bufallo replaced

Диана сидит на краю кровати; мужчина собирает разбросанные вещи, аккуратно раскладывая находки на разобранной постели. Опять бушует шторм. — Я голодная, — объявляет охотница, поднимаясь на ноги; она поднимает завалившийся под постель ремень и подходит к Дотторе, медленно помогая одеться. Он покорно и моментально опускает собственные руки; Диана осторожно возится с пуговицами черной рубахи. — Ужин через час, — косится мужчина на циферблат часовой башни и недовольно кривится, вспоминая собственный утренний приказ. — Кое-чья излюбленная дичь. Повисает молчание; Диана не терпит голод, вообще и совершенно. Страшится, как не боится ничего в жизни. Выживание в заснеженной глуши навечно отравили кровь и девушка недоверчиво смотрит в алые глаза. Она, конечно, может, но не желает терпеть; не для того так преданно служит, одинаково не задумываясь, когда вскидывает ружье или раздвигает ноги. — Скажи, что я приказал ускориться, — вздыхает Доктор и сутулится, чтобы поцеловать в лоб. — И возьми что-то из кладовки. Мне тоже. Диана кивает; привстает на цыпочки, делая вид, что целится в уста, но в действительности лишь поправляет воротник уже застегнутой рубахи. Мужчина смеется; впивается пальцами в плечи и не дает отклониться, осыпая лицо короткими поцелуями. Охотница шутливо противиться; когда он наконец отстраняется, она демонстративно вытирает щеки ладонями. Они будто малые дети; подростки, дорвавшиеся до закрывающейся на ключ спальни. Физическое влечение наполняет каждое движение и осколок жизни за пределами лесной чащи; эмоциональное… Диана переводит взгляд в окно, но тяжелая занавесь, — которую она не помнит, когда Доктор опустил, — закрывает обзор. Охотница вздыхает; Дотторе закатывает красные глаза. — Я думал, ты голодная, — ядовито звучит напоминание. Ладони, до того мнущие плечи, опускаются на стан и прижимают к себе. — Но кажется, я еще недостаточно измотал тебя. Намек ясный, но мысль про возвращение в кровать не вызывает особой радости, и девушка отступает, пряча глаза в пол; хватает переброшенный через диван свитер, — неуверенная, чей он, — и одевается. — Что тебе принести? — заглядывая в зеркало, чтобы поправить растрепанные, выпавшие из прически пряди, спрашивает Диана. — Не принципиально, — мужчина протягивает брюки и позволяет опереться на себя, пока она расправляется со штанинами. Доктор не ест ничего, что могло бы подарить радость или хотя бы имело вкус; предпочитает питаться коктейлями, которые помещаются в шприц, отказывая себе в человечности. Охотница кивает. Она лишь надеется, что мужчина отправится в рабочий кабинет, а не в южное крыло. Девушка даже не постучится в стальные двери; удавится, но не заступит в помещение, где находится лаборатория. Заставленная склянками с мертвыми, заспиртованными зверями и людьми, старыми и молодыми, большими и маленькими, младенцами и эмбрионами; с громко гудящими машинами, которые все равно не заглушают крики, которые издают ужасные механические и живые твари. Но если Диана знает, как закрыть глаза и зажать уши, не дышать она еще не научилась. И запах, от которого слезятся глаза, все равно проникает в грудь. Тошнотворный, пронзительный аромат стерильной смерти, который Доктор отголосками носит, как парфюм. Девушка засовывает в руки Дотторе перчатки и аккуратно застегивает крошечные заклепки, когда он протягивает ладонь.Еще один поцелуй на недолгое прощание; и охотница выскальзывает из спальни в темный коридор. Мужчина остается; она не знает, зачем, но подозревает, что отыщет в застеленной кровати новые сережки или очередное кольцо. Жаль, что драгоценный металл не переплавить в пули. Кухня встречает запахами готовки. Жаркое мягко урчит в печи. Маришка и кухарка раскладывают пасьянс; или, может быть, гадают. Диана любопытно всматривается в картинки, которыми укрыт стол и ничего не понимает. Доктор научил играть в шашки, обещая, что шахматами они займутся, если она хотя бы раз победит; тоже самое и про бридж. — Уже вернулись, госпожа? — улыбается служанка, не отрывая глаза от того, что обещает пиковая дама. Диана знает, как выглядит смерть, и неважно, витико это, Доктор или цыганка с черными волосами. Все равно молчит. Охотница лишь неопределенно кивает в ответ на глупый вопрос; очевидно, что она не покидала поместье в разгар бури. Когда служанка оборачивается, Диана неловко трет горло, исписанное засосами и синяками, и надеется, что ладонь скроет метки Дотторе. Но Маришка не слепая; громко смеется, хотя быстро поднимается на ноги, чтобы девушка села на освободившийся стул. Охотница отказывается. От неловкости душно. Или от печи… Диана знает только, что они были бы подругами, если бы не сошла лавина; если бы она приехала в летний особняк как всего лишь охотница, а не… Кухарка выкладывает на стол червовый туз, но девушка уже не знает, что он означает. Дария тоже гадала, но только и неизменно на любовь. Диана жалеет, что ничему не научилась до того, как старшая сестра уехала. Не только колдовать над картами, но и управлять мужчина. Впрочем, это, наверное, было врожденное. У Дар — невероятная красота, а у Ди — охотничий талант. Но поменяться хотя бы на день все равно бы хотелось. Охотница обходит стол и заглядывает в шкафчик, где хранится выпечка. Он пустует. — А где? — рассеяно спрашивает Диана; сознание вспыхивает лесными образами и нос щекочет запах мясной похлебки. Девушка вздрагивает, отгоняя морок. Она открывает соседний ящик, который обычно полнится фруктами и овощами; тоже пустой. Когда Диана опускает ладонь, она ощутимо, видимо дрожит. Жаркое, которое готовится в печи, недостаточно. Мало. Она знает, она знает точно; она выживала месяцами, разделяя с родными только кости, варя бесконечные пустые похлебки. — Мука закончилась, — кидает кухарка, даже не оборачиваясь. — Ужин всего через час, не перебивайте себе аппетит. Нечем! Охотница заглядывает в чулан, перемещаясь встревоженными, большими и поспешными шагами. Молочный бидон лежит, перевернутый набок; полка с яйцами пылится… Сыр уже твердый, застаревший. Хлеб — кривая корочка. — Закончилась? — будто эхо, повторяет девушка, возвращаясь в помещение кухни. Почему никто не паникует, почему никто не считает зерно и не собирает хлебные крошки? Диана не понимает. Она теребит собственный свитер… Сдерживается, чтобы не ковырять ладони. А кухарка абсолютно равнодушно всматривается в карточный расклад. Маришка тоже выглядит совершенно спокойно, лишь удивленно заглядывает в глаза и все-таки садит на стул, принимаясь возиться с волосами. Диана уже не противится; она думает короткими, встревоженными образами, пытаясь высчитать, сколько до ближайшей деревни и если отправиться не через залив, а через березовый лес, то можно ли привезти хлеб до того, как начнется голод. Опять маленькая девочка; опять крошечная, слабая охотница, на которой лежит ответственность чуть ли не за целое поселение. Глубокий вдохи просто не проходят в грудь; застревают, сжимая горло. Голова кружится. А растрепанная коса превращается в собранный пучок под руками служанки, будто бы это хоть сколечко важно. — Скоро новая поставка, госпожа, — наконец, усмехается кухарка. Охотница морщит брови. — Когда? — Этого я не знаю. Лодки не ходят, пока буря, — отзывается женщина. Диана кивает и резко поднимается на ноги. Шпилька в ладони Маришки едва не врезается в скальп, но служанка отшатывается. Говорит что-то, что охотница не слышит; оборачивается и одними губами поясняет для кухарки — госпожа из северной деревни. А девушка даже не прощается. Тревога ширится мыслями, занимая сознание до последней капли. Даже если понимая, что это глупо, что летний особняк не находится в изолированной глуши, Диана не знает, как успокоиться. Она вбегает в светлый кабинет, но помещение пустует. Только стол, заваленный документами, заметками и бумагами; где-то виднеется небрежный чертеж винтовки. Но Диана даже не вглядывается в рисунок, — хотя понимает, что это очередной подарок, — и оглядывается на стальную дверь через длинный коридор. Нет… Нет, нет, нет… Но ноги несут вопреки собственной воли. Замок, как обычно, открытый. Девушка усмехнулась бы, если бы не растущая паника. Ручка послушно поворачивается. Мужчина неизменно ждет и надеется, что она забудет про единственный принцип, который так отчаянно защищает; что глубокими ночами, когда он гниет и чахнет над экспериментами, Диана войдет в белоснежное помещение и, зевая, позовет в кровать. Этого не случится. Единственный раз, когда она посетила лабораторный зал, она оказалась поваленной на хирургический стол; и даже если узнала про новый способ близости, все равно не желает возвращаться под белоснежный, пронзительный свет. Доктор возится с разноцветными пробирками. Тоже ведет себя совершенно спокойно, то и дело отставляя от себя странные склянки, чтобы сделать очередную запись в тяжелый, пухлый блокнот. Диана засматривается и на короткий миг волнение отступает; она лишь следит, как мужчина работает, что-то тихо напевая под нос маски. Он выглядит… умиротворенно. Наверное, она так же, когда охотится под вечнозелеными соснами. Девушка откашливается. Дотторе не вздрагивает; наверняка уже давно знал, что она вошла в помещение. — Соскучилась? — удивленно, но бархатно звучит мужской голос. В тени маски мелькает улыбка. — Или заблудилась? Под мужскими руками ловко спорится смерть; он смешивает прозрачные жидкости и они становятся алыми, как кровь. Охотница тяжело сглатывает и перед глазами вспышками мелькает размытая дорога; нос щекочет запах мокрой шерсти. — Когда новая поставка? — наконец, спрашивает Диана; заламывает руки, пытаясь заглушить идиотские мысли. Не выходит; страх отравляет разум. Что, если буря не успокоится? Что, если лодка с припасами перевернется? Что, если шторм повалит березовый лес, и телега из деревни не доберется в поместье? Она сбежит тогда, да, обязательно сбежит. Она не вернется к тому, от чего сбежала и что окончательно похоронила лавина. Диана и голод уже не друзья, не спутники, не любовники. Она выбрала другую жизнь в миг, когда предложила себя в услужение Дотторе; и она только закрепила это тогда, когда первый раз подставила рот под злобный, ревнивый поцелуй. — Послезавтра, если шторм прекратится, или еще через день если нет, — отзывается Доктор. Он ставит на огонь спиртовой горелки маленький сосуд и подзывает к себе, не глядя протягивая ладонь. Девушка не двигается. — Мука закончилась. — И? Мужчина даже не отрывается от того, как закипает жидкость, из красной становясь черной и тягучей. Он не понимает. Конечно, как он может? Ни гениальный Доктор, ни простая служанка, ни толстая кухарка… Никто не знает, что такое длинная ночь и голодный новорожденный брат, сосущий палец матери, потому что молоко высохло. Младшая сестра, которая грызет бетонный осколок печи. Мать, варящая уже в четвертый раз пустой суп из убитой руками мыши. Диана вскидывает ладони, но ничего не говорит; разворачивается, чтобы уйти, когда Дотторе ловко хватает за запястье и дергает на себя. Она не теряет равновесие, но останавливается. Чтобы на подбородок не легла хватка, девушка моментально поднимает глаза. Доктор глухо выдыхает. Щелкает замок маски и вороний лик ложится на стол. Под алыми глазами синяки; под белоснежными ресницами усталость. Стоит поспать хотя бы ночь. — Мне исключительно интересно почему именно отсутствие муки заставило тебя войти в двери, которые ты игнорировала месяц, — мягко тянет мужчина. Диана смотрит исподлобья. Молчит. — Ди, я не пон… — вздыхает Доктор, как красный взгляд озаряет вспышка. Хватка на запястье становится болезненной на короткий миг до того, как исчезнуть. — Ты не в глуши. — Я знаю. — Ты не в глуши, — повторяет Доктор настойчиво; так, чтобы она услышала. Так, чтобы поняла. На затылок опускается поцелуй; мужчина притягивает к себе и ноги подгибаются как-то сами, и Диана и Зандик стекают на белоснежный лабораторный пол. Девушка сидит между разведенными мужскими ногами, прижимая к себе собственные колени. Рука Дотторе выписывает успокаивающие круги между позвонками. Повисает молчание; только Диана немо давится рыданиями. — Ди, услышь меня, — еще раз произносит Зандик. — Ты не в глуши. И это не землянка, и мама не спрашивает, как прошла охота, и Дана не забирает себе последние черствые крошки, и… на стол не ставится мясная похлебка. Диана неожиданно всхлипывает, громко и пронзительно. Она не помнит, когда вообще плакала в последний раз. Даже когда сошла лавина, только орала. — Я не в глуши. Она оборачивается; заплаканные карие глаза встречаются с обеспокоенными алыми, и мужчина медленно кивает. Слеза, которую Диана не удерживает, скатывается на подбородок, и Доктор утирает соленый след. Трепетно и мягко; девушка отстраненно замечает, что мужчина снял перчатки. Теплая ладонь осторожно касается покрасневшей щеки, и Диана закрывает глаза, отдаваясь в прикосновение. — Я… Дотторе не дает, чтобы она договорила. — Тебе уже не пятнадцать, Диана. И на тебе не лежит вопрос жизни или смерти целой землянки, — отрезает Доктор. Он недолго молчит, прижимая к себе так, будто она — ценный и хрупкий предмет. — Я…несу ответственность за тебя. Можно было просто вырвать сердце из груди и протянуть на ладони. — Что? — вздрагивает охотница. Она несколько раз моргает до того, как удивленно приподнять брови. Это уже не просто стон в момент страсти; это уже не просто пошлость, прошепченная между поцелуями. Это обещание. Признание, когда они одетые, когда еще не опустилась ночь и когда между ними ничего, кроме глупой, беспричинной истерики. — Ты прекрасно меня услышала, — кривится Доктор, осознавая, что оговорился. — Я не собираюсь повторяться. Мужчина резко поднимается на ноги и тянет за ладонь, чтобы девушка встала тоже. Диана не знает, что сказать; как сделать вид, будто ничего не произошло. Дотторе быстрыми движениями разглаживает халат. Руки двигаются нервно; кажется, практически дрожат. Диана утирает лицо и обнимает себя за плечи. — Хотя ты, конечно, зря нервничала, — насмешливо выдыхает Доктор. — Если бы голод действительно случился, из Маришки бы вышла отличная мясная похлебка. Тебе бы было не в первый раз. Что.? Диана округляет глаза; от внезапной вспышки ярости темнеет рассудок. Не глядя, обжигаясь, она хватает нагретый сосуд и бросает в Дотторе; но не целится в действительности и склянка, даже не задевая мужское плечо, падает на пол. Мрамор идет пузырями. Ублюдок. Доктор не кричит; не злится. Лишь хватает за запястье и заставляет показать обожженную ладонь. Дует на ожог, будто это поможет.