Оно глубже, чем можно представить.

Утром все сонные. Не то чтобы они обычно были очень бодрыми, но после такой ночи… всё расплывчатей, чем обычно. Да и мозг как-то очень плохо обрабатывает информацию, спотыкаешься буквально на ровном месте… в общем, одни минусы, зато ночью было просто замечательно. Просыпаются настолько поздно, что почти опаздывают на завтрак. Конечно, это не касается тех, кому сегодня завтракать не полагается, потому что анестезия — дело такое… если поесть, то можно и вовсе не пережить операцию. О чём братьев очень хорошо осведомили, и теперь они боятся и есть, и пить что-то за пару часов до рокового момента, потому что, ну, а вдруг что-то случится? Их трясёт. Откровенно, без преувеличения трясёт. Настолько, что они не могут стоять на ногах никоим образом, ведь, стоя без опоры друг на друга, они падают, с опорой друг на друга — они тоже падают и, опираясь на стены, они тоже, что удивительно, падают. У Сиамцев трясутся ноги, руки, кисти рук… Они дышат быстро и тяжело, потому что тревога захватывает их с головой. Это похоже на болото: ты утопаешь в этом, погружаешься туда с головой и не знаешь, что или кого можешь встретить в этом болоте. Там может жить заплутавший Водяной или Лихо, желающее отдохнуть от лесных жителей… И от этой неизвестности ещё страшнее, потому что внизу непроглядная темнота, а всё, что приходит тебе в голову, ужасно, страшно и отвратительно. Когда ты утопаешь в этом болоте, твои ноги оплетает ил, а сам ты никак не можешь выбраться, потому что страх мешается с тревогой и сковывает настолько сильно, что даже дышать становится тяжело. Как будто воздух резко стал грязнее, а на грудь положили груду камней, и их вес медленно ломает тебе рёбра. То же самое чувствуют Сиамцы. Их сковывает, трясёт, их ладони потеют, вода с них стекает на паркет и издаёт еле слышный звук. Это всё произошло слишком быстро. Слишком быстро прошла неделя, слишком быстро прошло время, которое они сидели, опираясь на стену, слишком быстро прошла вчерашняя ночь… Было бы их желание, их бы и вовсе никогда не разделяли, и им крайне непонятно, что же вообще такого случилось, чтобы потребовалось их разделение. Но, наверное, это необходимость? Разделение… Это даже звучит отвратительно. Так, будто не только их тела отсоединяют друг от друга, а сами их личности, нутро, рвут их ментальную и родственную связь. Делают из них двух абсолютно незнакомых друг с другом людей, и это так ужасно неправильно! Несправедливо, неверно, плохо… Просто не так, как должно было быть, потому что они всегда должны были быть кем-то цельным, пусть их взгляды на вещи порой и различаются. Сама эта операция неправильна по своей сути, её никогда не должно было быть, но она должна произойти через какое-то время. Братья не могут сказать, через сколько точно, потому что часов этой комнате нет, никогда не было и не будет. Да даже если бы и появились магическим образом, Сиамцы всё равно не стали бы смотреть на них: уж слишком им плохо даже от мысли о том, что за ними скоро должны прийти. И за ними скоро приходят. Дверь открывается медленно, будто воспитатель проверяет, насколько Сиамцам плохо, и он, честно, очень надеется на то, что братья спят, но, заглянув в приоткрытую дверь, впадает в ступор. Они сидят на своей кровати, сжавшись в самый маленький комок, в который только были способны, обхватывают тела руками и немного, совсем капельку, раскачиваются. Их плечи и головы вжались в тело, а сами они полностью спрятаны где-то в коленях, а дрожь… кажется, она только усилилась, хотя, казалось бы, разве могла она быть крупнее? Этот трясущийся комок издаёт тихие хныканья, и это одна из тех вещей, которые сильнее вводят воспитателя в ступор. В любом случае, он на то и воспитатель, чтобы помогать детям в такого рода ситуациях и успокаивать их при необходимости… Бесспорно, в его голове была мысль, что он найдёт братьев в таком состоянии, но, честно говоря, надеялся застать их спящими и просто позвать Пауков, чтобы отнести детей сразу на операцию… Что было крайне глупо с его стороны, ведь достаточно очевидно, что тот, кому предстоит что-то настолько тяжёлое морально, проснётся раньше и, более того, не будет спать всю ночь. Ральф не может увидеть лица близнецов, но точно уверен, что они не только красные и мокрые, но ещё и ужасно сонные, к тому же с мешками под глазами. Р Первый заходит в комнату на цыпочках, тихо закрывая за собой дверь. Он не хочет, чтобы под его весом проскрипело хоть что-нибудь, потому что думает об уязвимости Сиамцев. О том, насколько сильно они могут испугаться, если услышат хотя бы один посторонний звук. И у него получается ровно до тех пор, пока он не подходит к самой кровати, становясь перед ней на корточки, дабы быть приблизительно на одном уровне с братьями. Правда, он оказывается немного ниже, поэтому привставать в любом случае приходится. Его одежда не звонкая, на нём нет ничего, что могло бы звенеть, потому что Ральф несильно любит что-то такое. Но она шелестит, и этого достаточно для того, чтобы Рекс и Макс вздрогнули. Даже более того, они подскочили на кровати, как напуганная кошка, но даже не оторвали взглядов от простыни. Их лица где-то там, на уровне колен трёх ног, зарыты в выдуманном песке на берегу ещё не открытого моря, которое они сами придумали и в котором так сильно хотели бы оказаться. Листья близко от них шелестят, чайки поют, и всё прекрасно до тех пор, пока они не чувствуют тихого голоса, окликающего каждого из них по очереди. Настолько тихого голоса, что сначала даже сложно понять, что раздался какой-то звук, но как только они понимают… Весь пляж переворачивается вверх дном. Они оказываются в воде и тонут, машут руками, кричат и плачут, не в силах что-то сделать. А вода густеет каждый раз, когда головы их оказываются под этой самой водой. Близнецы видят на дне чьи-то красные глаза, и это вынуждает их крепко зажмуриваться и качаться из стороны в сторону быстрее, потому что мотать головами слишком неудобно. Ральф не думает, что его слова как-то повлияют на воспитанников сейчас, потому что кажется, что они вовсе его не слышат и увязли в своём мире тревог, страхов и переживаний. В действительности всё, что остаётся сделать Р Первому, — так это молча поглаживать братьев по спине, пока они не сбежали отсюда и не спрятались в любом другом месте. Хотя они, даже если очень сильно постараются, вряд ли смогут даже с кровати встать, не то что пойти куда-то, а тем более бежать. А Ральфу… Ему остаётся лишь смиренно ждать, пока состояние братьев немного нормализуется, и нашёптывать что-то приободряющее, ведь да, братья не понимают его, но, чисто теоретически, они слышат его, даже если сейчас находятся очень и очень далеко отсюда. Настолько далеко, что даже не поднимают голов, а наоборот, всё сильнее вжимают их в плечи и стараются стать ещё меньше, гораздо меньше, чем они есть сейчас. Будто способны сжаться в пылинку и улететь куда-то, унесённые ветром, будто это сможет спасти от всего того, что ожидает их в ближайшем, ужасно близком будущем. Но пока что у них, честно говоря, получается сжаться только в относительно большой овал и лишь сильнее обхватывать колени руками, дрожа не только от страха, но и от холода. Потому что в комнате как-то подозрительно морозно, а они все мокрые от пота, и теперь всё становится ещё хуже, потому что Рекс с Максом максимально сильно прижимаются друг к другу и нервно, неглубоко вдыхают, максимально сильно стараясь просто убрать из себя все эти чувства. Да, они были бы только за то, чтобы успокоиться, сделать глубокий вдох, продышать все свои страхи, тревоги, сомнения, выслушать воспитателя и почувствовать то, что они не одни. Но сейчас братья застряли в каком-то медленно густеющем озере, и с каждой секундой их лёгкие всё больше и больше наполняются водой, а лодыжки всё сильнее спутывают водорослями. Наверное, поэтому они и мокрые: потому что находятся в воде. Братья снова чувствуют, как к их спинам кто-то прикасается, но прикосновение на удивление нежное. Это не сильно похоже на то, будто их пытаются утащить под воду или что-то ещё хуже, даже наоборот… И это вводит в ступор. Да, конечно, теперь Сиамцы не дрожат так, будто заболели лихорадкой, но они еле слышно дышат и пытаются быстро осмыслить всё происходящее. Перед их глазами плывёт болото, а чьи-то красные очи, только что бывшие под водой, всё больше и больше отдаляются, даже болото, кажется, высушивается. Всё медленно приходит в норму, даже если братья сейчас не понимают этого. Они просто понимают, что это всё вдруг осталось где-то далеко, и это пугает. То, насколько быстро разрушился, разбился и осыпался их мир… а ведь он только что был здесь, они ведь только что чувствовали всё, что в нём происходило. Что ж, человеческое сознание бывает удивительно интересным. В конце концов, мозг сам по себе очень необычен, что уж говорить о самих людях. — Вы меня слышите? Всё хорошо, вы не одни, в своей комнате… — сейчас Ральф точно не считает нужным говорить о том, что близнецам нужно собираться на операцию, потому что, как-никак, они только что вышли из, вероятно, опасного состояния, и вводить их обратно в это состояние он не хочет. Он должен помогать детям, а не делать им ещё хуже. Такова его работа. Бесспорно, иногда это бывает удивительно сложно, потому что дети не очень послушные, но он сам выбрал эту учесть, а теперь на его плечах лежит груз ответственности за всех этих детей. Он не несёт его один, не подумайте: есть директор, учителя и врачи, но не то чтобы это сильно помогало Р Первому конкретно сейчас, когда он боится издать любой громкий звук. Будто он находится в тёмном лесу, где чуть что — на него с радостью накинется волк. Только вот если в лесу им управляет страх за собственную жизнь, то сейчас он беспокоится за состояние двух детей. А что касаемо этих самых детей… Руки их немного расслабляются и уже не сжимают колени с такой невероятной силой. Они не хотят отрывать головы от колен, потому что искренне боятся того, что могут увидеть, если откроют глаза, и это сильно пугает их. Но они слышат голос воспитателя и что-то внутри близнецов говорит, что он может помочь. Интересно, а Ральф умеет плавать? Наверное, если бы умел, то обязательно спас бы их в озере и болоте, но даже если нет… Он тот, кто даёт своим воспитанникам заботу в меру своих возможностей, а эта возможность, причём очень большая, у него есть, и… Сиамцы верят в то, что даже если воспитатель не умеет плавать, то обязательно придумает что-нибудь другое. Уникальное, необычное, странное. Но обязательно рабочее. Обязательно то, что помогло бы детям. Неизвестно как, но точно помогло бы. Они медленно и нехотя отрывают головы от колен, потому что страх всё ещё не отпускает, но определённо отходит на второй план. Братья пересиливают себя и даже открывают по правому глазу, поднимая головы. Теперь они, конечно, не свёрнуты в самый маленький комочек, но их ноги всё ещё подтянуты к груди. Сиамцы моргают, будто в замедленной съёмке, а после садятся, поджимая колени. Осознание скоротечности времени всё ещё пугает их, но ничего критичного. Да, они испытывают дискомфорт от влажной одежды и стыд от того, что воспитатель застал их в таком состоянии, но былого, увы, не возвратить. Поэтому всё, что делают близнецы, — так это смотрят на Ральфа своим тревожным, обеспокоенным и всё ещё очень напуганным взглядом. Они пытаются заглянуть ему в душу через глаза и узнать, о чём он думает и как относится ко всему произошедшему. Хотя, если быть откровенными, то больше всего им хочется узнать, что их ждёт впереди, даже если это должно быть чем-то ужасным. Лучше знать даже самые ужасные события наперёд, чтобы была возможность к ним подготовиться. Но братья… Они действительно обеими своими душами надеются на то, что ничего плохого не произойдёт. — Как вы себя чувствуете? — Его голос тихий. Он схож с шёпотом и звучит очень осторожно, взволнованно, тревожно и мягко. Ральф ни в коем случае не хочет давить на детей или что-либо ещё в этом роде, вовсе нет. Наоборот, он хочет помочь детям прийти в себя, подготовиться к тому, что их ждёт. В запасе есть где-то сорок-пятьдесят минут, если у него хорошее восприятие времени, ведь часы он больше не носит. Знаете, здесь обитает такой интересный ребёнок, который будет всеми возможными способами выталкивать тебя за дверь, если ты по неосторожности появишься в комнате с часами. Его способы очень разнообразны: от кидания подушками с серьёзным выталкиванием за дверь и до громких криков. Ну и не без драмы, конечно же. То, как Вонючка превращает любое событие в конец света, просто удивительно. У него действительно талант. Иногда, правда, это мешает коммуникации, и рано или поздно ты просто перестаёшь носить часы. Потому что рано или поздно тебя перестают впускать, даже если часы были сняты за полчаса до прихода в комнату. И откуда у этого ребёнка такая сильная неприязнь к этому механизму?.. — Страшно. Это всё очень… пугающе… — Макс говорит за них обоих. Он не вынужден прерваться, его не перебивает брат, ни у одного из них просто нет сил говорить. И это вовсе не удивительно. Они перенервничали, не спали всю ночь, они голодны, ведь перед самой операцией есть очень опасно, и всё это… Вытягивает много сил. Они не чувствуют себя кем-то живым, ни один из них не чувствует себя таковым, хотя бы немного близким к такому. Они полностью разбиты. Пусть ещё не внешне, но внутри точно. Тот факт, что это должно произойти сегодня, тот факт, насколько это может затянуться, всё это… всё это не нравится ни Рексу, ни Максу. Ещё больше им не нравится тот факт, что они, вероятно, пропустят одно из самых интересных событий Дома: выпуск. Это, наверное, должно быть нечто красивое? Красивое, запоминающееся, удивительное… Какое-то крайне необычное, потому что выпуски вроде бы всегда и проходят так? Ярко, весело, невообразимо… Вот о чём говорил Шакал. Об этой невообразимости и говорил, собственно. И это ещё больше расстраивает братьев. То, что они не смогут на это взглянуть даже одним глазком! И то, что даже если им расскажут, то смысла в этом не будет. А ведь это должно было стать таким грандиозным событием в их жизнях, ведь так же было у Старших, если верить всему тому, что написано на стенах и о чём рассказывают другие. Выпуск стал для них тем, что помогло жить дальше, помогло уверовать в свои силы, в свою важность… Понять, что они — это не просто бессвязное сочетание слов, а личности. Люди, со своим мнением, лицами, проблемами. Со своими Главными и своими небольшими рабами в лице младших, со своими драками и фильмами. Это всё то, что сделало из Старших объекты для подражания, а не собирательные образы. Каждый из них уникален, необычен, удивителен и непредсказуем. — Да, я понимаю… Я знаю, что вам страшно, но я вам обещаю, что всё будет хорошо. Я уверен в этом на все сто процентов. — Он всё ещё не говорит громче, чем до этого. Пусть братья и пришли в себя — они всё ещё очень эмоционально уязвимы, и вновь ввести их в истерику очень и очень просто. — Вы хотите ещё немного посидеть здесь? — Ральф крайне осторожен в формулировке мыслей, потому что сейчас Сиамцы, кажется, готовы превратить любую его реплику в призыв к немедленному уходу из комнаты. И пусть эти его слова действительно, отчасти, предлагают идти в Могильник, это вовсе не считается принуждением и отнюдь не должно так восприниматься. Однако, к сожалению, никак нельзя предугадать реакцию детей на эту новость, пусть воспитателю и очень хочется это сделать. — Наверное, нам стоит идти… Ребята скоро придут. — На этот раз говорит Рекс, немного отвернувшись от Р-Первого. На самом деле братья правда ужасно сильно не хотят, чтобы кто-то из стаи видел их такими. В этом вроде бы нет ничего страшного, об этом точно не будут много говорить, но… это всё ещё будет неприятно им. И другим тоже. И в Могильник идти вроде как тоже нет желания, но из двух зол нужно выбирать меньшее, не так ли? Одна из основных проблем, правда, заключается в том, что все силы братьев ушли на плач, и они еле встают с кровати без чьей-либо помощи… Кажется, дорога в больничное крыло будет невообразимо тяжёлой для них. И не только физически, к сожалению. — Вы же понимаете, что из Могильника придётся уехать? В принципе, из Дома… Если хотите. Вы сможете этого и вовсе не помнить, просто… чтобы вы знали. — Воспитатель помогает братьям встать с кровати и берёт их за руки, чтобы те смогли заземлиться и почувствовать, что пол достаточно твёрдый для того, чтобы на нём можно было стоять. И когда Сиамцы становятся на пол, то, что ж, они чувствует его твёрдость, но абсолютно не желают отпускать руки Ральфа. Пока они держатся за Ральфа, становится как-то спокойнее. Они уверены в том, что точно никуда не упадут. А если и упадут, то точно не одни. — Это ведь обязательно?.. Будет лучше не помнить этого. Не хочу, чтобы было много воспоминаний о чём-то… таком, — Рекс продолжает отвечать за них двоих, потому что уверен, что точка зрения на этот счёт одинаковая. Уверен, что брат полностью согласен с ним, а если и был бы не согласен, то тотчас выразил бы это словами или легонько пнул Рекса. Но Макс ничего из этого не делает, а просто тупит взгляд в пол, еле видно кивая, тем самым выражая полное согласие с репликой брата. Конечно, им очень хочется, чтобы воспоминаний о таком событии было как можно меньше, ведь малейшая мысль об этом способна ввести их в дрожь: настолько всё это пугающе. И они действительно неописуемо рады тому, что хотя бы в чём-то им предоставили выбор. Конечно, он не так важен, как они надеялись изначально, но всё равно приятно. К тому же, если немного подумать, это самый лучший выбор, который им вообще могли предоставить, ведь отменить или перенести такое событие, вероятно, нельзя. И на самом деле братья думали, что всё это будет происходить в Могильнике и выезжать никуда не придётся, поэтому данная новость заставляет их ещё больше поникнуть. Но они хотя бы не будут этого помнить. Уже какой-то плюс. Ральф молчит, зная, что Рекс и Макс не нуждаются в ответе. Они задали риторический вопрос, через пару секунд уже ответив на него в своих головах. Он мог бы попросить близнецов взять свои куртки, но прекрасно понимает, что на улице достаточно жарко для них, даже если одежда Сиамцев почти насквозь промокла. В конце концов, он не собирается заставлять детей переодеваться. Не то чтобы даже сами братья считали, что это хотя бы в какой-то степени нужно, поэтому… Они просто плетутся за воспитателем, прижимаясь друг к другу и крепко хватаясь за предложенную им совсем недавно руку, будто утопающие, которые хватаются за любую предложенную им соломинку.