i don’t like my mind

Утро пустое и холодное; уже третий день бушует шторм, от которого океан вздымается так высоко, что брызги бьются о поместье. Делать совершенно, абсолютно нечего. Даже волки прячутся; когда Диана закрывает глаза, она видит лишь низкий каменный потолок и еловой ковер. Сонная и злая, охотница перелазит с кровати на диван и ждет, чтобы прислуга принесла завтрак. Мысли прерывает скрип двери. Диана не отрывает взгляд от каминного пламени, но когда на затылок ложится ладонь, все же оборачивается. Доктор выглядит устало. — Я еду на запад. Мы. Мужской голос звучит глухо. — Что не так? — спрашивает Диана, когда Дотторе не садится, а падает в кресло. — Какая тебе разница? — огрызается Доктор, но не противится, когда под пальцами девушки щелкает замок маски. Красные глаза горят тускло. — Ты заболел? Он замахивается и она отшатывается, ударяясь об остов кровати. Теряя равновесие, Диана тяжело опускается на край постели. Руку, которая кормит, нельзя кусать. Даже если очень желается отгрызть; вырвать с костями и мышцами. — Как будто тебе не наплевать, — шипит мужчина, сжимая ладонь в кулак. Она медленно, обречено падает на дрожащие колени. — Прости. Мигрень. Диана выгибает бровь. Она не знает, что это, но догадывается, что едва ли оправдание. — Очень сильная головная боль, — медленно добавляет мужчина. Он устало трет виски. — Тебе же известно, что я не ударю тебя. Охотница невесомо касается собственной щеки. — Ты ударял. — Один раз. Когда сошла лавина, — оправдывается Доктор. Немного задумываясь, девушка все-таки кивает. Не прощение, но принятие. Мужчина раскидывается между мягкими подлокотниками и резкими движениями ослабляет воротник рубахи. Под ногтями блестят голубые и зеленые дорожки смерти. Он тихо, утробно стонет и запрокидывает подбородок. Красные глаза, не моргая, смотрят на потолок; он выглядит как статуя. Диана обходит кресло кресло кругами; так волки мечутся, загнанные за прутья клетки. Она скучает по глуши, хотя подразумевает сосновый бор, а не голод или холод, или поселение, которое лавина превратила в могильник. — Не мельтеши, — скалится Дотторе и указывает на собственные колени. — Подойди. Охотница вздыхает. Она смотрит на окно, где бушует шторм. Мужские руки раскаленные. Он упирает такой же горячий лоб в живот девушки, и пальцами мнет халат, пересчитывая позвонки. — Зачем тебе на запад? — Диана опускает ладонь на серебряный затылок. Дотторе тихо стонет, стоит пальцами провести через кудрявые пряди. Вспыхивает молния. — Сегмент провалил задание, — он неожиданно вздрагивает и бледнеет, отворачиваясь к двери. — Тебя тошнит? Кивок. Диана подставляет ночной горшок. Доктор мужественно переводит дыхание и проглатывает рвотный позыв. — Зашторь, — слабо указывает мужчина на тяжелые занавеси. — И говори тихо. Комната погружается в полумрак и молчание. Диана помогает Дотторе опуститься на кровать; он ложится на бок и сворачивается в клубок. — Зачем мне на запад? — Потому что я не могу без тебя, — сухо признается мужчина, перехватывая скользящую по груди ладонь и притягивая, чтобы поцеловать. — И потому что ты уже охотилась за сегментами. Диана плохо сдерживает смешок. — Почему тебе так плохо? — тихо звучит вопрос. Она обнимает Дотторе; она опускает холодную ладонь на мужской лоб, и внимательно смотрит в красные глаза. Неизменно усталые и наполненные отголосками жизни только тогда, когда случается успешный эксперимент или они встречаются взглядами. — Потому что я человек. — Люди не живут пятьсот лет. — А еще люди стареют. Но я отобрал у себя шанс на это. Диана не размышляет о собственной смертности или про то, что когда она поседеет, Дотторе не изменится ни на день. Старость слабо тревожит сознание. Она не собирается жить долго — охотница. — Как? — все равно спрашивает девушка. Она выправляет край мужской рубахи и невесомо касается кожи; повторяет пальцами черный узор, составленный пораженными сосудами и венами. Мужчина дрожит в ответ на прикосновение; ластится, будто кот. — Случайно. Я не желал бессмертия. Я не желал вечной молодости. Она знает, что он ненавидит то, насколько красивый; что каждый комплимент режет, будто охотничий кинжал, но охотница все равно не знает, как заткнуться. Диана сухо расцеловывает крючковатый нос и побледневшие от времени веснушки, и каждый поцелуй прерывает улыбка. Маленькая деревенская девочка, в жизни не обладавшая красивыми вещами, — и охотница, в ладони которой тычется Иль Дотторе, предвестник Фатуи. Она слабо осознает, что это означает; в красные глаза Диана вглядывается только потому что они алые как снег, который окрасила кровь. Доктор слабо, но довольно жмурится, даже если понимает: это нежность из жалости и трепет, рожденный из-за скуки. Раскаленные ладони ложатся на щеки, не давая отстранится. — А всевластия? — шепчет охотница. — Нет. И да. Возможности сравняться силами с архонтами… богами, — медленно поясняет мужчина. — Все зря. — Ты второй самый сильный мужчина в Снежной, — напоминает Диана. — Не первый, — усмехается Доктор. — Ни в Академии, ни в Фатуи, ни у тебя под ребрами. — И что же тогда? Если не власть и не вечная жизнь? — недоуменно морщит Диана брови. — Кажется, когда все только начиналось, то признание. Но это уже давно не так, — закрывает Доктор глаза и отворачивается. Лицо кривит гримаса боли. Он жмурится до того сильно, что под белоснежными ресницами поблескивает неуверенная слеза. Охотница кривится. Чужая боль в первый раз не восхищает. Она кладет ладонь на разгоряченный лоб. — Поцелуй меня, — жалко стонет Дотторе, будто это поможет; заставит боль исчезнуть. Диана послушно опускает уста на висок, где пульсируя, дрожит вена.