так она и пояснила аж побелевшему от злобы Жмергу, пока парочка его подручных проявили себя теми еще неженками, наблевав на пол. Жмерг ее не понял, хотя она трижды пыталась пояснить за то, как и какими словами ее и ее предков оскорбили. Жмерг говорил что-то про выкуп и правила войны благородных, о том, что так дела не делаются, а после уже и сам перестал за словами следить. Причем как раз он знал, что говорил, потому как за меч и жезл схватился раньше, чем закончил фразу.       Мгууна наглядно доказала, что не лгали ее чувства, она действительно уложила в землю Большого, даром что у него трое помощников было, но тут выручило то, что магик отрядный, второй, помладше, был слишком занят тем, что блевал желчью от запаха вполне пристойно сваренного мяса. Тавра разделалась с предавшими ее людишками и полуорком, потом прибила двух вбежавших слишком поздно патрульных, прорвалась из взятого на меч замка, да и ушла ковыля не жравши. Какие-то трофеи она взяла с кошелей убитых, но за неполученные кровные было все равно обидно, она ведь хорошо себя при штурме показала, двух магиков и почти десяток защитников сама молотом и щитом размочалила! Такими мыслями мыслила Мгууна, для какой конфликт с наемным знаменем, решившим ее предать и кинуть, был уже исчерпан. Беда ее была в том, что остальные безрогие почему-то не согласись с тем, что ссора закончилась со смертью одной из ссорившихся сторон.       И ладно бы еще крови ее хотели знаменные, без владеющего патентом Большого даже Большими уже не зовущимися. Да, тан их сдох в честном бою, без грязного и подлого, но она могла понять желание отомстить за предводителя. Поняла бы она, пожелай ее крови кровные сваренных выблядков, хотя это было уже гнилым делом – она честно взяла виру за слова малолетнего безрогого, причем самого его еще и пощадила, как старшего и мужчину, чтобы было кому род продолжить. Но ведь нет! Охоту за ней начали, казалось, вообще все, от разъездов стражи, до придорожных татей – причем, она отдельно узнавала и больно спрашивать она умела, награду за нее давал не только проигравший барончик, нет! Казалось половина дворян региона в ту копилку скинулись, даже тот самый выродок, какой Большого и ее саму нанял для своей маленькой благородной частной войны!       Она шла, а за ней следовали, она убивала, а на место убитых приходили новые, она предлагала службу в обмен на покровительство и защиту, а встречала либо попытку атаки, либо такую же попытку обмана и пленения с целью отдачи врагам. В конце концов, когда сдавать начало даже ее крепкое и неустанное обычно тело, когда ее, три недели не заходящую в города и крупные села, начавшую просто убивать всех на пути ради сухарей и вяленного мяса, грязную, немытую и истощенную едва не зарезали два обычных холопа-браконьера, каких она раньше могла полусотню разогнать ни капли своей крови не уронив... тогда Мгууна поняла, что пора как-то это все менять. Вылив последний флакон зелья на оставленные подлыми безрогими селянами раны, а также выпив предпоследний, ощущая, как горит давно не жравшее, но нахлебавшее годовую норму зелий нутро, она немного урвала сна. А проснувшись пошла поглубже в лес, шла долго, путая следы и маскируя их еще не разрядившимися амулетами.       На хижину в лесу, небольшой хутор даже, просто второй и последний дом был однозначно заброшен, она вышла на третий день, уже на последнем издыхании. Она бы могла не дойти, уже валясь с ног от бессилия, но ее нашел тот старик, какой здесь жил вместе с немой и тугодумной внучкой, нашел, довел, отпоил травами и легким наваристым супом. От него она узнала, что людей тут годами не бывает, даже за покупками ходил внук, уходя на неделю, но тот уже пять зим назад ушел с концами, надоело ему сидеть в этой глуши и нянчить слабоумную сестру и понемногу сдающего деда. Покивав согласно, - в ее племени умом скорбных от рождения просто добивали из жалости, дабы только кровь не портить, - она свернула шею и старику, и его внучке, предварительно допросив уже с пристрастием, чтобы точно увериться – а не набрехали ли они ей, уже успев отправить того давно исчезнувшего внука за подмогой. Но нет, не набрехали, старый даже когда она его слабоумную на ремни пускала только молил и плакал, но не сознался в злом и подлом, так что воняющие паленым мясом, говном и кровью тела она даже похоронила по всем обычаям, камнями из печки второй хаты сделав простенький кенотаф. Все же они ей жизнь спасли, а это достойно благодарности и почтения.       Имеющиеся амулеты, как и оставшиеся еще с родного племени обереги позволили замкнуть защитный круг, какой не дал бы найти ее магией – крови она вроде бы нигде не оставляла, специально затирала или заливала зельем, но мало ли, всякое бывает. На подобных весьма специфичных вещах Мгууна не экономила никогда, у нее и до всей этой тупой затеи с предательством Жмерга хватало врагов и тех, кто мог бы наемницу искать с плохими целями. Погреба хаты помогших ей отшельников не ломились, конечно, от изобилия, но жранья там хватало, хоть и овощей да круп преимущественно. Тавры, несмотря на слухи и оскорбительные сравнения их с коровами, мясцо тоже уважали, а без него им было так же херово, как и безрогим. И все же на пару месяцев ей жранья бы хватило, не говоря уж о том, что она и охотничать умела весьма сносно.       Первый месяц, конечно, пришлось туго – она отъедалась и восполняла силы, подчистую сметая запасы мяса и смальца, какие только были. Дальше пошло легче, вернувшее силу и подвижность тело, снова ставший послушным дар и уже имеющиеся навыки, позволили неплохо поохотничать, так что мяса она нажралась вдоволь. Понемногу кончались запасы в погребах, да и дичь ближнюю она уже выбила – старик давно уже только силки ставил, крупную дичь немощное тело не позволяло добывать, да и мелкую тоже, если честно. Еще год-второй и ждала бы его голодная смерть, если раньше бы не помер от возрастных болезней. Восполнившая силы и подлечившая свои раны Мгууна собиралась со дня на день покинуть эту халупу, да и попробовать пройти вдоль диких территорий, не заходя в крупные поселения вообще. Искать ее, конечно, ищут, но не по всей же Конфедерации, верно? В том же Эдорасе с их цеховыми забастовками и магистратскими интригами нужда в добрых клинках никогда не иссякала.       Раньше Мгууна не жаловала долгие контракты, в ходе каких нужно нести тяжесть службы и подчиняться кому угодно, она больше любила быстрые дельца, на одно-два сражения или осаду. Но выбирать не приходилось, а без покровительства одной из сторон вечного конфликта во внутренних стенах Эдораса, ее опять начнут загонять, словно дичь. Дичью она быть не любила, куда сильнее предпочитая самой дичь кушать, а потому примерно наметила маршрут и решила выйти сразу по окончанию очередного дождика, следующим же утром. Кое-как улегшись на постеленном себе лежаке, - в кроватях мелких безрогих она просто не помешалась, - беглая тавра закрыла глаза, погружаясь в глубокий сон. За время своих скитаний она отлично усвоила науку мгновенного засыпания, фактически отдельный волшебный прием, а потому могла высыпаться за пару-тройку часов, куда быстрее восполняя силы. Платой за подобное умение было полное отсутствие снов, что приятных, что кошмарных – невелика цена, тем более что Мгууне никогда особо яркие сны и не снились.       Эта ночь стала исключением – даже в глубоком колодце сна чуткого уха, она осознавала, что спит и видит сон. Ей грезился широкий зеленый луг, укрытый только начавшими расцветать полевыми травами, снились нежные лучи солнышка, почти не раздражающие глаза, снились потоки прохладного ветра, что ласкал ее тело, снились касания стеблей трав, нежно щекочущих вдоль живота и груди. Не сразу Мгууна поняла, что во сне она почему-то обнажена, не сразу осознала, что идет не о двух ногах, но ползет на четырех, как коровка ручная. Эта мысль и свистящие в ушах потоки ветра, будто бы пытающиеся что-то ей сказать, что-то слышное и неслышное одновременно, отчего тавра довольно и весело заулыбалась во сне, засмеялась и упала в траву, перекатываясь с боку о бок, слыша лишь шелест ветра, ощущая лишь касания трав, понимая лишь то, что хотела и должна понять.       Проснулась она в превосходном настроении, только что вся пропотела и слюнями подушку закапала, но это так, мелочи. Куда неприятнее было то, что пропитанную потом одежду в поход не надеть, - она вообще не должна была засыпать одетой, но ее словно подрубило, выключилась мгновенно, - так что стащившая с себя тряпки Мгууна решила задержаться еще ненадолго. Запасную одежду она тоже не стала надевать, предпочтя походить обнаженной – погодка прекрасна, стесняться решительно некого, как и опасаться атаки. Нет, она не оставила свой верный молот, предпочтя держать его под рукой, но вот латы ей нужными не показались – при нужде она умела свое тело делать прочнее металла. Ну, не стали, а меди, да и не надолго, а так, на пару-тройку ударов сердца, но сам факт умения не отнять. Она вообще осознанно гордилась своими умениями, своим телом, своей силой и пролитой своими руками кровью – истинная дочь звериного народа, живой символ Рога и Копыта, тут нельзя не прихвастнуть себе самой.       Так, мысля о том, как же она хороша, Мгууна невольно принялась гладить и ласкать свое тело, касаться очерченных под гладкой кожей мышц, больших и мягких грудей, неожиданно запылавшего жаром лона... Тавра не любила рукоблудить, считала это слабостью и просто низменным чем-то – если хотела кого-то, то брала, если не было кого брать, то сгоняла жар телесный очередной тренировкой воинского искусства. А сейчас не хотелось жар сгонять, хотелось продолжать касаться, гладить, ласкать и не отпускать собственные груди, свое нежное коровье вымя, свои мягонькие титьки хорошей скотинки. В какой-то момент она перестала гладить остальное тело, лишь лаская пальцами грудь, крупные ареолы сосков и сами ягодки, лаская и щипля, сжимая, выкручивая, оттягивая и, в какой-то момент, стимуляция стала совсем уж необоримой.       - Гмо-о-о-о-о-о-у-у-у-у-у-у-у!!! – Рыком, звериным и тупым, вскричала в мир Мгууна, отдаваясь волнам удовольствия и громко, до хрипа, сообщая оному миру о том, как же ей, сука, хорошо. – Ха-а-а-а-а... Пожалу-у-уй, я еще задержу-у-у-у-усь ту-у-у-ут.       Решение не торопиться и выждать еще немного пришло быстро и решительно, не вызывало сомнений и удивления, как не вызывало его желание и дальше не надевать одежду, разгуливая по округе голой. Как и странные наваждения, заставляющие с легким стыдом касаться себя по несколько раз на день, то загорая на солнышке, то обливаясь водой из старенького и давно не подновляемого колодца, то просто так, оттого, что захотелось. Ласкающая преимущественно свои коровьи титьки Мгууна громко стонала, кончала, срывалась на похотливое коровье мычание, раз за разом обещала себе о том, что это был последний раз и повторяла все снова и снова. Ночами она спала, уже не погружаясь в бессонное состояние, а просто закрывая глаза, чтобы утром проснуться на смятой постели, уже дергая титьки или суя пальцы в жадное до ласки лоно, снова кончая и начиная новый день.       Так прошло пять дней, наполненных сладостными моментами и какой-то тугой тканью, что стягивала голову, приглушала мысли и не давала сосредоточится на чем-то еще, на чем угодно вообще. Мысленно Мгууна подумала, что, наверное, именно так себя ощущают жертвы мозгокрутов, отчего ей стало очень смешно, так смешно, что она кончила просто от смеха, начав дергать вымя уже после пика, чтобы снова его достичь и забыть о глупых мыслях хорошей коровки. Хорошая, послушная скотинка таких мыслей не думает, они слишком смешные и не нужные, как и мысли вообще – ну зачем ей думать? Она и так всем хороша, всем пригожа и мила! Росту – во! Рога – ого! Мышцы – что твоя сталь! Стати – что идеал предков! Сиськи – что дойное вымя похотливой и покорной коровки! Так зачем ей вообще думать? Нет уж, пусть думают другие, а Мгууна продолжала парить на волнах наслаждения, играя со своим телом. Ей даже казалось, что дойки у нее стали даже больше, чем были – для тавры она была не самой пышногрудой, но именно что была.       Запасы пищи понемногу подходили к концу, но Мгууну, какая сожрала без всякой бережливости даже отложенное на дорогу, это почему-то не волновало. Хлесткий хвост бил по обнаженным ляжкам и ягодицам, титьки забавно подпрыгивали при ходьбе, руки нежно придерживали грудь и кружили спиралями вокруг ареол, держа тавру на грани пика, на грани стона, на грани того, чтобы ко-о-о-о-о-о-ончить. Она понемногу переосмысливала свои планы, понимала, что такой тупой и красивой коровке совсем не нужно идти в Эдорас или еще где продавать молот свой. От нее именно этого и ждут, ждут того, что она всегда делала, а она поступит иначе, поступит не подобно дикой буйволице, а как милая и домашняя скотинка, переждет бурю в удобном сарае. И немножко после тоже переждет.       Трудно что ли будет найти какого-то милого безрогого человечка, желательно еще и одаренного, чтобы потрясти перед ним своим громадным выменем, помы-ы-ы-ычать, словно домашняя скотинка, послушная коровка, нежная и ласковая, дать полапать свое тело, дать трахать, пихать и сношать, потому что хорошая скотинка всегда даст трахать? Совсем не трудно, любой не устоит, кто угодно захочет, даст ей все, что нужно хорошей коровке. И она тоже даст. С этой мыслью, только-только кончившая Мгууна встала, потянулась, опять упираясь руками в низкий потолок избы, а после пошла к двери, желая выйти на улицу. И очень удивилась тому, что увидела, открыв ту дверь. Вместо улицы и света был только темный провал какого-то подземного тоннеля, посреди какого стоял непонятно кто в ярко украшенной маске. Стоял и смотрел прямо на нее, а она на него, недоуменно моргая и пытаясь понять, вспомнить, как нужно вести себя в такой ситуации опытной рубаке, а не покорной домашней скотинке.       Она закрыла дверь, а потом снова открыла, в этот раз увидев именно то, что нужно видеть – солнце, ветерок, заросший двор хутора, а не непонятное нечто, о каком хорошая послушная скотинка уже забыла. Пожав плечами, ощущая, как слегка ноют ее мышцы, как после хорошей тренировки, Мгууна прошлась, немного поупражнялась, не желая растерять форму, а после полезла в погреб. Умом она понимала, что уже все возможные продукты подъела, так что нужно одеваться и искать дичь, но почему-то ей хотелось проверить. И не зря! Она явно совсем тупой и глупой коровкой с этими постоянными рукоблудиями и щипками за соски стала, если смогла пропустить такую гору припасов! Выдав довольное «Му-у-у-у-у-у-у!», тавра принялась доставать из погреба бочонки с солениями, разносолы, копченые окорока и целые вязки колбас. При этом ее магический дар ощущал, довольно четко и без труда, что в этих припасах полно магии, словно вместо приправ в колбасы кидали лучшие сборы волшебные, какие только собирало ее племя.       Она задумалась было о том, откуда у бедного и едва живого деда и слабоумной девки безрогих были такие вот сокровища, но тут же поняла, что это вопрос для умной и осторожной воительницы-тавры, а не покорной и тупой скотинки, не для послушной и похотливой коровки, так что она быстро даже думать забыла о том, что ей в голову пришло. Вместо мыслей пришел голод, голод сильный и прямо-таки зверский, заставляющий в один присест навернуть смачный такой телячий окорок, - тавры вполне себе могли есть телятину и говядину, просто не любили, но при нужде жевали, особенно если в походе, - здоровенную миску каши с маслом, молоком и сушеными фруктами, совсем свежий и пахнущий сдобой хлебец с полголовы размером, полдюжины колбасок и еще сверху сладкое пирожное. Сытость немного пригасила странную, - но приятную, стоит признать, - истому в натруженных мышцах, какие словно в долгой сече побывали, а после Мгууна, тупым взглядом послушной скотинки смотрящую на выросшие на глазах еще немного титьки, начало клонить в сон. Она и уснула, уткнувшись лицом в собственное коровье вымя, богатырски захрапев.       Пробуждение заставило тавру подорваться и побежать в нужник, одновременно мыча от снова накатившего голода. Спросонья она недостаточно сильно пригнулась и лбом снесла кусок дверного косяка, какой сегодня казался особенно удручающе узким и низким. Кое-как справив нужду, быстро вымывшись и поласкав жаждущее кончить тело, она босыми ногам потопала обратно в дом. Даже жалко стало, что у нее от матери достались ноги, а не отцовские копыта – бывали девы-тавры и при копытах, но чаще все же с ногами, либо с возможностью перекидывать ноги в копыта. Увы, но Мгууна, будучи одаренной телесно и умственно, в пути зверя не ведала почти ничего и обернуться в буйвола, славя Рог и Копыто, не умела. Да и не стремилась – прекрасно знала, что перевертыш только на взгляд неуча страшен и неуязвим, тогда как на деле нормальный молот, доспех и тяжелый щит дадут куда больше, чем звериная сила и мощь. Но сейчас, вытирая недавно вымытые стопы от грязи, ей хотелось научится обращать их твердым и не так легко пачкающимся копытом, да.       Снова голод, снова поедание запасов, какие, казалось, только увеличились, снова ласки тупого коровьего вымени, текущей щели, тугой и непривыкшей к пальцам сральной дыры, - она вообще от себя не ожидала, что ей даже такие ласки придут по нраву, но кончила так, что опять начала мычать и титьки дергать, как тупая похотливая корова, - снова ощущение довольства, как после истощающей тренировки. И опять ей показалось, будто бы она увидела мелькнувшего перед ней безрогого в маске, какой ткнул в нее пальцем и погладил ее сиську, левую, прямо по соску, аккуратному, темно-розовому, напряженному и очерченному ареолой размером с блюдце какое. Недоуменно моргнув, Мгууна, как хорошая и послушная скотинка, тут же забыла о странном видении, вернувшись к утолению голода. Бахнувшись пышной задницей на деревянную лавку, она замычала от злости, когда слишком маленькая конструкция аж треснула под ней. Со злостью отбросив непригодную больше мебель, она уселась прямо на пол и принялась ку-у-у-у-у-ушать, благо, даже сидя она вполне себе возвышалась над столом.       И снова Мгууна уснула прямо за едой, свалившись на спину и тяжело дыша, словно ее коровье вымя придавило всем своим немалым весом. Чепуха, конечно, но ей так нравилось лежать, гладить и щипать одну титьку, второй рукой суя то в щель, то в дырку покрытые медом из крынки пальцы, нравилось кончать и лениться, как нажравшейся скотине в сарае, кончать и засыпать, кончать и запоминать, кончать и мечтать, кончать и снова кончать. Снились ей зеленые луга, теплые руки, гладящие ее тело, тяжелый и верный молот в руках, с каким она защищала те теплые руки, охраняла, обороняла, укрывала. И давала. Давала трахать свои коровьи титьки, свою щель, дыру, рот, все свое тело, послушное тело боевой и нежной скотинки, верной коровки и охранницы. Это ведь не так и плохо, да? Ее все ищут, все кинуть или предать хотят, оскорбить и потом еще отказаться подохнуть за оскорбление! А если она станет чьей-то, то это уже не ее проблемы, ей только и нужно, что защищать, служить и, конечно же, давать. Давать трахать. Давать пихать. Давать лапать. Всегда давать. Всем давать. Кому скажут. Давать. Трахать. Трахать. Трахать в щель. Трахать в рот. Трахать...       - ...в жопу-у-у-у-у-у-у-у!!! Мо-о-о-о-о-о-о-у-у-у-у-у-у!!! – С криком просыпается Мгууна, брызнув страстью на пол и руки, а после, прямо на четвереньках срываясь к двери, едва протиснувшись в нее боком, столь широки были ее сильные плечи, мчась к нужнику. – Му-у-у-у-у-у-у-у!!!       Удовлетворив себя несколько раз, - на нужнике она лапала только коровьи титьки свои, к говну не лезла, но как вымылась, так сразу все тело обласкала, - тавра тяжело дыша пошла обратно в дом, вырвав от раздражения дверной косяк вместе с куском стены, чтобы хоть как-то пролезь в низкий и узкий проем. Верный молот ее полетел в дальний угол, проломив печь и только чудом не замарав все вокруг сажей – какой-то он легонький совсем, маленький, она сильнее, ей нужен молот побольше. И руки какого-то мелкого безрогого смазливого теленка, да, чтобы она была сильнее его, больше его, чтобы была ему защитницей и послушной скотинкой, домашней коровкой. Но чтобы она была сильнее и больше, чтобы ее брали и драли, драли сильную и здоровую, но покорную и послушную, драли и трахали. Она дала бы. Дала бы трахать.       - Дам трахну-у-у-у-у-уть. – Протянула она, смотря в проход к сеням, вместо какого был знакомый тоннель, в каком стоял тот самый безрогий, только уже без маски, чтобы она могла рассмотреть юное и смазливое лицо. – Дам трахать му-у-у-уня. Ру-у-у-учная коро-о-о-овка.       Мгууна только моргнула, а видение такого хорошего безрогого теленка, какому однозначно пришлась бы ко двору послушная и покорная скотинка-коровка с громадными и нежными титьками, влажной и жаркой щелью, тугой и доступной жопой, бесследно пропало. Она аж замычала от злости и злость свою перевела в уничтожение пищи, поглощая ту в огромном количестве и одновременно лаская себя, дергая титьки и суя пальцы, засовывая поглубже в глотку карамельный медовик в форме громадной колбасы, кончая и стонами выкрикивая малосвязные фразы. Как бы хорошо тот мелкий теленок ее трахал... она бы дала ему. Дала бы трахать. Дала бы лапать. Дала бы решать. Приказывать. Указывать. Вести скотинку. Коровку. Послушную. Похотливую. Покорную. Корову-у-у-у-у-у!!!       - ...у-у-у-у-у!!! – Выдохнув и запив очередной пик полной бутылкой напитанной магией медовухи, довольная Мгууна провалилась в сон прямо на своих титьках, громадных и мягоньких, как и положено тавре, мечтая о том, чтобы тот пригрезившийся ей теленок эти титьки, каждая размером с полторы его головы, губами целовал и нежно-нежно облизывал. – Спа-а-а-ать...       Пробудилась тавра с первыми лучами Солнца, как будто прониклась идеями солнцелюбов, зевая и держа при себе шаловливые пальчики прошла к колодцу, взяв стоящее рядом зачарованное ведро, из какого лилась бесконечная теплая водица. Пропотевшее и покрытое остатками сладкого меда тело было ею быстро и решительно омыто, затем смазано подвернувшимся маслом, какое аж сияло от волшебства, в каждой капле которого того волшебства было едва ли не больше, чем во всей Мгууне. Закончив с водой и маслом, она раздраженно уставилась на свою одежду и доспехи. Напрочь не подходящие по размерам доспехи и одежду – на вольных харчах Мгууна изрядно набралась веса и роста, причем не в жирные телеса, - если титек, жопы и в меньшей мере ляжек не считать, - а в мышцах и росте. Особо рельефнее она не стала, она и раньше была словно канатами увита, просто сама по себе выросла, раздались плечи, стали длиннее руки и ноги, спина окрепла еще сильнее, чтобы держать тупое вымя.       Она чуяла в своем теле новую силу, чуяла разогнанный дар и пронизывающую тело магию, она знала, что теперь она куда лучше умеет драться, лучше, чем даже раньше умела, причем не так, как умела. Не смертельный таран штурмующей вражий строй рубаки, а защитница и хранительница, сберегающая жизнь того, кого защитить решила. И, надо сказать, что как защитница она явно будет даже лучше, чем рубака – за такой глыбой, какой она есть и стала, легко спрятать, легко защитить. Только одеть нечего, разве что пустить одежину на тряпки и обмотки, да и только – в расстройстве Мгууна подкидывала левой ладонью то одну титьку, то другую, не находя никаких путей приодеться и вооружиться. Вытащенный из дальнего угла покрытый сажей верный молот все еще смертоносен, но он теперь какой-то совсем уже легонький и для длины ее ручищ откровенно коротковат.       Раздраженно замычав, как и положено послушной и покорной скотинке-коровке, могучая тавра вдруг улыбнулась, сумев поймать нашептанную ветерком идею, а после пошла, - опять босиком, ибо сапоги не налезут никак, - к сараю, где и отыскала лежащее прямо по центру давно пустующего помещения вещицу. Блестящее, зачарованное, аж полнящееся магией, сделанное из неизвестного ей серебристого сплава – это было ботало с ошейником, как раз под ее шею-то. Будучи послушной и хорошей коровкой, Мгууна без всяких сомнений надела на себя тихо звякнувшее ботало, ощутив, как отдалось во всем теле и теле тонком звучание колокола, что принял свою владелицу. Улыбнувшись, она несколько раз подпрыгнула, осознавая, как ее пропитывает могучая защитная и усиливающая магия украшения – куда более ценного, чем сотня наборов доспехов, какие она переросла внезапно.       Так, тряся подпрыгивающими титьками, улыбаясь и хлеща хвостом по бокам, она вернулась обратно в дом, чтобы застать там именно того, кто ей и был нужен. Тот самый мальчишка, теленок совсем, хрупкий, слабый и такой мелкий, что макушкой едва доставал ей под сиськи. Она, если подойдет впритык, сможет просто положить ему титьки на макушку, уткнув лицом в собственный живот – даже странно, что она в этом домике может стоять, а то потолки тут совсем недавно были такие низкие, что приходилось ощутимо горбиться. Улыбнувшись, покорно и ласково, как уж умела, - никогда ведь не училась, а тут, вот, пришлось, - она стала на четыре кости, подползая поближе, звеня боталом и раскачивая громадными титьками, словно желая зачаровать теленка, приклеить его взгляд к качающемуся вымени.       - Дам трахать. Трахать рот. Щель. Жопа. Всю трахать. И защищать. Тебя. Охранять. Дам трахать. Буду хранить. И трахать. – Она победно улыбается, ощутив, как захлестнулся на ботале тоненький и чисто символический поводок, каким он указал, что скотинка ему пришлась по душе. – Мгууна я. Хорошая. Послушная. Твоя коровка. Му-у-у-у-у!!!       На довольное мычание она сорвалась только потому, что ее погладили по голове, по волосам, коснувшись тяжелых и тщательно полированных рогов, направляя ее взгляд повыше. Смотря в задумчивое и чуть усталое лицо теленка, какого она так ловко охмурила и окрутила, довольно улыбнувшаяся тавра только сильнее выгибала спину, будто приглашая брать ее, пока дает. Но, конечно же, она понимала, что давать нужно будет тогда, когда теленок решит, раз он ее нанял и принял, раз она теперь его скотинка, его коровка. По ляжкам едва ли не текло от желания тут же дать мальцу ее тела, дать трахать, заскочить на него верхом, трясти ему в лицо коровьим выменем, давать всю себя, давать себя куда угодно, как угодно, где угодно, чтобы точно стал он целиком ее, чтобы помыслить не мог свою скотинку выгнать, чтобы навсегда получить послушного теленка-покровителя, какой все-все ради своей коровки делать будет.       - Я буду звать тебя Большие Титьки. – Говорит он, почесав ее под рогом, а его слова словно резонируют в колокольчике ее ботала и странно-пустой голове. – Тебя так всегда звали, и ты иного не помнишь.       Большие Титьки недоуменно нахмурила брови, пытаясь что-то понять, но словно прослушав то, что ее теленок хотел сказать своей скотинке. Впрочем, тот долго размышлять не стал, но, увы, вместо того, чтобы трахать ее тело, встал на ноги и потянул за собой, натягивая поводок. Она тут же подается вслед ему, довольно мыча и ползя в раскрывшийся на месте прохода в сени тоннель, оказываясь незнамо где, но явно в богато обставленном доме. Большие Титьки довольно мычит, понимая, что не прогадала и выбранный ею юнец оказался богатым и явно недурным кудесником, раз она столько магии в нем ощущает. Такой свою коровку в обиду не даст, а она защитит уже его, как послушная и верная скотинка с большими титьками. Большие титьки у Больших Титек – прямо смешно, но всегда гордящаяся своим выменем тавра имя свое носила с гордостью, а тех, кто смеяться над ним думал, привычно клала либо на койку лекаря, либо сразу в сырую землицу.       - Накинь халат и сядь там, в углу. – Звучит приказ и Большие Титьки с готовностью его исполняет. – Да, слава сиськам, закрыл, на максимум. Осталось еще... двадцать штук. Твою-то мать.       Уставившийся в пустоту и смешно пялящий глаза теленок говорит какую-то чушь, но укрывшая тело тонким слоем ткани тавра, севшая в жалобно заскрипевшее кресло, чтобы не черкать макушкой высокий потолок, только улыбается, борясь с желанием поласкать свое тупое вымя, пока ее теленок-хозяин решает, что ему делать со своей скотинкой. Сама она считала, что самым верным ответом будет, конечно же, «трахать», но не коровке приказывать хозяину кого и когда он будет трахать, коровке только раздвигать ноги, подставлять щель с жопой, раскрывать ротик пошире и трясти титьками, потому что ее титьки – это лучшее, что она имеет и что имеется в ней самой. Не зря же ее назвала мать именно так – Большие Титьки.       - Хуясе. – Раздается еще один женский и малость хриплый голос, и лениво фантазирующая о том, как ее будут драть и как она будет дергать член юнца промеж своего вымени, Большие Титьки скашивает взгляд на заговорившую, оценивает ее внешность и быстро успокаивается, не видя в ней конкурентку. – Вот это сиськи! Она как ходит-то вообще? И че она такая здоровая? Я раньше видела тавра. Мужика, правда. Так он, сука, куда помельче был. А, это, выходит, задание то самое, значит, все? Не зря ведь, да? Ну, если это не тайна какая. А то я с разумением – ни в жизнь не лезла в секреты чужие. Так и без жизни можно остаться. Вон, был у меня знакомый, херовый, если честно, мужик, просто глиномес ебаный, даром что с одной улицы. Так он тоже вечно старшого вопросами донимал, а потом просто пропал одним вечером, и все, его прямым словом сказали, мол, не искать.       Невысокая, не особо красивая, плоская и назойливая – точно не конкурентка Большим Титькам, потому что тавра-то знает, какой должна быть хорошая и послушная скотинка-коровка, похотливая и верная. Отвлекшийся от своих размышлений теленок поглядел на довольную и аж подпрыгивающую девицу, недоуменно моргая при этом. Чуть сощурившись и словно раздвоившись, призрачным силуэтом взмывая над самим собой, он смотрит на смутившуюся черноволосую девчонку, тут же сливаясь воедино.       - Ты что, весь графин с кофе выдула что ли? Это, конечно, не наркотик, но много принимать вредно. – Унылым и сухим тоном отвечает теленок, мыслями явно где-то еще пребывая, быть может, даже промеж доек Больших Титек. – Или тебя так от эффекта обезболивания накрыло? Хм. Да, вижу. Комплексный вариант. Сейчас тебя немного успокоит.       - Угу-у-у-у... Фух, а я и не осознавала, просто скакала половину дня, аж устала. – Словно сдувшись, девка села на еще одно кресло, распластавшись в том, будто выброшенная на морской берег медуза. – Меня от этой кокофе ломать на новую дозу не будет, не? И че с этой коровой-то?       Большие Титьки не отреагировала на то оскорбление, за какое раньше без разбору ломала черепа – у хорошей скотинки-коровки есть хозяин и он сам со всем разберется, а она только с полным превосходством покосилась на мелочь, что была недостойна ее внимания. Ни менять позицию, ни даже шевелиться ее такие подначки больше не заставят – сказали скотинке сидеть тут, она и будет сидеть тут, пока не дадут команду. Желательно, чтобы дали команду самой дать в щель, очень уж хотелось трахать.       - Нет, не будет, ты просто не привыкла к отсутствию болей, а еще сыграла роль наращенная аура после принятия класса. – Окончательно перестав пялиться в воздух, ее хозяин и сам расслабился в кресле, занимая очень похожую позу, точно такую же, как и у собеседницы. – А с этой... я бы с наслаждением ее убил, если честно. Но сначала условия задачи запрещали, а после жалко стало собственных трудов.       - Не, не понимаю я, чего вы, то есть, ты, чего ты так на свою, эту, Покровительницу зол. – Большие Титьки просто игнорирует какие-то тут же забытые слова ее хозяина, какой души не чает в своей скотинке, будучи от нее без ума, как и положено мальцу-теленку, какому дала трахать такая красивая коровка. – То есть, я помню, ты объяснял, но все равно... короче, ты сам говорил не держать слова под сердцем. И вот. Это. Ты с жиру бесишься. Вот. Чего вообще ее убивать-то? Просто потому, что не хотел заниматься нелюбимым делом? Нет, меня тоже ставили на говенную работу, но... сука... блядь...       Резко прервавшаяся девка позеленела немного и закрыла рот руками, словно сдерживая желание сблевать, но по взмаху руки и волне магии мальца тут же успокоилась, благодарно ему кивнув и все еще тяжело дыша. На Большие Титьки она посмотрела с такой злобой, что не будь она покорной скотинкой, свернула бы той шею просто потому, что не велят предки оставлять за спиной тех, кто на тебя вот так смотрит. Сколько их было, смотревших, будто бы считающих, что если они ни слова не сказали, тая жажду мстить, то она их живыми оставит? Даже слишком много, слишком много их оставалось без второй улыбки или смятой в кровавый ком головы, ибо не всегда у Больших Титек получалось оставлять в земле тех, кому бы хорошо туда отправиться. К счастью для девки, хорошей коровке не нужно самой ломать шеи всяким тупым блядям, у нее есть хозяин, он сам все решит.       - Бля-я-я-я... Я всякого видала, но, сука, все равно пиздец. – Аж будто разбито протянула мелкая дрянь, качая головой и смаргивая выступившие на лицо слезы. – Может, ее я сама прибью, а? В котле варить не буду, просто, просто нахуй рядом с таким говном жить. Оно хоть стоило того?       - В плане безопасности не волнуйся, она больше не агрессивна и вообще удивительно послушна что мне, что тебе, если я укажу. – Большие Титьки победно улыбнулась от того, что ее признали послушной, мысленно надеясь, что мелкую дрянь не сделают ее хозяйкой, хотя скотинка, конечно же, будет послушной и для нее тоже. – А стоило ли... ну, как минимум, мне повысило мета-навык «создания группы». Пять слотов вместо трех и бонусная возможность всегда знать направление и расстояние до членов группы. Закрытые до капа шаманские привороты, конечно, большей мерой бесполезны, но есть там и вполне нужные контракты. Артефакт на шее у нее тоже мощная штука, а жетоны... ну, все три – весьма элитные, может и найду на ком применить, даром что с типичным для Ее Милфейшества окрасом. Сама-то как? Тренировалась, я вижу, уровень уже к завтрашнему вечеру точно возьмешь. Ощущения как?       - Да как? – Как-то потерянно мямлит девка. – Я все еще в охуевании, но мне нравится. Честно, пока сама перо не переместила прямо в ладонь, никак не верила в то, что умею теперь магичить. Видела свою Скрижаль, знала, но не верила. А еще... ну, это, ты ведь говорил, что сможешь помочь... проклятие-то ведь тем сильнее, чем больше я колдую...       - А какого хера я по-твоему возился с этой мразью, мучился с протягиванием пространственного перехода черт знает куда? – Указанного в ее сторону пальца Большие Титьки, будучи послушной скотинкой-коровкой, не заметила, мечтая о том, чтобы поскорее дать своему безрогому хозяину трахать. – Артефакт по выбору с заранее заданными параметрами за идеальное исполнение. Держи. Носи на здоровье. Буквально. Считай это подарком на все пропущенные дни рождения – они привязываются на кровь, ауру, дух и даже частично душу. И постепенно интегрируются в тонкие тела, пока их эффект не станет частью тебя самой. Не сразу, не гарантированно, но, если система не врет, то примерно к рангу магистра они твою черную кровушку пережуют, сделают не орудием казни, а просто орудием. Твоим личным. Таким, с каким божественных вестников можно будет скручивать в рог бараний, а жречество просто унижать и размазывать...       На протянутых руках хозяина Большие Титьки увидела два тяжелых браслета из совершенно неизвестного ей материала, словно темно серый металл, тускло блестящий в лучах магических светильников. Массивные украшения и украшениями-то не были, являясь больше боевыми наручами, закрывающими руки от локтя до кисти. В тусклых бликах света, что отражались на поверхности артефактов, тавре виделось что-то зловещее.       

***

      Поселили ее очень даже нормально, не хуже, чем сама она привыкла жить – за постой или кормление принявший ее мужик, весьма на похуизме среагировавший на сказанную ей фразу-секрет, денег не брал, только за выпивку, какую докупал по ее просьбе. Ответов на большую часть ее вопросов этот бобыль, назвавшийся Робертом, не знал и отдельно попросил, со всем уважением, ее вообще ни о чем не спрашивать, а то потом еще с него спросят, не дай-то боги. Выделенная ей комната с нормальной кроватью, чистым бельем и крепкими стенами была всем хороша и удобна, только что на волнах не качалась, но дико скучающая за своим Малюткой Лещом речнознатица была готова с этим мириться.       Таира добралась в Дантмарк уже после того, как тут все постояли на ушах немалое время, отбив настоящее демоническое нашествие, сумела собрать последние слухи и очень, очень, очень порадовалась тому, что не спешила. Могла бы успеть, как сказал бы ее приемный отец. Никто не запрещал ей гулять по городу, она присмотрелась к новым сапогам, поискала места для возможной работы, переговорила с парочкой мутных типов, предложивших ей подработок и молча сваливших, когда она не подала интереса. Утащенного из сгоревшего в пепел имения паскуды Камыша монет хватало пока еще, хватит и на куда дольше, она ведь и золота тоже прихватила, а особо тратиться не рисковала. Хотелось уйти в загул, чтобы с пьянками, беспорядочным трахом и, быть может, даже какой травой веселой, какую тут толкали только так.       Хотелось забыться, забыть свои кошмары и то, как она лишилась всего, как провела несколько месяцев чужой шлюхой, не властной даже над своими мыслями. Хотелось кричать, лезть на стену или резать глотки, но крики и слезы никому не помогают, а всех тех, кому стоило бы перерезать глотки, кто в ее боли и бедах виновен, уже настигла куда более страшная участь. Кого с помощью Таиры и ее руками, кого чарами неизвестного благодетеля, вытащившего ее из глубочайшей жопы, из полного и лишенного просвета пиздеца. Женщина не смела ослушаться указаний этого благодетеля, пусть она и знала его только по звучащему в голове голосу. В иной ситуации слушать голоса в голове – это к безумию и гибели, но только если этот голос не мог ведовать на уровне иного мастера, не меньше. Тогда к гибели ведет обратное – не слушать оный голос.       Подмывало ее, порою, не идти в Дантмарк вовсе, свернуть с пути, скрыться в каком-то мелком городке или поселке, можно даже вовсе не у Дантры, да там и переждать. Едва ли ее сумели бы вот так легко найти, а еще, подсказывало что-то, едва ли ее бы вообще искать стали. Но нарушать слово и обещание в адрес того, кто тебя спас – это хуже крысятничества, а нарушать слово и обещание в адрес мастера магии – это куда смертельнее, чем самой в петлю влезть. Она и не лезла, не торопясь, но и без промедления добравшись до города, заселившись на порекомендованный ей адрес и принявшись ждать. Неделя сменилась второй, скоро уже быть и третьей, патрули стражи все еще оставались усиленными и злыми, но город заметно успокоился. Она не торопила никого, никого же не спрашивала – сказали ждать, да еще и бесплатно кормят, так пусть оно подольше так будет.       Ожидание ее прервалось только к вечеру, когда в дверь комнаты ее раздался стук, что не было бы тревожно само по себе, но «сдающий» ей половину дома бобыль сегодня отправился на ночную погрузку в порт и точно не сумел бы вернуться незаметно, ибо входная дверь скрипела так, словно кто-то овцу выебать пробует. И да, она со знанием дела говорит, был в команде Малютки одно время большой выдумщик, какой из команды и свалил, когда его за выдумками застали. Вежливый такой, неагрессивный совсем, стук повторился, а Таира, понявшая, что ей не показалось, враз подобралась, поправила на себе одежду, перевязала бечевкой волосы и, перебаривая робость, тихонько произнесла:       - Входи... те, не заперто. – Сама своему тону возмутилась, молвила словно какая девка домашняя, а не речная щука, да только не переиграть.       - Здоров, Таира, рад тебя видеть. – Сказал ей вошедший в комнату юнец, одетый как типичный горожанин и даже без оружия, если ножа в поясе не считать, а еще с лицом, какое она не сразу, но узнала, благо сложно не запомнить лекаря, какой тебя с того света вытаскивал. – Не заскучала тут?       - Спокойных течений, Панн. – Она машинально пожала руку без лишних церемоний усевшемуся в кресло пареньку, недоуменно пялясь на него, пытаясь совместить его здесь присутствие с тем, что она про него знала. – А ты что, тоже под моим почтенным спасителем ходишь? Не ждала, честно.       Панн недоуменно на нее поглядел, а потом улыбнулся и захихикал, как дурак, уронив лицо в ладони. А подняв взгляд на нее, смотрел хоть и весело, но тоскливо и устало, словно чуть разочаровано. Таира уже собиралась ему сказать многое, начиная с того, что отвечать на вопросы нужно нормально, а заканчивая тем, что она ему, несмотря на то, что он ее спас, чисто по-дружески может лещей надавать. Но высказаться не успела, да и не совсем понимала, что ей вообще можно говорить, если Панн окажется более приближенным к неизвестному одаренному, чем она сама. Да и как знать, было ли случайным то их знакомство и остановка юнца на зимовку именно в Лядях? В любом случае, Панн таки заговорил, а она его услышала.       - Боже, я понимаю всякую шпану, какая и даром-то пользоваться не умеет, но ты-то, Таира. – С таким видом ее бабка отчитывала внучку, когда та опять запарывала какое-то из не до конца выученных заклятий. – Активируй магическое зрение, а?       Вспыхнувшая было Таира, какая всерьез собиралась пацану пояснить за то, что нехер с ней говорить, словно с маленькой, зрение все-таки активировала, очень уж любопытно ей стало. А потом враз замерла, поднятую было руку ме-е-е-едленно опуская и садясь обратно на кровать, чувствуя, как подгибаются колени. Смертельно бледная она несколько раз моргает, пробует переключить второй взгляд, да только итог один и тот же, если она, конечно же, не бредит. Как-то сразу встает на место отсутствующая часть картинки – она понимает, почему ей в тех словах ее спасителя чудились знакомые нотки, словно бы уже где-то слышанные. Правильный выговор, по-ученому вычурные местами словечки, но вполне понятная и даже приятная речь, а еще оттенок магии, ведовской, а не шаманский, но чуточку, капельку самую узнаваемый.       Таира смотрела, как лань на загнавшую ее в угол волчью стаю, на ауру Панна и видела там того, кому и десяток таких как она, - причем в полной силе, а не как сейчас, искалеченных и бесполезных, - даже смазкой для клинка бы не стали. И как-то она сразу поняла, что это именно Панн, тот самый, из Верхних, сука, Лядей, какой ее лечил от проломленной головы, а не кто-то еще, надевший его кожу. Да и то, что рана ее была именно настолько опасной, как уже покойный Ломш говорил, стало очевидно – спасающий ее шаман просто намеренно приуменьшил опасность раны, чтобы не объясняться за то, как он ее почти с того света вытащил. Она в душе не ебла о том, какого хуя кто-то вроде него вообще забыл в том селе, почему ходит в такой одежде, без свиты и личного отряда, почему позволял ей, деревенскому старосте, Схирму и даже тому мальчонке, какой при нем бегал, говорить с собой в столь равном тоне. Но окончательно ее накрыло и доломало еще одно понимание, логично следующее из предудущих.       - Бля-я-я-я-ядь... мой приворот узелком... тогда... – Она не рискует даже вслух сказать, но он ее прекрасно понимает и, неожиданно, смеется, причем не злобно и не насмешливо, а по-доброму, хотя, как знать, иные прирежут и кожу снимут живьем с вот точно такой же улыбочкой. – Извинения п-прино...       Договорить она не успевает, потому что ее прерывает спокойный и нигде не властный, - что при такой ауре совсем не проблема, - жест со стороны Панна. Она и замолкает, аж зубы щелкнули, потому что кем, сука, нужно быть, чтобы не замолчать в такой ситуации? Уж на что она помело пиздливое держать не умела, как ее ругал временами Схирм Гуляш, но меру она все же знала. И сейчас, Таира понимала это, она давно за ту меру вышагнула и с огромным запасом ее перешагнула, охуеть каким огромным запасом.       - Так, давай-ка сразу расставим все черточки над кле, дорогая. – Не меняя добродушного тона и выражения лица, прерывает ее, очевидно, никакой не юнец. – Я общался с тобой, ставил себя перед тобой, именно мелким и наглым шаманом из деревни, а ты общалась со мной точно так же. Вот так и продолжай, без преклонений и самоунижений, а то вот за это я разозлюсь. И да, твой приворот я видел, а еще знал, что ты его применяла не со зла. Собственно, от тебя же и знал, ибо выключил тебе сознание и задал пару вопросов. А когда ты на них ответила, то просто вернул все назад и мы с тобой переспали как обычно. Почти как обычно.       Таира, какая сейчас понимает, что любовником паренек нецелованный, каким Панн казался ей, оказался не просто неожиданно хорошим, а слишком хорошим, нервно хихикнула. За то, что в ее башку полез она не возмутилась, причем даже не потому, что он страшно сильный мастер минимум, но еще и потому, что сама бы так же сделала, заметь попытку ее приворожить. Ну, если бы умела погружать в транс и заставлять говорить быстро и незаметно, а не только на своем корабле и после получаса ебли с завязыванием узелков заклятия. Но вместе с тем ее, заметно успокоившуюся, причем она видела наложенное на нее успокоение, но была за него искренне благодарна, а то могла бы и обосраться, накрыло еще одним осознанием. И, только из-за заклятия спокойствия, какое ей, похоже, еще и руль в башке напрочь убрало, она еще и сказала с искренним возмущением:       - Так это ты мне сиськи нарастил, Панн? – И, словно на миг забыв, с кем говорит, продолжила возмущаться. – Да я ж из-за тебя того лавочника с его дынями чуть не кончила прямо за его прилавком! Какого хера, Панн?       - Мелкая месть за твой приворот, тем более, что ты сама мне, под «правдой» призналась, что очень хочешь себе грудь увеличить и всю юность о пышных формах мечтала. – Она аж покраснела, хотя да, логично же, что он это мог знать, раз уж ее расспросил, но все равно как-то возмущаться хотелось, даже несмотря на то, что успокоение уже и прошло большей мерой и она прекрасно осознавала, кому она вообще веслами машет. – Нет, если хочешь, я их обратно уменьшу, вообще никаких проблем, ты только скажи.       - Нет! То есть, все в норме! В полной! Я уже привыкла! – Она-то на людях возмущалась и грозилась яйца шутнику, какой ей алхимию подлил, отрезать сразу же, как найдет, более того, она бы свое обещание и выполнила, но внутри-то аж светилась от счастья, что выполнилась давняя мечта, какую и себе признать стыдилась. – И отвлекать тебя, раз ты такой могучий и важный, тоже не смею.       - Вот такой ты мне нравишься куда больше, чем запуганной до дрожи. – Он скалится такой заразительной усмешкой, что она даже не успевает собственной наглости испугаться. – Ладно уж, до вечера у меня дел особых нет, так что можно и поболтать. Я в твоей памяти не лазил особо, только вычистил то, что в голове тебе оставил тот недоучка, какому диплом нужно было засунуть в жопу раскаленной кочергой. Так что рассказывай, как оно вообще?       Таира, и рассказала, да и сама спрашивала, причем, что важно, ей отвечали и хоть даже полной дуре было бы ясно, что рассказывал Панн не все, а часть ответов просто пропускал, но она и не рассчитывала на полную откровенность. Так они и говорили, отчего со временем Таира даже как-то выбросила из головы осознание того, с кем именно она разговаривает. Он вел себя абсолютно так же, как и тогда, заставляя поневоле верить в абсурдную мысль о том, что он тогда и не притворялся, если предела его дара не считать, а просто был самим собой. Нагловатым, чуть заумным, немного занудным, но вполне нормальным парнем, не из тех, какого назовешь любовью всей жизни или названным братом, но из тех, каким можно без сомнений доверять свою спину и не бояться получить кинжал в сраку.       Бывшая контрабандистка поведала о том, как добиралась до Дантмарка, отдельно остановившись на небольшом приключении, в ходе каких ей и еще полутора десяткам постояльцев придорожного трактира, почти заброшенного и давно используемого больше для ночевки, чем для постоя, пришлось держать в той развалюхе оборону от двух десятков зеленокожих уродцев. Не то мелкое кочующее племя, не то крупный охотничий кагал, не то просто банда бродячая, но падлы осадили их и два дня пытались выкурить, только очень дождливая погода и отсутствие магов не дало им поджечь старый трактир, где укрывались их будущие жертвы. Но, потеряв пятерых убитыми и еще парочку раненными, сумев подстрелить из короткого лука только одного из мужиков, - зато сразу насмерть, прямо в глаз, - коротышки отступили. Трупы, по извечной и ставшей ругательством охуенной привычке, прихватили, чтобы ужраться потом мясом своих недавних товарищей.       Панн рассказывал не меньше, поделился веселой историей о том, как встретился в лесах с одержимым злым духом лосем, причем таким лосем, что даже Панну пришлось потом портки проверять, а также о том, как договорился с тем лосем и еще пособирал силу у его источника. Таира, какой он прямо в голову передал образ того, как эта тварь сидит чуть в сторонке и пялит буркала на копящего магию шамана, только головой покачала – она под таким взглядом не то что дар развивать, она бы и дышать побоялась. А этому ничего, этому все похую, как тому росомахе, успешно отжимающему добычу у иного медведя. Она слушала эти рассказы, комментировала и понемногу понимала, осознавала, что очень ей не нравятся отдельные моменты, какие в словах Панна не звучали, но угадывались. Она не хотела даже думать о том, чтобы поднять эту тему, но ей и не пришлось:       - Ох, блин, Таира, я не читаю твои мысли из чистой вежливости и уважения, но у меня очень развитое духовное тело и высокая сенсивность, твои эмоции и поверхностные образы я вижу рефлекторно, так же как ты ушами слышишь или глазами смотришь. – Девушка застыла и с очень большим трудом заставила себя вспомнить о том, что хотел бы он, уже давно бы сделал ей дурное, а вместо этого только раздраженно ворчит, как старый пердящий дед. – Давай, я вижу, что ты хочешь спросить, не держи в себе.       - Этот, ну, Большой Шмон, они все, там, ну, не тебя часом ищут, а? Ты же не тот муд... жик, какого солнечники всей кодлой ищут? – Она особо много и не знала, чуть больше Схирм сумел прознать, но ей просто не интересно было, вернее, интересно, но сразу понятно, что толку с того интереса никакого. – Ну, там же речь шла о ком-то, кто совсем недавно получил, чего-то типа родовой магии, только не родовой. Какая-то писанная в душе Хроника, с какой можно стать дохуя магом даже простецу за пару лет, а не за всю жизнь. Ты же тоже, ну, если не спиз... не приукрасил, да не приукрасил, совсем недавно за дар взялся, и молод именно на свой возраст, а не вообще. Ну. Вот.       Ни злости, ни классического полного сожаления взгляда, с каким замолкают тех, кто дохуя умный и теперь слишком много знает, ни даже насмешки, только какое-то раздражение и даже не усталость, а заебанность, как у Схирма бывало, когда он пытался разобраться с теми немногими бумагами, какие приходилось вести контрабандисту. Уронив лицо в ладони, Панн выдает нервный смешок и, вскинув голову, гневно смотрит куда-то в небеса, словно именно они во всех его бедах виноваты. Ну, как бы жрецы ни старались, а рейстарорианство среди магов нет-нет, да ходит – многие из одаренных считают себя ничего небесам не должными, а сами небеса - откровенно зарвавшимися. Это не Таира так считала, это один из ее любовников бывших, всего-то ученик дипломированного адепта, совсем малолетка, зато гонору столько, что она его едва стерпела – он симпатичный был, а еще языком ловкий и хер большой в штанах прятал. И тем и другим ему в ту ночь пришлось изрядно поработать, а Таира, вот, выучила знание о том, кто такие рейстарианцы и какого хуя им вообще надо. Нихера не надо, ибо это и не религия, а так, философия, по типу кодекса речного братства, мол, честному подпалубнику нельзя торговлей заниматься или фиолетовое носить, не поймут другие парни.       - Ох, как же я хотел бы этого индивида увидать, желательно с дистанции и уже имея наготове свору высших духов. – Ее суматошные мысли, какие под конец ушли вообще неясно куда, прерывает недовольный тон Панна, какой смотрит на нее грустными очами пнутого под зад кота. – Нет, я никак к солнечникам не причастен, большой шмон по всему миру вообще не про меня, а еще я не пытался поиметь, совершенно буквально, целого боженьку. Но беда моя, а может и чужая в том, что душевная Хроника, - кстати, не слышал раньше этого варианта именования, видимо особенности перевода сначала с эльфийского на теократский, а уже потом на конфедератский, - так вот, Хроника или Скрижаль у меня взаправду есть. Ровно такая же, а может и чуть другая, как у этого вашего Мастера, чтоб ему икнуть вот прямо сейчас.       Таира поверила в первую очередь потому, что не видела нужды во лжи – за тем, кто ее из говна вытащил и потом еще помог лично порезать глотки и повыпускать кишки Камышу и его своре, она бы пошла, окажись он хоть тем самым мудилой. Ну, если бы ей предлагали добровольно, а то этот тип, говаривал Схирм, большой мастак разум засрать, куда больший, чем тот уже дохлый уебок выхуепиздренный, какой ее ломал. Поверила, а потому без малейшего удивления выслушала и его предложение, довольно очевидное, потому что зачем вообще кому-то вроде него лично разговаривать и вот так общаться с кем-то вроде нее. Ну да, потрахались, ну да, хорошо было, еще и в голове ее полазил, спасибо что хоть не убил за ее излюбленную петельку страсти, но если ему так помочь хотелось, то он вполне мог ее вытащить и вылечить, не раскрываясь и оставив до конца жизни гадать о том, кому она своим спасением обязана.       - Сила Скрижали позволяет ее разделить с кем-то еще, сделать тебя в потенциале не слабее меня нынешнего, даже сильнее. – Честно говорил он ей, предлагая то, за что любой нормальный одаренный отгрыз бы себе руку и продал бы душу. – Сможешь не кораблики по речке гонять, а волнами смывать прибережные города. Ну, или стать королевой всея реки. Или на реке. У меня есть сила и потенциал стать еще сильнее, но, честно говоря, очень не хватает тех, кому я мог бы доверить если не спину, то часть собственных задач. Да, не буду скрывать, придется дать клятву верности, причем на долгий срок, лет на полсотни минимум, а уж заверить контракт я смогу. Зато с меня полное обеспечение, развитие, сила и возможность получить все то, что сила даст тебе в будущем. Ну так что, Таира, поработаем вместе?       - Поработаем, Панн. – Говорит она вообще без паузы и пожимая протянутую руку, а после интересуется уже предметно. – Мне тебя дальше по имени или еще как звать? Босс, набольший, почтенный, господин или что-то еще?       Панн аж глаза выпучил и всерьез задумался, что подсказало Таире маловероятный, но кажущийся очевидным вывод о том, что он до сих пор об этом не подумал даже. Захотелось захихикать, но ее остановил иной момент, остановило ставшее вновь серьезным лицо так и не отпустившего ее руку Панна. Прежде чем она подумала о том, что ему все же надоела игра в панибратство, он проникновенно так склонился над замершей в легком испуге Таирой и ласково коснулся ее щеки рукой, погладил без всяких злых умыслов. Вообще-то она за такие нежности могла и пальцы поломать, но тут и сейчас хуя с два она вякнуть посмела бы, даже гладь он ее совсем не по щеке.       - Во-первых, можно просто по имени, как и раньше. – Чуть задумчиво произнес он, убирая руку и, казалось, немного смутившись, отпуская также и рукопожатие. – Во-вторых же... Таира, вспомни что я только что сказал – я, даже не желая того, насквозь тебя читаю. И точно могу сказать, что ты согласилась на мое предложение скорее из благодарности и немного из страха, а не из собственного желания. Я не злюсь. Не разозлюсь и впредь. Но постарайся просто вот взять и простыми словами на конфедератском, как для тугодумных, объяснить мне причину твоих чувств. Очень не люблю недомолвки и уж точно не желаю тебя к чему-то принуждать – это просто глупо, ведь в будущем мне это и боком вылезти может. Если не по духу тебе мое предложение, так просто скажи, чего ты реально хочешь, скажи, а я выслушаю и попробую исполнить.       - Ничего-то от тебя не скрыть. – Заворчала Таира, окончательно поняв, что он не притворялся понимающим, а реально не видел беды в ее своеволии. – Блядь, сука, пиздец, я себя совсем конченной падлой ощущаю, но... Короче, ты спросил, а я отвечаю, вот. Я... я пойду за тобой и с тобой. Куда угодно пойду, я добро помню. Не потому, что боюсь оказаться в безымянной могилке, откажи я тебе, нет, не подумай. Честно и по чести пойду. Но... это все для меня слишком, просто слишком. Я реку люблю, Панн, всеблагую Дантру, люблю ее течения, заводи, мели и даже рифы, хотя в жопу эти рифы. В этом я хороша, в этом я была, ну, собой. Я никогда не гналась за силой, даже дар тренировала только из интереса, когда новый трюк выучить хотела, хотела Малютку сделать чуть быстрее и крепче.       Таира с ненавистью подавила непрошенные слезы, лезущие на глаза, смахнув их резким рывком ладони, смотря в недоуменные глаза Панна и не видя там осуждения или разочарования. Чуть успокоившись, речкознатица, чтец заводей и течений продолжает пытаться донести свою точку зрения. Маленькую, быть может и вовсе никчемную, но ее личную, настоящую – такую, какую от нее и просили услышать.       - Я – простая подпалубница, из простолюдинов, не горожан даже. Ты мне про ранг мастера, а то и магистра, про всю реку в мою власть... а я не хочу. – Ей не столько страшно, она почти не боится уже, но именно что неловко, неловко оставлять неоплаченным добро, огромный долг такового, а про Таиру всякое говорили, но уж неблагодарной ее не одна сука не называла, если Камыша не считать. – Я маленькая рыбешка, чуть зубастее, чуть проворнее, но маленькая и такой мне нравится быть. Схирм мертв, мертва вся команда, а Малютка уже и не мой, но все причастные уебища мудацкие, как я уже поняла, давно ухуячены насмерть. Мне некому даже мстить. Я думала, когда еще не знала, что меня ты спас, будто тебе нужен кто-то вроде меня, чтобы водить корабль, неважно подпалубный или торговый, потому что... а что еще с меня брать? Я на это была всегда готова. Это то, что я умею. Что люблю. Вся моя жизнь. Я, короче, я понимаю, что звучу неблагодарной пиздой, но ты сам просил сказать честно. Вот. Все. Кончила.       Не последовало кар, угроз, даже упреков, только задумчивое хмыкание и почесывание носа, прямо вылитый книжный умник, честное слово. Панн прошелся по комнате, пока она послушно сидела на кровати и думала над тем, насколько сильно она сейчас себе поднасрала. Мерные его шаги немного успокаивали, разгоняя не слишком уютную тишину и мрачные мысли подпалубницы. Она, всегда к придонным сомам славшая подобные настроения, привыкнув прятаться от проблем за крепким корпусом Малютки и столь же крепкой спиной Схирма Гуляша, чувствовала себя прямо совсем раскисшей.       - Честно, удивлен. Даже ошарашен. Но больше в хорошем смысле. – Молчаливо ожидающая его решения Таира только взглядом показывает, что охуенно внимательно выслушала бы продолжение его речи. – Кого ни встречу из одаренных, но к этому моменту они все прямо рвались к силе. Даже если готовы были от Скрижали отказаться, то не хотели до дрожи и крика. Впервые вижу, чтобы кто-то настолько в своем осознании преисполнился, придя к реке, как это у тебя вышло. Что же. Я тебя услышал и попробую тебе помочь. Есть тут один кораблик, торговый, откуда совсем недавно свалил корабельный магик, выкупив собственный контракт. Корабль по всей Дантре ходит, в Млатру тоже заплывает, знаток твоего уровня им не помешает. А те участки, какие раньше не знала, выучишь, благо основа у тебя уже есть, а торгашу каждую заводь надо знать не так сильно, как контрабандисту. Я сумею поспособствовать о том, чтобы тебя взяли ему на замену, а также о том, чтобы не кинули и не попользовались твоим бедственным положением.       «Все же не мудила он, хоть и слишком уж добренький». – Подумалось Таире, какая искренне и благодарно улыбнулась своему спасителю. – «Надеюсь, он от этой доброты сам не пострадает, было бы пиздец как обидно».       А после прекрасное настроение ее тут же увяло, когда она осознала сказанное Панном и поняла, что ей сейчас нужно будет опять обнаглеть до охуевания. Ну, вот с чем-чем, а с наглостью у Таиры никогда не было нехватки, скорее уж исключительно наоборот. Во многом, именно ее наглые слова и высказывания и не дали прирезать ее вместе с остальной командой, приведя к мозгокруту и потом в шлюхи Камыша.       - Их магик, он вообще, каков? – Она прикусывает губы, вспоминая все, что умела и знала, прикидывала, что она все еще может и понимала, что слишком уж мало у нее осталось. – Как умелец, а не как мужик.       - Очень сильный ученик или слабый адепт, как я бы сказал, но старательный и весьма опытный, течениями ловко правил, умел ритуалы делать. – Без всяких вопросов в ответ, четко и по делу, вот бы ее уже покойная команда так же отвечала порою, а не блеяла и мычала, словно ослы. – И это еще учти, что я со своей стороны даю характеристику, а у меня планка, порою, даже слишком высокая.       - Тогда не выйдет. – С горечью и легкой надеждой одновременно произносит девушка. – Я сейчас не потяну. Ослабла сильно. Малютка больше не мой, а тот, кто его разрывал со мной... ну, этот скотопиздыш точно о моем здравии и даре не заботился.       - Тю-ю-ю-ю... И вот это ты мне сказать боялась и попросить стеснялась? – Он аж легкой обиды в голос подпустил, причем насмешливой такой, отчего у Таиры аж вспыхнула загнанная под сапог наглая гордость. – Я подлечу тебя в любом случае. Уберу следствия травматического разрыва, позволю часть дара восстановить. И еще сверху добавлю – есть у меня одна штука, дар Скрижали, какая может усилить ауру случайным образом. В том смысле, что одинаково сильно, но при этом разные аспекты – исток, сопротивление, контроль. Всего понемножку. Еще добавлю парочку аурных модификаций, чтобы уж точно не пропала и выпрошу у одной моей знакомой учебники по речной магии, если они у нее есть, будешь набирать квалификацию. А еще... да-да, ты сейчас верно поняла.       Таира действительно догадалась, облегченно выдыхая – она прекрасно понимала, что это будущей мастерице магии, принесшей кучу клятв верности и ставшей, по факту, личной ученицей пиздецки крутого мага-шамана, позволено знать о том, кто ее учитель и набольший, о том, что у него та самая Скрижаль-Хроника, какую весь мир ищет, Большой Шмон проводя. А просто оставившей после себя приятные воспоминания девке, с какой покувыркался в кроватке, такие тайны не раскрывают, не оставляют в ее башке. Даже не потому, что девка сдать в крысу может, но потому, что есть куча выблядков гнилохуих, какие из головы и памяти девки вынут все им нужное – одному такому Таира уже попалась. И, если ее не убивают и не закручивают ей мозги, то остается только один вариант – тупо забрать воспоминания. Таира знала, что многие дельцы, из тех, что с ночными работают, так регулярно делают, чтобы с честной рожей пиздеть, что нихуя не знают и не помнят, хотя самой ей такая фигня претила.       - Да я и не против, Панн, если так, то это значит, что точно кончать ножом в печенку не собираются. – Таира даже хихикнула и расплылась от счастья, от того, что ее поняли и приняли ее ответ, за счет чего ее мнение о Панне выросло настолько, что она почти попыталась его притянуть и поцеловать, но постеснялась в последний миг, ибо одно дело нагло тянуть в койку деревенского шаманчика, а вот гребанного мастера, это уже совсем другое. – Слушай, а если я уже и так охамела в край, то можно последнюю просьбу?       - Можно, конечно. – Вообще не сомневаясь ответил Панн. – Если что-то лишнее или слишком наглое, то я просто откажу, но не разозлюсь.       - Малютка Лещ... – Таира никак не могла слова подобрать, а тут еще и горечь глотку сдавила, что твоя петля на шее. – Он же сейчас под кем-то, я чуяла, как магик чужой его себе присваивал. Присвоил.       - Вернуть корабль тебе? – Задумчивость у Панна не из тех, с какой думают над тем, послать руганью или сразу сталью, больше похоже на то, что он к делу примерялся. – Придется поднапрячься, но это возможно. Только не мгновенно, нужно будет подождать и весьма долго набирать себе команду самой, я самоустранюсь из этой задачи, максимум проверю твой экипаж, чтобы откровенных крыс не было.       - Нет. Не вернуть. Уже не вернуть его, он не мой больше. – Горько и зло выхаркнула буквально аж скривившаяся от переполнивших ее эмоций Таира. – Пусть он утонет. Реку бороздил, в реке ему и могила.       - Да не проблема, можно даже вместе с теми, кто на нем, если они к твоей ситуации причастны. – Он на миг задумался словно, закатил глаза, оставив только белки, что в сочетании с бурлящей аурой смотрелось пиздец как жутко, а после продолжил, как ни в чем ни бывало. – Ага, да, причастны. Я как-то про них не подумал, зачистил только тех, кто вообще знал о том, что тебя не убили после допроса, а отдали тому мудиле, как его там... Впрочем, похер на трупы. Сделаю. Память тебе тоже поправлю, сделаем вид, что тебя отпустили на вольное плавание, но с формальным покровительством. Может быть, даже буду тебе и твоему кораблику подкидывать задачки, чтобы не расслаблялась. А сейчас ложись на кушетку, закрывай глаза и считай до двадцати.       Таира легла, расслабляясь и впервые с начала всего этого дерьма, с момента, как открыла глаза в маленькой комнатушке в особняке Камыша, с момента, как снова стала собой, впервые ощущая, что теперь все будет хорошо.       И, в кои-то веки, была абсолютно права.       

***

      На борт Бусинки довольно улыбающийся и только недавно вышедший от цирюльника Авелий возвращался в приподнятом настроении – весьма удачный контракт достался именно ему, причем двойной считай, сначала до Морграфа, потом обратно в Дантмарк и оба раза с уже готовым и гарантированно оплаченным грузом. Более того, оба груза не только весьма дорогие, но еще и крепкие, а также не требующие особых условий перевозки. Добавляем ко всему этому рассылку писем и просто мелких передач, какие нужно будет оставлять в прибережных поселках и городах, после чего приходит понимание – первый личный торговый сплав будет действительно успешным. Ну, если не допустить дурацких ошибок и не помереть по глупости под клинками волнорезов, на коварных рифах или поев несвежей солонины.       Авелий, если честно, не рассчитывал стать капитаном Бусинки настолько быстро, предполагая, что еще год-два точно будет ходить под командованием дяди Бастия. Тот, конечно же, уже лет пять своему племяннику говорил о том, что старые, - на деле не такие уж старые, - кости требуют покоя и отдыха, но все равно не спешил на тот покой уходить. А тут, вот, совпало – удачная, очень удачная сделка, следом вернувшиеся выплаты по старому долгу, какой он уже и не чаял стрясти с того бывшего товарища, какой этот долг у Бастия выпросил, и вот, он буквально в этот же момент обеспечил себе безбедную старость, даже не будучи стариком. Более того, он обеспечил безбедность не за счет изъятых из дела средств, а внешним притоком, так что и дело тоже не захиреет.       Увы, без беды не бывает прибытка, одно всегда компенсируется другим, если только у Фортуны в любимчиках не ходить – экипаж Бусинки лишился Черза, корабельного магика, знатока водной магии и ритуалов, какой с дядей ходил бок о бок не меньше двенадцати лет. И ладно бы помер он, так бы оплакали бедолагу, похоронили и нового искать бы стали, так ведь нет же, живой, урод усатый! После сразу нескольких заварушек в Дантмарке, у местной магической башни заметно поредело количество обитателей, свита почтенного магистра Миллера и так стала меньше, а ублюдок увидел в этом отличный шанс. В ту же седмицу, он вытряхнул свои сбережения, досрочно погасив контракт и каким-то образом уговорив дядю Бастия на то, чтобы расстаться полюбовно. Тот проявил слабость, непозволительную в торговле и того, кого считал другом, отпустил, хотя мог, мог указать на отдельные пункты договора и стребовать куда большую сумму, неподъемную сумму, вынуждая дорабатывать честно заключенный контракт полный срок!       Вместо этого Бастий распустил сопли и просто позволил личному магику уйти, да еще и забрать с собой все, совсем все, считай ограбить Бусинку! Его, Авелия личную Бусинку! Да, конечно, те амулеты, какие формировали на корме ритуальный круг, Черз делал сам, за свои, давно заменив стандартный круг собственной придумкой. Но это была часть корабля, а корабль принадлежал Авелию и Бастию, а не блядскому Черзу! Искать нового корабельного магика, заверять у приказчика контракт, принимать оного магика в команду и проверять его умения – это все требовало времени, денег и усилий, а тратить все три пункта сего списка Авелий не любил. С ушедшим, - и принятым на испытательный срок, а не посланным к сомам придонным, что всего обиднее, - в вольное плавание Черзом его Бусинка работала подобно отлаженному механизму. От капитана и владельца, каким теперь однозначно и документально, у двух приказчиков заверено, считался именно Авелий, на три пая из пяти, требовалась только работа торговая – поиск заказов, сбор оплаты и оценка рисков. Без магика? Куча проблем и вопросов, какие нужно было решить еще позавчера, если не на прошлой неделе! Стоит ли удивляться тому, что настроения Авелию эти события не прибавили.       К счастью, его дорогой дядюшка, не иначе вину за свою слабину перед Черзом ощущая, поспособствовал тому, чтобы у корабля появился новый магик, причем даже посимпатичнее Черза. Рекомендованная через знакомых девка была хороша, с громадными сиськами, смазливым личиком и, если верить рекомендации, неплохим даром и умениями тот дар применять. Авелий от дядюшки получил вполне четкие инструкции о том, как проводить разговор, что обещать, за что торговаться и так далее, но здесь юноша двадцати весен от роду решил поступить по-своему. Он теперь капитан и главный человек на борту, ему и решать отдельные вопросы. После того, как Черз, считай, кинул Авелия своим уходом, посмев укусить когда-то протянутую ему руку семьи, новый капитан абсолютно точно не собирался допускать самой возможности очередного обмана.       Вместо рекомендованного и уже присланного договора, - как и положено, контракт был рунически и ритуально обработан и работал подобно заверителю клятвы, довольно-таки качественному, - он подал пришедшей устраиваться сучке более подходящий и заметно более честный вариант. Та, конечно, попробовала возмутиться тем, что ей, дескать, обещали совсем иное, причем, если бы шлюшке сисястой хватило гонору развернуться и уйти, то Авелий наверняка бы имел неприятный разговор с Бастием. С Бастием, сопливая доброта какого уже стоила Бусинке магика и кучи проблем Авелию, так что он был готов эту жертву принести на алтарь своего успеха. К их общему счастью, представившаяся Таирой девка была им успешно продавлена и контракт подписала, уже успев приступить к обязанностям своим.       Шагнувший на борт пустого покамест корабля, - груз еще не загрузили, а команда догуливает последние дни увольнительной, - мужчина сразу же ощутил знакомый мимолетный зуд по всему телу, особенно за ушами, словно аж под черепом. Девка явно свое дело знала, не соврала рекомендация, не оплошало письмо хвалебное, она всю седмицу проводила на Бусинке, привыкала к ней и пропитывала его своей магией, чем немного раздражала Авелия, какому приходилось самому сюда тащиться. Кивнув слоняющимся на причале портовым охранникам, - отдельно оплатив тем их внимание именно к Бусинке, - а также тройке сидящих в тени матросов, ибо просто охране веры нет, он пошел в свою каюту. Да, какой-то размазня вроде его дядюшки, - при всем его уважении к родственным связям, - мог бы сказать, что тащить симпатичную магичку в койку, совсем недавно вывернув ей руки, это не самая умная идея.       Кто-то мог, но Авелий помнил, чем закончились послабления в адрес прошлого магика, да и куда этой шлюшке, уже подписавшей контракт, теперь от него деться. В том контракте вполне себе имелась отдельная строка о том, что он вполне может насчитывать дополнительные штрафы за недостаточную сговорчивость в выполнении приказов. А каких именно приказов не то чтобы не уточнялось, но там была довольно размытая формулировка «и прочих задач общего и личного характера», какую эта круглая дуреха проглядела. А жалование у нее вполне фиксированное, - он же не дурень, чтобы по совету дяденьки повторять прошлую ошибку и предлагать магику процент от каждого удачного рейса, - его можно и в ноль вывести и даже в минуса вогнать. Да, настолько гнобить ту, от кого зависит столько важного он не стал бы, контракт там или нет, но сама возможность этого варианта, напрямую Авелием озвученная, изрядно добавила девке покладистости и сговорчивости.       - О, ты уже разделась, Тата, я очень одобряю. – Мужественно говорит Авелий, тем тоном, от какого у девок сразу мокреет, ну, как минимум, по его мнению, а мнение девок ему и не важно. – Ничего, сейчас я тоже к тебе присоединюсь.       Он начинает стягивать с себя одежду еще пока полусидящая на кровати в единственной на Бусинке отдельной каюте Таира только улыбается ему, кивая и выдавая короткое «Угу», благо ей говорить особо и не нужно. Стянув с тела тряпки, он провел по гладкому подбородку рукой, ощущая непривычную чистоту кожи – все же он теперь капитан, ему нужно как-то отличаться от дяди Бастия и вообще выглядеть посолиднее, вот и побрился начисто, как под дворянина. Приближаясь к койке, благо каюта все равно довольно тесная, он привычно помогает себе прийти в готовность рукой, оказываясь ровно напротив чуть сменившей позу Таиры, какая покорно раздвигает свои ноги, открывая аж текущую щель. Авелий скалится в усмешке, видя такую готовность и покорность, аж покуда не утыкается в ту щель лицом, ускоряя движения крепко, почти до неудобства, сжатого кулака на каменной твердости стояке.       Слыша, как стонет, словно шлюха его личная магичка-блядь, он только яростнее и довольнее терзает ее языком и губами, на практике показывая, кто именно тут главный, а кто просто нанятая за его деньги приживала на его корабле. Со стоном, заглушенным крепко обнявшими его голову бедрами, он достигает пика вместе с девкой, направляя член прямо на пол, демонстративно показывая, что он настолько выше нее, что даже семенем своим ее не коснется. Впрочем, злых слов он не говорит, предпочтя еще пару раз довести Таиру до покорного и послушного оргазма всего лишь касаниями губ и языка. Да уж, идея продавить и закабалить тупую шлюху оказалась, вероятно, лучшей в его пока что не слишком длинной карьере речкоходца!       Радуясь этой мысли, он лениво думает, не унизить ли блядь еще немного, облизав той ноги, какими она недостойна ходить по его кораблю, собирая даже одну только пыль с досок его каюты, или ограничиться, как обычно, одним только пролитым семенем – все же оставлять в ее власти то, через что его можно проклясть он точно не собирался. Впрочем, довольно быстро снова застонавший и повторно уничижительно забрызгавший доски палубы Авелий пришел к выводу, что спуску давать этой дряни он точно не будет, так что сделает и то, и другое, и, быть может, даже третье. Интересно, если он скажет ей, что она настолько никчемна, что вообще не интересует его как женщина и потребует у нее надеть тот незнамо откуда появившийся в каюте дамский спаситель, закрепляемый на женских бедрах, а после поработать им как следует, она расплачется или все же взбрыкнет?       Да нет, не взбрыкнет, а покорно выполнит все, что он ей скажет.       Как и во все прошлые разы.       

***

      Оставив даже во сне довольно улыбающегося своей долбоебской улыбочкой «капитана» храпеть в его кроватке и пердеть раздолбанной задницей, сбросившая дамскую игрушку Таира лениво оделась, а после пошла на корму, продолжать присваивать себе лодку. Вернувшая и даже усилившая свой увечный дар девушка нарадоваться не могла тому подарочку, какой ей сделал неизвестный благодетель – ей не только стало очень легко подчинять плавучую прелесть и наполнять ее собой, она обретала какую-то очень странную власть над умами всех тех, кто на доски ее лодки ступал. Использовать такую власть для чего-то гнилого она, конечно же, не пыталась, даже не думала особо, но этот ушлепок сам напросился – вел себя как дурачок, людей расстраивал и приказы своих же набольших нарушал.       Подпалубница, когда тот начал ей хуйню затирать и совать отнюдь не обещанный ей договор под нос, аж растерялась немного, ни на миг не поверив, будто это часть плана ее таинственного благодетеля. Тот, кто вернул ей дар, кто сумел за недельку выпавшего из памяти времени, сделать ее, пожалуй, сильнее, чем она когда-либо была, кто сумел привить ей невообразимую ранее способность сопротивляться чужой волшбе, кто вскрыл ее ауру и словно вставил туда то, что бабка с завистливым незнанием обобщенно называла «родовым арканом»... Этот человек или иная нелюдь, кем бы он или она не были, на такие мелочи просто не разменивались, им в том никакой нужды не было. Получившая приказ устроиться магиком на новое место, честно выполняя контрактные условия, но, при нужде, исполняя поручения ее благодетеля, она изрядно понервничала.       Не хотелось ни разочаровывать неизвестных, ни прогибаться под явно очень тупую интригу много о себе возомнившего долбоеба, ни тревожить этого самого неизвестного. Пришлось выбрать третий вариант, сосредоточившись на небольшом и неприметном амулете, вшитом в висящий на шее стандартный защитный оберег. Очень удивившийся, - это по тону было видно, - благодетель удивился еще сильнее, а после, подтвердил ее мысли коротким «какой же, блядь, дебил». Дальше был приказ действовать по ситуации, хоть уходить, хоть давить в ответ, хоть вообще что угодно и она, предложив свой вариант, добилась только задушенного смешка, а после ей дали добро. Так она, лениво и потерянно отмахиваясь от чести подписаться на кабалу уебка, понемногу подчинила, пусть и очень частично, новый кораблик, а следом повлияла и на «почтенного господина Авелия».       Ступая босиком по вылизанным доскам пола, она натягивает штаны и сапоги, покидая каюту капитана. Да, она уже настроилась на судно, уже стала ему даже ближе, чем была к Малютке Лещу, но не нужно никому показывать, насколько она хороша, неестественно хороша, как для ее текущей силы – родовой аркан в ее сути был даже слишком хорош, опасно хорош. Таира подозревала, что работает теперь на того самого почтенного авторитета, какой так вот весело прокинул через хуй всю кодлу солнечную, что его теперь весь мир ищет Большим Шмоном. Оно ведь очевидно, чем, если не той злоебучей Хроникой можно настолько усилить ничем не выдающуюся и увечную одаренную вроде нее? Подозревала, но молчала, а заодно знала, что в случае попадания на допрос просто забудет отдельные свои догадки. Мозгокрут был реально хорош, не наврали тогда Схирму, но она честно признавалась себе, что готова и не такой риск терпеть. Да, вполне может оказаться так, что она тоже закручена мозгами... но ей не верилось. Дохуя плясок там, где проще и правильнее было просто взять ее и не оставить в голове вообще никаких мыслей и сомнений.        Да, рассказывали про неизвестного благодетеля всякое, преимущественно хуевое до крайности, но про кого не рассказывали? Как будто опять рукав Дантры делят, только теперь весь мир, вот и стараются совместно новенького игрока потопить, а тот, сука, тонуть не хочет. Таира всякой бывала, откровенной сукой тоже, но неблагодарной – никогда. Да и ее спаситель, похоже, тоже был из тех, кто не экономит на своих подручных и не стесняется авансом выполнить их просьбы. Сутки тому назад она окончательно перестала чувствовать резко и в один миг затонувший и разрушившийся на отдельные трухлявые доски корабль, чему только искренне и грустно улыбнулась – поделом им всем, а Малютка пусть спит спокойно в тех же волнах, в каких обрели покой Схирм и ее прошлая команда. Все они по реке ходили, все они от той реки кормились и справедливым было накормить реку собой, ибо им самим уже все равно к тому моменту. Такова уж и жизнь, и смерть тех, кто по рукавам гоняет весла, неважно честный подпалубник он, самовлюбленный вестовой, жадный торгаш или скотский волнорез.       Бывшая, - теперь окончательно бывшая, - подпалубница тогда все же спросила у ее спасителя, не величать ли ей его теперь Мастером, раз она про него догадалась. Она даже согласилась бы, сама и без вопросов, чтобы ей эти мысли из головы вычистили, внушив, например, что работает на какой-то торговый дом, о чем она тоже сообщила напрямую. В ответ пришла волна веселья и непонятных звуков-образов, какие Таира осознавала громким и едва ли не конским ржанием, перемежаемым подвыванием прибережного шакала, а после полузадушенный приказ не думать лишний раз в этом направлении. Тогда же ей сказали и о том, что во время допросов ей опасаться нечего, чем изрядно ее успокоили, не хотелось хорошего человека, - или кто он там, - подставлять случайным или не очень образом, а еще сильнее не хотелось пойти поплавать в рядах зачищенных свидетелей, какие слишком много, суки, знали.       Ну, работает она на этого Мастера, да и похую – не такой уж он страшный.       Встретит когда-то его в лицо, так еще и спасибо скажет, с нее не убудет.              СТАТУС ЮЛЫ, ПОТОМКА РЕЙСТАРА ОТСТУПНИКА НА МОМЕНТ КОНЦА ЭПИЛОГА (после того, как СТРАШНАЯ НЕВЕДОМАЯ ЕБАННАЯ ХУЙНЯ Степан Нормальный принял ее в группу и проконсультировал на тему распределения характеристик и талантов):       Имя: Юла, потомок Рейстара Отступника       Уровень: 2       Класс: Волшебница       Характеристики: (свободных: 0)       Таланты (свободные): 0              Телесность: 2       Сенсивность: 2       Мощь: 5       Контроль: 4       Исток: 7       Дух: 2       Сопротивление: 2              Поглощенные знания: устная и письменная речь: Вольные Города (ДАР); базовые навыки криминальной деятельности; продвинутые базовые основы управления и контроля внутренних энергий; базовые навыки создания основ магических плетений; базовые основы работы с координатной позиционикой       Малые знания: ничтожный контроль расстояний       Обретенные свойства: малая урожденная пространственная позиционика; наследственное Проклятие Черной Крови [РАСКРЫТЬ ЭФФЕКТЫ]; небольшое сопротивление проклятиям; высший артефактный симбиоз: Оковы Безбожия       Системные модификаторы: нет       Особое: разовое предложение сброса уровней и выбора базового класса для дальнейшего развития (ИСПОЛЬЗОВАНО).