С последствиями нужно иметь дело.

— Вы уверены, что всё будет хорошо?.. Вас точно можно оставить с ними? — сложно понять, чей это голос, и разобрать, с какой интонацией это говорится, но голос определённо точно женский и высокий — такой, что неприятно бьёт по барабанным перепонкам, заставляя уши сворачиваться в трубочку. — Да. Не беспокойтесь об этом. Уверяю вас, они будут более напуганы, если увидят незнакомое лицо. — Ему не хотелось бы откровенно посылать эту даму, но слишком уж сильно она не верит ни единому его слову. В любом случае, если что, именно этой девушке придётся оправдываться за истерику пациентов, так что, если не намерена уходить, путь остаётся и имеет дело с последствиями. Только вот она уходит, наверное, почувствовав на себе грозный взгляд Ральфа. А пациенты, что ж… Они ужасно сильно путаются в звуках вокруг. Даже если они слышат отрывки разговора, они всё ещё доносятся до них будто через толщу воды, а вся информация слишком тяжело воспринимается. У них нет сил поднимать веки, поэтому они просто спят. Спят столько, сколько им нужно. И когда они просыпаются, то не помнят, как тут оказались и почему всё вокруг начинает плыть, стоит им поднять голову. Стены слишком яркие и слишком нечёткие для того, чтобы вообще быть здесь, да и всё, что их окружает, выглядит каким-то очень уж…не таким. Рекс хочет по привычке протянуть руку к брату и сжать её, чтобы убедиться, что не он один это чувствует, но… Рядом с ним никого нет. Рекс не хочет кричать, но испуганный возглас вырывается из его уст как-то слишком резко и неожиданного. Он судорожно сглатывает и оглядывается, даже если перед глазами всё то темнеет, то сильнее плывёт, но реакцией на это становится пронзающая боль в руке и до ужаса неприятное пиканье чего-то, что стоит слишком близко к нему. Как-то многоватоирядом с ним проводов. — Рекс, Рекс, успокойся… Всё хорошо, твой брат на соседней койке, вы оба живы-здоровы, слышишь? Всё в порядке. — Нельзя сказать, что он хватает мальчика за плечи и немного встряхивает его, чтобы привести в чувства, но да, примерно это он и делает. Он лишь немного повышает голос, но отнюдь не с той целью, чтобы напугать, а для того, чтобы обратить внимание разволновавшегося ребёнка на себя. И это помогает. Он просто в одно мгновенье… замолкает и ложится на кровать. Его глаза, рот, да всё его лицо мигом округляются, а брови нахмуриваются. Он, наверное, очень сильно старается обдумать то, что вообще произошло и, судя по тому, как его лицо становится то мрачнее, то наоборот, приобретает краски, воспитатель может с уверенностью сказать, что сейчас Рекс приходит к каким-то своим, непонятным никому, кроме него, выводам. — А он… он спит? — ребёнок не пытается скрыть ни волнение, ни нетерпение, потому что в этом нет ни малейшего смысла, потому что и сам Рекс, и Ральф знают, что это достаточно важно для ребёнка. Обоих детей. И, кажется, они долго будут привыкать к этому… Возможно, очень долго. А после выписки это может и вовсе никогда не закончиться. — Да, и… Ты же помнишь, что у вас было…три ноги, да? — Ральф не знает, насколько тяжело Рекс может воспринять эту информацию. Это пугает, к тому же ему сейчас всё ещё не очень хорошо, но… ребёнок в любом случае узнал бы это через не такое долгое время, так что… Ему достаточно кивка напротив, чтобы продолжить: — У тебя две ноги и… предстоит научиться заново ходить. Вам двоим. Это не было ударом под дых. На самом деле братья что-то такое и представляли, но такая новость всё ещё немного выбивает из колеи. Просто… не то чтобы неожиданно, скорее резко и неприятно… В принципе, остаётся надеяться на силу воли и свой организм, потому что пропускать выпуск Старших им всё ещё ужасно сильно не хочется. Никто из них не может сказать, сколько точно времени прошло в молчании, потому что Ральф принципиально не смотрит на часы, а один из Сиамцев лежит на больничной койке, смотрит в потолок, и при всём своём желании не может увидеть часы на стене. Его мир немного проясняется, всё становится уже не так вырвиглазно и уже не плывёт настолько сильно, но перед глазами всё равно мерещится что-то мелкое и противное, ползающее по стенам и пожирающее их свет. Только вот стоит этим личинкам отползти, как стены вновь возвращают цвет. Странно это как-то… И кто допустил насекомых в палате? — А он скоро проснётся? Просто… обычно, если один из нас просыпался, то… — мальчик не может договорить, потому что его глаза наполняются слезами. Слишком тяжело говорить об этом в прошедшем времени, слишком тяжело осознавать, что больше он не сможет прикоснуться к брату при малейшем желании, слишком тяжело понимать, что теперь они будут жить отдельно друг от друга. Это действительно звучит как глупая и несвязная сказка, коей, наверное, и является, потому что быть по-другому не может. Слишком странный сон. Может быть, даже кошмар, он надеется на это, но… В глубине души понимает, что всё это — чистая правда. Страшная, неприятная, кошмарная реальность. Рекс тихо всхлипывает и отворачивается от воспитателя. Сейчас ему очень страшно и услышать любой ответ от Ральфа, и не услышать от него вовсе никакого ответа. На самом деле, мальчик даже не знает, какой из этих вариантов будет хуже, настолько в его голове всё смешалось. Теперь он не сможет делать многое из того, что делал раньше, не сможет ловить брата на одинаковых, но отзеркаленных жестах так быстро, между ними не будет такой ментальной связи, которая была до этого. Само осознание, понимание, далеко не принятие вселяет вселенский ужас. Это не то же самое, что вовсе потерять брата, но от Рекса в буквально смысле оторвали часть его самого, у него, можно сказать, забрали брата, покромсали так, как вздумается… Сейчас, думая об этом всё больше и больше, Рекс сильнее сожалеет о всём произошедшем и прокручивает в голове события, которые могли бы произойти, если бы они не пришли в больницу, но… если они пришли, то это, наверное, нужно было. Поэтому то, что случилось, вроде как, лучший вариант из возможных, но легче от этого не становится совершенно. Только тяжелее, потому что повернуть время вспять нельзя. Всё, что остаётся, — лишь смириться. На самом деле, больше всего его пугает то, насколько ослабела их связь и то, что она, вероятно, будет слабеть с каждым днём. — Мне кажется, он должен проснуться достаточно скоро. Не хочешь ещё немного поспать? Если ты хочешь, я могу разбудить, когда твой брат проснётся… Сюда в любом случае придут проверять ваше самочувствие. — Нельзя сказать, что он говорит вообще без эмоций в голосе, но он тоже устал волноваться и беспокоиться. Его, очевидно, не пускали в операционную, и он вроде как не очень сильно дорожит детьми, просто привязан к ним, только вот… Это не отменяет того факта, что он сильно тревожился по поводу судьбы близнецов. Он не ассоциирует себя с родителем, потому что в таких учреждениях у детей не бывает родительских фигур, лишь Божества, «свои» и кумиры, на которых те равняются. И Ральф, что ж, он не стал бы относить себя ни к Божеству, ни к кумиру, скорее третий вариант… — Я… Да. Спасибо… — Не то чтобы воспитатель сильно слышит Рекса, просто его согласие интуитивно понятно по тому, как ребёнок вновь ложится на кровать и натягивает простыню по самый нос, плотней укутываясь в ткань. Проходит несколько секунд, прежде чем мальчик отворачивается от Ральфа и, кажется, медленно начинает засыпать, потому что дыхание его выравнивается и, в принципе, в комнате становится на порядок спокойней, чем было до этого. Потому что, когда кто-то из находящихся в пространстве людей нервничает, боится, расстроен или испытывает любую другую эмоцию, это чудесно чувствуется в комнате. Бесспорно, если эмоция не проявляется слишком явно, эту грань может быть сложно заметить, но она есть всегда. Просто не все могут и умеют её чувствовать. И всё же, иногда это ощущается слишком сильно. Например, когда кто-то в комнате начинает громко всхлипывать и очень заметно скрывать лицо, напрягая всё своё тело, а потом просто засыпает, издавая лишь тихое сопение…

***

Кажется, что даже сам воспитатель успевает заснуть, несколько раз проснуться и снова провалиться в сон, прежде чем раздаётся стук в палату, заставляющий его вздрогнуть. Вариантов того, кто же является посетителем, не так уж и много. Фактически, всего лишь два: директор и одна из медсестёр. Но у директора и так сейчас очень много работы, так что… В комнату заходит миловидная блондинка, с волосами, собранными в пучок, одетая в белоснежный халат с брошью в виде змеи на груди. Она не вкатывает столик с чем бы то ни было, о котором думаешь в первую очередь, нет. У неё в руках находится планшет с листами, а в пальцах медленно покручивается ручка. Она входит тихо, потому что, по её предположениям, братья вроде как должны спать сейчас и… что ж, она убеждается в этом как только закрывает за собой дверь. Какое-то Сонное Царство. И как бы странно это ни было, оба брата открывают глаза в ту же секунду, когда девушка делает несколько шагов в сторону их кушеток, чтобы записать какие-то показания приборов. И она настолько сильно увлечена своим делом, что обращает на них внимание только тогда, когда Рекс, как тот брат, у которого сейчас больше сил, легонько дёргает её за край халата. Блондинка немного вздрагивает, но тут же берёт себя в руки и присаживается на корточки, чтобы быть с ребёнком на одном уровне. В конце концов, не очень приятно, когда с тобой говорят свысока. — Как ты себя чувствуешь? Что-нибудь болит? Может быть, снились кошмары? — У неё приятный, очень располагающий тембр голоса, и ей просто… хочется излить душу, понимаете? Есть такие люди, которым даже рта раскрывать не нужно, чтобы им рассказали вообще всё, что тревожит других людей. Будто сама внешность человека говорит о том, что ему можно доверять. Или не внешность… Может быть, что-то на подсознательном уровне или вроде того, кто знает? И таких людей можно часто встретить в профессиях, связанных с медициной, здоровьем… Особенно, если эта сфера касается детей или замкнутых людей, потому что к ним нужен особый подход. А дети… Они могут считывать даже незначительные изменения в мимике и голосе собеседника. — Устало, голова болит, спать хочется, но нет… Кошмары были не чаще, чем обычно. Это всё просто… оно мне не нравится. — И пусть он говорит не так уж и много, этого вполне достаточно, чтобы девушка записала что-то на своих листах и ещё раз взглянула на приборы над головой Рекса. Для мальчика они все выглядят очень ужасающе и непонятно, но медсестра, очевидно, знает, зачем они, куда нужно смотреть и что именно нужно записать. Она кивает головой, давая Сиамцу понять, что он может сказать что-то ещё, что считает нужным, но ребёнок молчит, поджав губы, и ничего не отвечает. Он сказал всё, что его беспокоит, что ещё нужно? Но ответа на свой немой вопрос он не получает, ведь девушка поворачивается к стоящей напротив кушетке Макса и опрашивает его гораздо дольше и внимательнее. Честно говоря, со стороны это больше похоже на какой-то допрос, нежели на жалобы пациента, но в таком случае это очень даже приятный допрос, потому что блондинка очень внимательна, она вслушивается в каждое слово, тщательно всё записывает, склонив голову набок, и периодически кивает головой. Но вскоре она уходит, напоследок шепнув что-то воспитателю. Дверь закрывается гораздо громче, чем открывалась. Ральф с братьями снова остаются одни, но теперь спать уже никто не хочет, поэтому наступает время для важных новостей. Их организмы вроде как приходят в норму, потому что проспали дети достаточно долго, но всё ещё нужно сделать кучу всего для того, чтобы привыкнуть к последствиям операции, а для этого нужна помощь извне, так что…