drunk walk home : part 3

Утро дается тяжело. Кости ломит, а голова болит, и ничего так не хочется, как забится между корнями старой ели и раствориться во времени. Но приходится существовать. Маришка приносит завтрак, омлет и семга, и Диана сдерживает едкий комментарий, что она перепутала палатки. Охотница не возвращается в шатер Дотторе. Спит со слугами. Мысли нездоровые; полные жестокости к самой себе. Кровавый калейдоскоп укачивает. Стоило бы запихнуть дробовик себе в рот и застрелится. Но пули закончились. Даже потайной карман пустует. Маришка ни о чем не расспрашивает, но растапливает переносной камин и набирает раскаленный таз. Водная гладь мутная — она топила снег, потому что лагерь наполняет только виски и эль. — Если господин узнает… — шипит служанка, капая на ткань мочалки экстракт ванили. — Боюсь, что вас ничего не спасет. — О чем ты? — спрашивает Диана, надеясь, что хорошо притворяется. Она чувствует себя нелепо. — Я никому ничего не скажу, — заверяет Маришка и хватает за больное запястье, чтобы оттереть с ладони грязь и въевшуюся кровь. Девушка мужественно сдерживается, чтобы не ойкнуть. Сколько не мойся, Диана предполагает, что чувство неправильности уже не исчезнет. — Так и говорить не про что. Я охотилась. Служанка устало вздыхает. Она поднимается на ноги и забирает с низкой постели поднос; говорит, что скоро вернется и что Иль Дотторе уже проснулся. Диана знает, что он и не спал. Девушка откидывается на деревянный бортик и прикрывает глаза. Вода расслабляет, но не несет утешение. Тело ноет. Между ногами немного болит. Катарсис прошлой ночи тяжело изгнать из памяти; в воспоминание Диана почему-то видит себя волчьими глазами: прижатую к старой ели, раскрасневшуюся и громко стонущую. Животное, а не человек. Фу. Об основание палатки раздается тихий стук. Маришка бы не стучалась; она не обременяет себя формальностями, когда нет Дотторе. На Ники плотный меховой халат и гигантские валенки, из-за которых она перемещается мелкими шажками. Рыжие волосы скрывает тюрбан. — Я слышала, тебе набрали ванную. Могу ли я присоединиться? Прислуга Панталоне не такая услужливая, — мило улыбается девушка. — Или я не такая устрашающая. Диана не отвечает; даже не задумывается, что сказать, тупо моргая, когда Ники принимает молчание за согласие. Она снимает халат, бросая на кровать, и залезает в таз. Охотница только поджимает колени. Пускай. Ники очень красивая. — Я слышала, как ты кричала вчера, — произносит любовница Панталоне. Она аккуратно распутывает косички, с которыми спала, и каждая прядь ниспадает волнами. Диана вспоминает летний особняк и песчаный берег, а еще то, что была, кажется, счастливой под позолоченными крышами; увидела океан, про который даже не мечтала, и купалась с Дотторе голой, когда небо загоралось закатными лучами. Тогда она верила, что охотница. Папина наследница. Дура! — Тебе показалось. — Мне кажется любить Дотторе — это проклятие, — вздыхает Ники. В поселение он был страшный доктор, безумный экспериментатор. В Фатуи Зандик бог. — Не любить тоже, — огрызается Диана и спохватывается; закрывает ладонями рот, но уже поздно. Она, впрочем, уже не знает, в чем разница. Ники смеется; так долго, что изумрудные глаза наполняются слезами. — Собери золото, которое он тебе дарил, — приобретает лицо девушки серьезное, мрачное выражение. — Драгоценные камни, сережки, заколки… Все, что продается, и беги. Уже охотница хохочет. — Спасибо за совет, — пропитывает ирония каждое слово. — Личный опыт? Ники кивает. — Не с Панталоне, конечно, но я много где побывала до того, как вступила в Фатуи. Неуютное молчание наполняет шатер. Девушки переглядываются; изучают. Диана задумывается, как Ники и Дария похожи — и не только потому что рыжеволосые и зеленоглазые. Сестра бы легко чувствовала себя среди Фатуи; она тоже умела выживать, пускай и не охотиться. Жаль, что Дар выбрала любовь. Если бы не Марк, она бы устроилась в поместье. Через месяц, как она уехала, в особняк так раз требовалась новая служанка. Старая, — Диана догадывается, — умерла или превратилась в эксперимент. Участи примерно одинаковые. Может, стоит отправить новое послание? — Я могу попросить тебя про одолжение? — Что-угодно, Диана. Мне тебя очень жаль, — открывает Ники глаза. — Напиши за меня письмо. Девушка кивает. Не спрашивает почему; Диана знает, как Панталоне обожает факт того, что она безграмотная — идеальный гонец. Наверняка он рассказывал про это. Делец большой болтун про все, что не имеет смысл. С идеальной кожи Ники крупными каплями стекает вода, когда она перешагивает через таз. Она утирает только руки, но по локти; и садится на стул у жаровни; берет на мокрые колени планшет и перо. — Диктуй. Диана задумывается, но в отличие от прошлой ночи мысли не наполняет паника. — Спроси, приедет ли Дария на зеленые праздники. Скажи, что прошел год и что я буду ставить памятники, где стояла землянка. И что я оплачу корабль лишь бы она приехала. Дотторе приходится диктовать каждое слово. Ники почему-то кажется, что можно доверять. — Кто она? — спрашивает девушка, окуная перо в чернило. — Сестра. Глаза Ники расширятся; смотрят так жалостливо, что Диана чувствует: если девушка не отведет взгляд, то она расплачется. Перо скользит над листами бумаги; когда Ники ставит подпись, она еще немного дует на чернило до того, как свернуть пергамент. — Я отправлю письмо. Куда? — прячет девушка сверток в халат. Диана не понимает к чему такая доброта, но не отказывается; она и так живет подачками, будто дворовая собака — костями. — Фонтейн. Ники кивает. Она медленно одевается и уходит; не кивает на прощание, а сжимает плечо, будто бы убеждает, что все исправится. Ложь, и Диана погружается в таз по самые брови, обнимая себя за колени. Она сидит так, пока не заканчивается воздух. Когда выныривает, шатер пустует; только Маришка разглаживает на кровати новый охотничий костюм. С пуговицами, напоминающими волчьи пасти. Самый первый подарок Дотторе. — Господин спрашивал где вы, — говорит служанка. Она берет в руки гребень из китовой кости. — И что ты сказала? — спрашивает Диана, медленно поднимаясь на ноги, чтобы пересесть на крохотный трехногий стул. Расческа больно впивается в затылок. — Ничего. Мне нравится иметь язык. Еще немного, и Диана приображается. О прошлой ночи кричат только синяки под глазами. Чистый костюм и свежая прическа возвращают человеческий облик, хотя девушка в отражение все равно выглядит виновато. Доктор узнает — и что тогда будет? Может, не стоит ни врать, ни скрываться? Может, если рассказать, что случилось, он проявит милосердие? Настолько, насколько это возможно? Зандик ревнивый. Он не скрывает этого, не стесняется; впрочем, ядовитое чувство вызывает только Чайлд. С другими мужчинами Диана общается спокойно, — слугами, охотниками, лесничими и Панталоне. — Петр сказал, что господин плохо спал, — добавляет Маришка. — Я знаю. Я тоже, — поднимается на ноги Диана и подхватывает с земли ружье. Лагерь полнится людьми. Турнир скоро начнется и подготовка обращается в хаос; ругаются охотники, марширует стража и прислуга бегает между палатками и кострами. Ники завтракает с солдатами, уже одетая в утепленное платье, отделанное лисьими хвостами. Чайлд пьет кофе с инвесторами. Он выглядит так, будто ничего не случилось — только глаза выдают усталость. Диана прячет взгляд и быстро ныряет в большой, нарядный шатер со знаменами Фатуи. Вход палатки украшает герб — черная ворона с красными глазами. Птица выглядит мертвой, даже если с расправленными крыльями; она падает, а не летит. Интересно, почему именно ворона, а не пустынный падальщик, грифон или коршун? Пространство палатки проветрили, запустили свежий морозный воздух; гнилые яблоки заменили свежими, а подушки с одеялами аккуратно сложили в сундуки. Только бурая, слипшаяся солома напоминает про разбитый нос. Уста растягивает слабая улыбка. Слуги одевают Дотторе; одно слово и они исчезают. Недавно и исключительно давно они пили чай и делили одни тарелки. Сейчас достаточно приподнять брови, чтобы бывшие подруги упали на колени. Диана не желала этого. Доктор вытягивает ладонь, прося приблизится. Девушка послушно делает шаг, хотя все внутри орет, чтобы она бежала. Правда щекочет язык; она так желает причинить себе боль, что еле сдерживается, чтобы не проговорится. «Я осознала, что в действительности люблю тебя, и моментально изменила». Хах. Какая жестокая ирония, и Диана не понимает зачем это сделала и почему не сказала нет. Она так хотела попробовать что-то кроме похоти. Страсть оказалась такой же отвратительной на вкус. Бедный Чайлд. Все было так удивительно, так идеально прекрасно до того, как они закончили; но как только ноги коснулись земли, что-то в сознание переключилось и абсолютное счастье сменило бесконечное разочарование. Девушка хотела бы знать почему ненасытный голод возвращается каждый раз, даже когда она получает то, о чем мечтала. Можно было бы просто убить себя, утопиться или застрелиться. Только Диана боится, что и в смерти не отыщет покой. Папа рассказывал про это сказки. Вина впивается когтями в разум; откусывает небольшие кусочки. Диана чувствует, как медленно теряет рассудок, и это чувство отличается от того, которое она испытывает, когда впадает в охотничье безумие. Ощущение обреченности давит на грудь. — У тебя холодные руки, — усмехается Доктор, когда она занимает место служанки; возится с пуговицами накинутой на плечи рубахи. — Замерзла? На нос опускается поцелуй. — Да, — кивает Диана. Она избегает алый взгляд и боится нежности, которой делится Дотторе. Мужская рука не покидает тело; гладит, играет с застежками охотничьей куртки, трогает пряди прически и выписывает пальцами круги между ключицами. — Стой смирно. — Ах, — наигранно обижает Зандик, но ничего, конечно, не меняется. Девушка смиряется; на миг утыкается Дотторе в грудь и громко вздыхает. Она и не осознавала, как мучительно сильно соскучилась; хотя, когда охотится, обычно неделями не вспоминает, что Доктор существует. Диана напрягается, надеясь вспомнить, а скучала ли так, когда Чайлд не появлялся месяцами? Или он существовал только тогда, когда стоял перед глазами с подарками, будь то леденец с ярмарки или новая породистая лошадь? Сколько раз они вообще виделись и сколько разговаривали? Три? Пять? И каждый раз обменивались нежными прикосновениями, каждый раз сокращали расстояния между устами, пока наконец не поцеловались, и каждый раз голодно пожирали один другую взглядами. В горло поднимается тошнотворный ком. Это тоже был голод, просто лишь юношеский и наивный. Не светлая влюбленность, о которой рассказывала Дария; потому что тогда бы Чайлд, наверное, догадывался, что она не только охотница, но и полубезумная людоедка с друзьями волками (несчастная, испуганная девочка, у которой никого и ничего не осталось). И Диана не знает, кто виновен — она, потому что не рассказывала, или он, потому что не спрашивал; интересовался лишь про охотничьи уроки и жизнь с Дотторе. Дотторе, Дотторе, Дотторе… Кто она, если не тень, которую он отбрасывает?! Диана медленно шнурует мужские брюки, заправляя свободный край рубахи за пояс. Это занятие механическая; отвлекает от всего ужасного, что роится между мыслями. Последняя пуговица становится на место. Девушка поправляет мятый воротник и принимается возится с застежками портупеи. — Провела ночь, охотясь? Диана вздрагивает и первый раз за утро карие глаза встречаются с красными. Страх, абсолютный и до боли знакомый. В первый раз за долгое время охотница опять задерживает дыхание, когда Доктор говорит. — Да. — И каков улов? — отрешенно интересуется мужчина; он рассматривает собственное отражение, а особенно перебитый нос, в мутное походное зеркало. Прекрасный и ужасный Иль Дотторе. Охотница ощущает себя, как набитое чучело. Голова ватная, мутная; живот крутит. Стоила ли прошлая ночь чудовищной дрожи, от которой тело трясется так сильно, что Дотторе обеспокоенно перехватывает ладони и прикладывает к собственной груди? Он дышит глубоко и медленно; обычно это успокаивает. Сознание то темнеет, то озаряется вспышками, от которых гаснет зрение. Диана бы давно упала, не держи бы Доктор. — Старый лось, медведица-шатун и… Чайлд. А существует ли любовь вообще? Может, это выдумка и в действительности не существует ничего кроме похоти? И то лишь из-за того, что она напоминает голод? И физическое влечение — это нужда или привычка? Дерьмо. Она опять уничтожила себя ради ничего. Тремор исчезает; Диана готовится, бежать или кричать, но Доктор издает удивленный смешок. Даже не усиливает натиск хватки, которой держит руки. Странно, и от того ужасно. — Вот как. Тебе понравилось? — глухо звучит мужской голос. Он не звучит разочарованно, лишь устало. Девушка задумывается. Момент близости ничем не отличался от того, что она испытывает с Дотторе: результат был одинаковый, сладкий миг божественности и разочарование. Закрой глаза, поняла бы она, кого целовала? Зажми уши, то знала бы, кто стонет имя? — Нет. — Хорошо. Я так и предполагал. Ну конечно, Иль Дотторе все просчитал и предвидел. Диана ожидала ярости, ненависти, злости. Страх сменяет разочарование, и в груди застывает крик, чтобы сгнить и отравить кровь. — Так просто? Зандик пожимает плечами. Истома — это болезнь, но охотница находит решение. Если Дотторе сумел оживить то, что унесла лавина, то он легко исправит, что она — ненасытный зверь, а не человек. Диана вырывает прядь собственных волос так, чтобы болело; она видела, как Доктор поступал так с трупами, с которыми желал побеседовать. — Почему бы тебе просто не создать меня такую, как тебе хочется? Стереть шрам на предплечье, выровнять нос? Починить мозги? — предлагает девушка себя на раскрытой ладони. — Я предпочитаю тебя такой, какая есть. Мужчина делает шаг и Диана тратит физическое усилие, чтобы не вздрогнуть. Он обнимает так, как обнимал, когда сошла лавина; крепко и надежно, прижимая к себе до того сильно, что кажется, приглашает к себе под плоть. — Нет, нет, нет. Накажи меня. Накричи на меня. Ударь! — дергается Диана, чтобы вырваться, чтобы выкрутится из хватки, которая ощущается как дом, но Доктор держит сильно. Дыхание спирает и девушка смиряется; позволяет, чтобы ноги подкосились. — Не переживай, — скалится Дотторе. — У меня уже есть, что попросить взамен. Доктор берет в ладони запястье, которое ноет и болит; зубами снимает тонкие перчатки и осыпает ладонь поцелуями, пока дискомфорт действительно не стихает. Каждый палец, каждый сустав; Доктор приоткрывает веки — красные глаза наполняет вина. Диана чувствует, как рот растягивает улыбка. Он обязательно попросит что-то ужасное, и она предвкушает; в последний такой раз Дотторе приказал, чтобы от Лили не осталось даже капли крови. Может, мужчина скажет застрелиться. Может, даже милостиво нажмет курок; один раз это почти случилось. Интересно, что случилось с клонами? Куда делись неудачные подделки? — И что же? — обращается крик на шепот. — Было бы ужасно, если бы новая подружка Панталоне пострадала, но турнир — это непредсказуемое место. Пули летят без остановки, — усмехается Доктор. Утренний зыбкий свет красиво преломляется между белоснежными ресницами. Зандик выглядит прекрасно, когда просит кошмарные вещи. Даже сломанный нос ни капельки не уродует красивое лицо; только отек скрывает веснушки. Но даже если красота и отвлекает, Диана все равно удивленно поднимает брови. Она не понимает. — Застрелить Ники? Кивок. Охотница сухо всхлипывает и бросается в поцелуй; грубый и голодный, от которого между губами провисает розовая нить, когда она отстраняется. — Спроси зачем, — тихо просит Зандик. Диана пожимает плечами. Она ненавидит себя, она ненавидит Дотторе и она ненавидит то, что не сбежала, когда был шанс. Какая не была причина, отказаться все равно не получится. В незнание кроется спасение; нет, горькое утешение, что она лишь орудие в чужой ладони, а не хладнокровная убийца. Когда собака впивается в горло, кто виноват — животное или хозяин? — Мне не интересно, — потому что Дотторе все равно расскажет. Доктор целует в лоб. Диана знает, что это похвала. — Книжный город полнится революционерами. Некоторые даже наивно полагают, что могли бы что-то изменить, — мужчина наклоняется и поднимает с земли вороний лик. Он оборачивается и прикладывает прямоугольник маски на лицо. Диана поднимается на цыпочки и недолго возится с застежками. — И что Ники может изменить, потому что спит с Панталоне? — все же задает охотница любопытный вопрос. Диана не верит, что Ники заговорщица или шпионка. Хотя она дала странный совет… Доктор хохочет и это неизменно самый прекрасный звук, который охотница только слышала. Охотница застывает. Дура; она думала так месяцами и убеждала себя, что испытывает к Дотторе только нелюбовь. — Ты когда-нибудь осознавала, какая у тебя власть? — интересуется мужчина, смотря в глаза уже через прорези маски. Охотница вздыхает. Обычно она ощущает себя бессильной. Девушка задумывается, что Дар бы понравилось это место в тени Дотторе; она бы устроилась выгодно. Хотя, может, сестра кончила бы как Лили; кажется, Зандик предпочитает, что лес — это единственное, чем Диана интересуется. — Бесполезная? — угадывает девушка. Докторская улыбка меркнет, но он кивает; прекрасно понимает, что охотница не видит ценности ни в чем, кроме теплой постели и мясной похлебки. Звучит охотничий горн. Девушка поспешно накидывает на мужские плечи полотно меховой накидки. Ладони встречаются, когда она застегивает позолоченное крепление. Прикосновение расползается мурашками и Диана знает, что это точно взаимно. Может, в любви и нет надобности? — Пора. Я могу на тебя положится? — приоткрывает Дотторе подол палатки и галантно пропускает на свежий воздух. Охотница кивает; «нет» это не ответ. До опушки Доктор и Диана идут, держась за руки. Они отпускают один другую только когда за деревьями показывается охотничий отряд и обмениваются виноватыми взглядами. Они были бы счастливы, останься единственными живыми людьми. Девушка не нервничает. Она не понимает в чем разница между медведями и людьми. Разве что догадывается, что за убийство Ники едва ли получит дополнительный балл. Нужно использовать чужое ружье. Пули, которые специально заказывает Дотторе, легко отследить. Хм. Это не привычная погоня, но планировать, оказывается, также увлекательно. Особенно захватывает факт того, что Ники ни про что не догадывается. Она приветственно улыбается и приоткрывает карман белоснежной дубленки, где лежит свернутый в треугольник пергамент. Жаль, что девушка уже не отправит письмо. Впрочем, Диана знает, Дария все равно не ответит, так что какой смысл? Она уже насытилась пустыми надеждами; просто не стоило десять лет назад стрелять Дар вслед, целясь в лощадь. Судья говорит тянуть жребий. Длинный — Ники, Панталоне и Дотторе. Короткий — Диана, Чайлд и инвестор, тучный мужчина с жидкими молочными волосами и крысиными глазами. Не самая лучшая компания, но девушка едва ли боится неловкости. Она вообще мало про что думает; уже выжидает подходящий момент, чтобы спустить курок и убедиться, что мозги Ники такие же прелестные, как и лицо. — Олень это пятьдесят, белка двадцать, кролик двадцать пять. Медведь сто. Волк… — судья объясняет, как работает состязание. — Волки не являются целями, — неожиданно произносит Дотторе. Он читает какой-то отчет, поднесенный слугами и Диана думала, что он не слушает о чем речь. Повисает молчание. Но никто не противится, потому что он Второй Предвестник. Откашлявшись, судья возвращается к речи. Охотница запоминает только то, что лось стоит двести и что за чистый выстрел добавляются двойные очки; целится надо в глаза. Наконец, турнир начинается; но только после того, как оказывается, что Ники не знает, как заряжать арбалет. Панталоне громко хохочет. Доктор раздраженно выхватывает оружие у девушки и взводит спусковый механизм. Диана внимательно следит, как легко он это делает, пока сопернический отряд не скрывается за елями. Дотторе кивает на прощание и девушка кивает в ответ. Немое обещание. Инвестор тоже ковыляет в лес. Он двигается медленно, потешно, и что-то бубнит под нос; наверное, чтобы они поспешили. Путь сопровождает тишина. Диана специально ведет отряд на холм, откуда открывается хороший вид на охотничьи тропинки. Чайлд молчит. Это непривычно. Обычно, он занимает молчание шутками и забавными замечаниями. Когда он наконец открывает рот, чтобы что-то сказать, Диана первая задает вопрос. — Что тебе известно про Ники? Юноша разочарованно вздыхает; конечно, он желает обсудить другое и действительно важное. Но охотница боится. — Ничего кроме того, что она тоже рыжая и богатая, но это и так заметно, — пожимает Аякс плечами. Он поднимает и держит низкие ветви, чтобы Диана не нагибалась. Девушка виновато оглядывается и быстро ныряет под ладонь юноши. Инвестор вскрикивает, чтобы они поторопились. Он говорит, что генерал, но выглядит так, будто не знает, как держать ружье — новенький, еще не пристрелянный дробовик с позолоченными вставками. Дорого и глупо. Серебро легко нагревается. — Диана, — ударяется в затылок, — я не собираюсь притворяться, что между нами ничего не произошло. Ты просто… исчезла, когда мы закончили. Не физически, но… что это было? Чайлд говорит медленно, подбирая каждое слово. Голос звучит очень мягко; кажется, он переживает, что сделал что-то не так. — Мне жаль, — пожимает девушка плечами. — Я… Аякс, прости. — Я не хочу, чтобы ты извинилась, я хочу, чтобы ты объяснилась. Я ничего про тебя не знаю, Диана, кроме того, что ты охотница Дотторе. Это уже второй раз будто пощечина. Диана вздрагивает и Чайлд замечает это; осторожно протягивает ладонь, но охотница отстраняется. — Не надо. — Но почему? Холм обдувает холодный ветер; нужно учесть это, когда Ники попадется под прицел. Девушка опускается за камнями и достает ружье. — Потому что я в действительности, наверное, лишь охотница Дотторе, — оборачивается Диана до того, как установить дробовик между двумя небольшими выбоинами. — Мне не стоило обижаться. Аякс наконец-то не отвечает, лишь громко хмыкает. Инвестор спрашивает, кого она высматривает. Девушка жестами просит, чтобы он заткнулся. А под елями уже виднеются тени, за которыми она охотится. Ники и Панталоне выходят на протоптанный оленями путь, о чем-то активно беседуя, жестикулируя. Дотторе несет арбалет, волочит, вспахивая снег; прислуга тащит небольшой улов, две маленькие белки, которых пробил один оружейный болт. Интересно, чей это был выстрел? Едва ли Ники… Неужели Доктор? Рот кривит улыбка от одной лишь мысли. Вместо того, чтобы менять ружье, Диана меняет пули. Просит, чтобы поделился инвестор, притворяясь, что позабыла собственные. Раз… Два… Три… Охотница задерживает дыхание, наводя прицел. Диана знает, что выстрел убьет не только Ники; она тоже превратится в кого-то, кем не желала бы быть. И ради чего? Любви, которая ощущается, как ненависть, похоти, которая болит, как голод, или ради и из-за жалкой попытки насытиться? Но может, — наивно греет рассудок надежда, — голод действительно стихнет, стоит лишь спустить курок. — Фатуи подстрелили! Фатуи подстрелили! Охотничий горн оглушает; в небо устремляются тройные оружейные дроби — крик о помощи. Но Диана даже не сняла предохранитель… Ники стоит живой, разве что уже не улыбается; лицо наполняет исключительный ужас и на ткани белоснежной дубленки блестят рубиновые камни. Девушка не помнит, чтобы они украшали мех. Она бы запомнила. Очень медленно, и вопреки тому, как течет время, Диана переводит прицел. Иль Дотторе зажимает руками живот; кровь реками хлещет на снег и охотница в тысячный раз удивляется, что она красная. — Беги, — хватает рука за капюшон, заставляя подняться на ноги. Диана оборачивается. Инвестор лежит между сугробами без сознания. Чайлд сжимает чужое ружье дрожащими руками. Он попал в цель. Один единственный урок прошёл не напрасно. Но… девушка рассеянно оглядывается. Дотторе уже упал коленями в снег. Он отмахивается от прислуги, он кричит на Панталоне; он достает что-то из-под маски и вкалывает себе в бедро. Кровь не останавливается. — Беги! — повторяет Чайлд; он достает из сумки мешочек с монетами и вжимает в ладонь. Диана медленно моргает. Дробовик неожиданно тяжелит руки и она сдерживается, чтобы не разжать ладони. Мир, до того звучащий отдаленно и приглушенно, взрывается звуками. Шумят холостые пули, кричит стража, визжит Ники и завывает метель. Одинокое воронье жалобно плачет, кружа на елями и соснами. Время убыстряет ход. Охотница раз смотрит на отдаленный луг, где погибает Доктор. Она думала, он бессмертный, но кровь уже течет из-под маски. Ох. Ох. Ох! Иль Дотторе подстрелили. Или Дотторе умирает. — Беги же, ну! — кричат Чайлд, тряся за плечи. — Шанс узнать кто ты, если не охотница. Юноша выглядит полу-безумно, с широко раскрытыми глазами и обветренными, обкусанными губами; обычно излучающий тепло, он заживо горит. Трясется так сильно, что кажется, еще миг и распадется на части. Мальчишка, а не предвестник, потерявший рассудок от любви. — Зачем? — немо произносит Диана и замахивается, но Аякс скручивает ладонь и толкает в противоположный от лагерный стоянки бок. Девушка не понимает. Неоправданный риск не стоил того; она не просила о помощи и уж точно не про то, чтобы Иль Дотторе застрелили. Диана ничего не желает так, как упасть в красный снег, зажать ладонями кровоточащий след от пули и надеяться, что Дотторе не потеряет сознание. Но она знает, что пожалеет, если останется. Горло сжимает невидимая рука. Она в последний раз оборачивает на луг, где лежит Доктор. Из чащи медленно, сжимая круг, выходит волчья стая. Еще одно отвлечение… Последний шанс. И охотница кидается между кустами, между елями и соснами. В затылок доносятся крики; Чайлд орет, что преступник пойман. Умно, — он, наверное, скажет, что это был инвестор. Лес сливается в размытый пейзаж; Диана бежит так быстро, что мир превращается в мазки акриловой краски. Такими картинами полнится зимний особняк, куда она уже не вернется. Кажется, в какой-то момент ноги становятся лапами; кажется, она вгрызается клыками в ноги Маришки, защищающей тело Дотторе. Или нет… Диана не знает, где заканчивается явь и начинается сказка. Дыхание спирает в груди; она скатывается через яр на путь проселочной дороги. Сознание ненадолго яснеет. Приближается всадник, и девушка вскидывает ружье. — Стой! Иль Дотторе ранили! Я гонюсь за заговорщиками, — Диана зубами снимает перчатки и показывает перстень Фатуи. Солдат послушно отдает лошадь и кланяется так низко, что еще чуть-чуть и опустится на колени. Вот о какой власти говорил Иль Дотторе; пока он не поймет, что она сбежала, — если выживет, конечно, — она может все, что только задумает, показывая треклятое кольцо. Всадник Фатуи спешивается, но девушка все равно стреляет и громко, счастливо хохочет. Она сожрет лошадь, когда у твари откажут ноги, а пока пускает существо в бешеный галоп, держась лишь ногами. Ладони, вскинутые в воздух, расцеловывает метель. Но эйфория быстро проходит. Диана не знает, куда идти; собирает растрепанные пряди прически в хвост и замедляет лошадь. Животное еле дышит и девушка готовится к тому, что скакун упадет. И что, если она попадется до того, как достигнет безопасности? Что тогда? Доктор вряд ли поверит, что стреляла не она, как и вряд ли простит, что она сбежала, пока он умирал… Рвотный рефлекс не удается сдержать; девушка свешивается с лошади и окрашивает снег в желтый, пока рот не обжигает желудочный сок. Облегчение, которое приносит покушение на Дотторе, недолгое; приходит страх, от которого руки сжимают поводья так, что болят плечи. Она даже не знает, выжил мужчина или нет; волки ничего не говорят, Скакун падает; Диана спрыгивает до того, как лошадь заваливается в снег. Было бы глупо умереть, раздавленной. Она приканчивает животное, проламывая череп прикладом винтовки. Она не успокаивается, пока мозги и кости не обращаются в однородное месиво, и испускает леденящий крик в ночное небо. Это не то, чего Диана хотела. Это опять не то, чего Диана хотела! Это опять выбор, который приняла не она, и который преподнесли как подарок. Сгущаются сумерки. Воют волки. Зрение туманится, и девушка опускается на четвереньки. … От озерной глади отражается верхушка церкви и Диана неожиданно понимает, где находится. Она от чего-то и почему-то моет руки. Вода ледяная. Одежда другая, не охотничий костюм. Рассудок мутный. За плечами болтается ружье, липкое от засохшей крови. Сколько времени прошло, раз перед глазами родная деревня? Девушка рассматривает собственное отражение в мутный лед. Все по-прежнему. Она ожидала увидеть ошметки волчьей шерсти. Взгляд привлекает странная деталь; в озерной глади, кажется, что это обман и Диана оборачивается на деревенский пейзаж. Из землянки поднимается дым. Ох. Вот что Доктор сделала с клонами — вернул в родное поселение. И она бы знала это, если бы хотя бы раз покинула северное поместье не только для того, чтобы убивать. Диана стучится в двери. Мама медленно отпирает замок. Все таки одной руки не хватает и неважно, что неправильной. Уже ничего не важно. — Привет, — охотница неуверенно заступает на порог. Она вернулась к тому, с чего начала. И какой это тогда побег? Давид чуть не сбивает на пол, так стремительно врезается в ноги, чтобы обнять. Дана спрыгивает с печи; Дина поднимает взгляд от раскраски. Дима чистит самодельный пистолет и Даня копошится у печи. Диана опускается за стол и вытягивает ноги.