once more to see you / part 1

1. Самый младший брат

В воскресное утро землянка пустует. Диана осознает это не сразу, а только через некоторое время, когда сон окончательно сменяет явь, и она понимает, что лежит на печи, а не в роскошной постели. Из груди вырывается разочарованный стон. Еще не прошло достаточно времени и она не помнит, где просыпается; еще ищет чужое тепло и расстраивается, когда не находит. В босые пятки вгрызается холод, когда девушка спрыгивает на земляной пол. В помещении только Давид; доедает завтрак, — сыр, хлеб, масло и чай. Странно, что он один. Обычно дом наполняет хаос. Младший брат болтает ногами и катает мякиш между пальцами в шарики; не останавливается, пока не получается длинная гусеница. Рыжий и конопатый, он вылитая мать, прямо как Дария. Он не перенял ничего из отцовской внешности; может быть потому что родился, когда папа уже пропал. Заглядывал ли витико в окно землянки, чтобы посмотреть, как растет последний сын? — Где все? — зевает Диана и осторожно проверяет, остыл ли чугунный самовар. — В церкви, — отзывается Давид и поднимает зеленые глаза. — Надо растопить снег. Да. Вода закончилась. Диана вздыхает, пряча лицо в ладони. Она медленно считает до десяти и напоминает себе, какой Давид маленький, несамостоятельный. Наивное дитя оттепели. Как не хватает Маришки и семги на завтрак… Вместо того, чтобы выходить на мороз, Диана приоткрывает окно и смахивает иней на дно стальной чашки. Достаточно, чтобы умыться. Она разленилась; привыкла к хорошей жизни, где вода текла трубами. — А ты? — вздыхает девушка и садится за стол. Давид протягивает мякиш и непонятно — чтобы она поела или чтобы тоже играла. — Почему не в церкви? — А ты? — беззубо улыбается младший брат. Диана кривится. Дотторе действительно постарался. Она прекрасно осознает, что мальчишка, занимающий соседний стул, — подделка, но раздражающая ровно настолько, насколько раздражал оригинал. Не перепутай бы Доктор руки… — Я первая спросила. — Ну ладно, — быстро сдается Давид; наверное, чувствует, что терпение девушки сильно сократилось за год, что она прислуживала в поместье. — Я не хожу в церковь, потому что не остаюсь на уроки. Мама разрешила. Ты бы знала, если бы… — Я работала, чтобы ты ел свежий сыр и у тебя были новые валенки, — не позволяет Диана, чтобы брат договорил. За обвинениями скрывается горькая правда. Охотница действительно очень давно не спускалась в поселение; но она и не знала, что Доктор сделал с клонами. Не догадывалась, что не уничтожил. — Почему ты вернулась? Тебя прогнали? — спрашивает Давид. Он первый, кому хватает смелости. Странно, что не Дана. — Нет. Я ушла, — вздыхает Диана и переводит взгляд в крохотное окно. Лес не освещает голубая дымка; значит, поместье пустует. Страшно думать почему. — Зачем? Это просто такой возраст, когда дети живут вопросами… Нужно лишь немного переждать. Девушка напоминает себе, что была такой же. Дария, правда, слушала не так терпеливо и не стеснялась отвечать тумаками, а не словами. — Потому что соскучилась за вами, — приторно-сладко звучит ложь. — А ты почему пропускаешь уроки? — Мама разрешила, — звучит ответ, который она уже слышала, без единой запинки. Маленький лис! — Давид… — мученически вздыхает Диана. — Тебе хочется не уметь читать? Как я? — Ну, я хочу быть как ты. Или как Дима. Охотниками, — признается брат и душа уходит в пятки. Метель победоносно завывает и, Диана знает, что различила бы в пение вьюги знакомый голос, если бы лично не убила витико. — Повторюшка-хрюшка, грязная лягушка, — натянуто смеется девушка. Она не позволит, чтобы родился еще один охотник; и так достаточно того, что Дима собрал пистолет и возомнил, что он великий добытчик. — Одевайся. — Зачем? — и опять это любимое слово. Диана накидывает на плечи норковый полушубок прямо поверх шерстяной рубахи матери, не переодеваясь. На ноги — старые, дырявые сапоги, который оставила Дария. Шуба — единственное, кроме ружья, что она не потеряла по пути в поселение. Еще, конечно, не считать кольцо Фатуи, которое она сняла с руки и повесила на жгут. — В церковь. Уже достаточно, что у нас есть один охотник — и это я. Тебе я разрешаю быть кем-угодно кроме, — треплет Диана мальчишеские щеки, неожиданно липкие. Засахаренные. Мелкая жадина. На завтрак, оказывается, еще было варенье — Давид просто не оставил даже ложки, чтобы намазать на хлеб; все вылизал и вылакал дно банки. — Даже Фатуи? — восторженно переспрашивает брат, вытаскивая валенки из-под печи. Если присмотреться, можно разглядеть, где земляной пол пропитали трупные соки. Диана закашливается и Давид услужливо обегает стол, чтобы влупить между лопатками; думает, что она поперхнулась хлебными крошками. — Ну, кроме этого тоже, — натянуто улыбается девушка, хотя какой еще существует выбор: в поселение ты или солдат Фатуи, или охотник. Но может, Давид тоже уедет; мама была права, что это лучшая судьба. Диана не понимает, почему вернулась и для чего живет с подделками, но Давид берет за руку, когда они переступают порог землянки, и на миг кажется, что жизнь налаживается. Глупости. Это иллюзия — новое слово, которому тоже научил Дотторе. По пути в церковь Давид рассказывает, как изменилась деревня; и что когда придет оттепель, хотя это, конечно, случится не скоро, и что он почему-то не помнит прошлой, но она, наверное, прошла очень быстро (нет, он просто разлагался, погребенный под сугробами)… так вот, когда наступит весна и в поселение приедут Фатуи, староста обещает, что они прибудут со строителями, и что если заплатить достаточно, то вместо землянки построят дом, настоящий дом с комнатами и окнами! Даже с кроватями, чтобы каждому — собственная, а не ворочаться с сестрами на печи или подле матери! Девушка что-то про это слышала. Только Дотторе звучал не так восторженно, а раздраженно; впрочем, как и обычно, когда говорил про Фатуи, которые спускались в поселение. Он специально забрался в забытую и заброшенную глушь, чтобы не видеться и не встречаться с дорогими коллегами. — А ты заработала достаточно, чтобы мы купили дом? — наконец спрашивает Давид. Диана ждала этого и Диана боится, что нет. Доктор платил не деньгами. — Может быть. Звенят колокола. Церковная служба, кажется, недавно закончилась. Дети играют в снежки перед уроками прямо на площади и Давид вырывает ладонь из руки, чтобы ринутся в бой. Он моментально глотает снег, падая на четвереньки, но не сдается. Диана коротко смеется. Это не хорошая жизнь, но это неплохое существование. Все равно делать уже нечего; разве что убить себя. Свобода почему-то не радует. В тени колокольни от метели прячутся мама, Дана и Дима. Дина еще посещает воскресные уроки и потому остается в церкви; греется у гигантской жаровни. Даня общается с кем-то, кого Диана не помнит, как зовут. Но, кажется, краснощекая девушка — дьякова дочь или племянница. Брат удушливо краснеет, когда она смеется с какой-то шутки, наверняка очень тупой. Ах. Какая прелесть. — Дианочка! — зовет мама. Единственная рука поднимается в воздух; интересно, заметил ли еще кто-то, что неправильная, правая, а не левая. — Мы тебя не будили, потому что… Диана не ходит в церковь, в это маленькое, перекошенное здание, которое каждое воскресное утро наполняется людьми. Дубовые двери навечно закрыл голод, случившийся десятилетие тому; и стоит лишь приблизиться, как староста преграждает путь. Палка, о которую мужчина обычно опирается, больно бьет о лодыжки. — Тебе прекрасно известно, что тебе нельзя в божий храм, охотничья дочка. — Только Диана уже не дочка, а просто охотница, — язвительно замечает Дана. Глаза почему-то щиплет соль. — И людоедка, — напоминает староста и падает в снег. Мама вскрикивает. Дана хохочет. Дима дует на сбитый кулак. Он делает это спокойно, как и абсолютно все в жизни. Голубые, прозрачные глаза, единственное наследство от маминой бабушки, не тревожит никакая эмоция; ни злости, ни ярости. Ничего. Юноша даже не покраснел; он равнодушно протягивает ладонь, чтобы староста поднялся на ноги. На шум прибегает Даня; он испуганно загораживает мать, еще не понимая, что происходит. — В первый и в последний раз я тебя прощаю, мальчик, — шипит староста, выплевывая желтый, гнилой зуб на порог церкви. — И то лишь из-за того, кем был Гордей. Папино имя. Дар, который Демьян преподнес витико. Дима пожимает плечами. Он широкий и огромный, еще один медведь, как дед и как… Нет. Папа был волк, и Диана тоже. — Если кто-то еще раз скажет, что ты… — проглатывает брат проклятое слово. — Говори мне. Хорошо? — Мне не обидно, Дим. Это же правда. Дана опять хихикает. Мама расстроенно вздыхает, будто бы это общая вина, а не невероятная жертва, на которую она пошла. Диана все равно не горюет за службами в церкви. Она скучала каждую проповедь; неизменно садилась у паперти и смотрела в лес, не слушая длинные речи про мораль и грехи. Только одно хорошо запомнила — до того, как была Любовь, была Вера и Надежда. Интересно, а что было до похоти? — Не разрешай, чтобы Давид пропускал уроки, — только и говорит охотница. Мама кивает. Диана главная; она приносит мясо. Дима сжимает плечо, будто бы извиняется; будто бы это должен был быть он. Нет, нет, нет; Диана никому не пожелает подобной ноши. Да и отец бы не дождался, пока Дима подрастет, но никто про это не знает, не догадывается. Как и про то, почему Демьян давно не пишет. Хотя какая разница? Они все равно подделки. Девушка вздыхает. Колокол звенит еще раз, и Давид с другими детьми забегает в церковь. Дина неловко улыбается через порог; Диана отстраненно замечает, что тулуп сестра надела шиворот-навыворот. И Дана, конечно, ничего не сказала, а мама не увидела; все как обычно. Взгляд против воли устремляется в лес, но манит не чаща, а поместье; зажглось ли голубое марево? Выжил ли Иль Дотторе? Мысли прерывает Дима. — Диана, пошли. Я покажу тебе, чему научился, — зовет брат, указывая на сосновый бор. Это приглашение, от которого охотница не отказывается; просто не знает как, потому что Дима даже не заканчивает предложение, как она бросается между деревьями. Дробовик висит между плечами. Диана не помнит, как снимала оружие с полки, но брат тоже прячет самодельный пистолет под пряжками дубленки; возвращаться в дом не потребуется. Они не теряют времени. Прощаются с родными, — мама говорит, чтобы они вернулись до того, как сядет солнце, — и направляются в лес хорошо знакомыми, протоптанными тропами. Но все ощущается ново.