once more to see you / part 2

2. Охотничьи уроки

Каждое дерево, каждый куст и каждый камень — Диана знает северный лес, как не знает даже собственной души. Она и чаща сроднились; ветер приветственно расцеловывает щеки и ели радостно хватают за руки. Привет, привет, привет… тебя так долго не было! Возвращение означает лишь одно — снег наконец-то окрасится в красный. От предвкушения дрожит не только дробовик, но, кажется, и земля. Охотница испуганно оглядывается на горный кряж, но он спит спокойно. Хорошо. Еще не весна… И едва ли лавина сойдет еще раз так скоро. Дима оборачивается; кажется, спрашивает, спустилось ли уже оленье стадо. Диана кивает. — Ты не заметил след? — А есть какой-то след? — потирает Дима затылок. Девушка указывает на дерево, содранная кора которого плачет смолистыми слезами. — Ах, — только и кивает брат. Ничего. Дима только учится, даже если не особо старается. Он собрал себе пистолет, но крови предпочитает настоящий металл — постоянно возится с разными устройствами. Брат охотится только для того, чтобы было мясо, и только потому что Диана долго не возвращалась. Дана сказала, что они думали, что она умерла. Дина спросила, почему пришла она, а не папа. Даня молчал; отпаивал мать успокоительными настойками. Она же не знала… Они не настоящие! Подделки! Доктор обещал, что разобрался с клонами. Обычно это означало смерть, а не… Диана не знала! Вина все равно пьянит рассудок. — Ты покажешь мне, чему научился, и сразу же забудешь. Я вернулась. Я охотник. Не ты, — вздыхает девушка. — Тебе не надо ходить в лес. — Я не обижаюсь на тебя, Диана, — спокойно отзывается брат. — И для меня охота — это обязанность, как собрать хворост или растопить снег. Мне не пришлось… Дима замолкает и голубые, обычно равнодушные глаза заволакивает печаль. — …отдать себя. Диана вздрагивает. Помнит ли брат, как она давилась собственными слезами, когда мама поставила на стол суп с ошметками собственной плоти? Как кормила с ложки уже единственной рукой и умоляла, чтобы она не вырвала? — Кто-то должен был. — Демьян, — отвечает Дима моментально и сжимает ладони в кулаки; монотонный голос на миг наполняет ярость. — Не ты. — Не ты тоже. Тебе было девять. Дима медленно, задумчиво кивает; соглашается и уже не ссутулится. — Тебе нравится охота? — наконец спрашивает брат. — Да. Лицо юноши разглаживается; дурачок, неужели он думал, что она годами мучилась и страдала? Диана мечтала про отцовское ружье с первой осознанной мысли. И то, что случилось десятилетие назад… Такова была цена, чтобы выжить. Мать тогда отдала ладонь, а Диана — каждый миг собственной жизни, пока не повстречала Дотторе. И даже немного после; только когда сошла лавина, она ощутила, что расправила плечи. Испарился гнет гигантской ответственности; мысли перестал занимать чужое выживание. Вопреки чудовищной печали, девушка была свободной. Не только людоедка, но и плохая сестра… Может, Дотторе не ошибался, что она чужая, чужая даже собственной плоти и крови. — Я люблю охотиться. Это все, что я умею. И девушка не знает, всхлипывать или смеятся. Она изучила сосновый бор не только своими, но и волчьими глаза; каждая пещера, каждая яма и каждая пустота — не существует место, где охотница еще не побывала и где не пускала кровь. Даже особняк, которого Дима, кажется, отчаянно сторонится. Диана замечает, как брат обходит даже тень, которые отбрасывают зубастые башни, но ничего не говорит. Поступает так же, потому что это разумно — неизвестно, выжил ли Дотторе. Ищет ли, куда она сбежала? Догадывается ли, что она, идиотка, вернулась в родной дом и живет с клонами, которых отвергла? Наверное, еще нет. Поместье пустует уже второй месяц; а, может, Доктор все-таки скончался. Жаль, что это не Диана спустила курок; тогда можно было положится, что мужчина погибнул. Она бы целилась между алыми глазами, в которые смотрела часами, которые заменяли лес и кровь; которые озарял свет, когда она заходила в помещение, и которые затуманивала нежность, когда она протягивала ладонь. Нет, нет, нет… Она не скучает, она не жалеет, она не… На глаза попадается ворона, сидящая на сломанной сосновой ветви, и Диана вскидывает ружье, чтобы отвлечься. Выстрел оглушает. Дима недовольно зажимает уши. — Я знаю, что ты охотишься иначе, — осторожно начинает брат, когда развеивается пороховое облако. — Но я не стреляю, не предупреждая. — И не убиваешь молодняк? — догадывается девушка. Так поступают нормальные люди. — Да. — Странно, что вы пережили лето и осень. Дима шутливо толкает в плечо. — Ну, я надеялся, ты все-таки вернешься, как настанет зима. И не ошибся, — усмехается брат. — Плюс, как ты и обещала, раз в месяц приходили посылки. Тушенка, вяленое мясо и сладости. Они прекратились только недавно. Диана уже и позабыла про это; семья, о которой она действительно заботилась, умерла. Она кривится и ничего не отвечает. Они гуляют еще немного; на прицел попадаются кролики и белки. Дима промахивается так часто, что в какой момент перестает вскидывать пистолет. Руки юноши дрожат; он не умеет задерживать дыхание и не знает, как считать собственный пульс, чтобы стрелять между ударами. Да и самодельный пистолет заедает и постоянно дает осечки. Диана посмеивается. Брат закатывает голубые глаза; просит поддержать ружье, но получает вежливый отказ. На олений след девушка и юноша выходят случайно. Молодой самец, недавно покинувший родное стадо. Когда Дима спрашивает, как она это поняла, охотница растерянно пожимает плечами. Она замечает многие вещи, которые не знает, как объяснить. Остаток пути наполняет серьезное молчание. Брат и сестра идут, кажется, час, когда между кустами наконец показывается рогатая голова. Метель дует в противоположный бок и подкрасться удается незамеченными; когда зверь наконец-то шумно втягивает воздух и оборачивается на место, где они стоят, ружье уже кипит под пальцами. Выстрел! Олень скатывается в овраг. Хорошо, что есть Дима. Он легко вытащит существо и так же легко дотащит в дом; мех можно будет продать, а мясо — засолить. Неплохо, неплохо. Диана давно не охотилась ради какой-то цели, кроме чужой: забрать украденный груз, убить сбежавший эксперимент или отыскать шпионский след. И уж точно не для того, чтобы избежать голод. Брат спрыгивает в овраг и протягивает руки. Девушка мягко приземляется на снег и оглядывается. Олень уже не дышит; хорошо, она и не хотела, чтобы зверь мучался. Но яма полнится не только кровавыми узорами, а человеческими костями и переломанными досками; где-то угадывается вельветовая ткань, знакомый оттенок который режет глаза. Ох. Эти кости — кучер, и эти деревяшки — потолок кареты. Тошнит. — Лавина, — вздыхает брат. Он крестится и поднимает в руки череп, обглоданный птицами и зверями, чтобы поцеловать в лоб; запоздалое наставление в последний путь. — Земля задубела. Не похоронить. Знает ли Дима, догадывается ли, что он тоже — пустой череп? Чувствует ли нарощенная плоть, что она лишь оболочка для подделки, пускай и идеальной? Диана отворачивается; прячет глаза в снег. Ох… хотелось бы ослепнуть, вырвать себе глаза, но тогда Дима испугается и… остается только тихо вздохнуть и закрыть ладонями рот. Брат испуганно спрашивает все ли хорошо; зовет, просит ответить, обходит кругами, но он не настоящий Дима, и девушка не поднимает взгляд. Под обломками лежит ружье. Сломанное и ржавое, но знакомое. Будто мать потерянное дитя, Диана наклоняется и прижимает дробовик к груди. Она громко всхлипывает; когда сошла лавина, когда карета не выдержала очередной удар и когда потолок и пол поменялись местами, она выбрала Дотторе, а не отцовское наследие. Девушка падает на колени; она знает, что оплакивает не ружье, а… Нет! — Я могу… Диана, я починю. Не расстраивайся, — обнимает Дима так крепко, что воздух для того, чтобы плакать, просто заканчивается. — Нет. Не нужно. Они возвращаются к желтой ели, единственной засохшей на целый бесконечный лес. Тут двадцать лет назад отец нашел дедов кинжал и тут десять лет назад Диана отыскала папино ружье. Засохшие лепестки и хлебные крошки; мама и Даня каждые две недели ходят к ели, заменяющей могильный холм. А она и Дима копают землю палками и руками; темнеет, и углубление все равно крошечное. Никого и ничего не похоронить; всё призраками наполняет лес. Диана переламывает ружье через колено. — Ты когда-нибудь находила еще что-то? Может быть перчатки? Или… хотя бы кость, — спрашивает Дима. — Нет, — врет Диана. — Нужно вернутся. Забрать дичь. Брат кивает и уходит. Девушка возвращается в поселение, хотя ноги ведут в особняк. Но ворота закрыты на тяжелый замок, и дом пустует; только знакомый охранник дремлет у часовой башни. Диана боится, что гори хотя бы одно окно, она бы постучалась.