once more to see you / part 3

3. Мама

Отдохнуть или хотя бы отдаться собственной печали не удается. Диана только залезает на печь, устраиваясь между близнецами, как возвращается Дима. Олень, перекинутый через плечо, выглядит обманчиво легко. Охотница знает, что это не так; самая сложная часть каждой лесной вылазки была дорога в поселение. Никто другой не знает, как освежевать труп. — Ладно, — недовольно вздыхает девушка, когда Дана спихивает на пол. — Но валять и солить мясо буду не я. Даня, вяжущий что-то у единственной свечи, кивает. Средний брат принял на себя все материнские обязанности, когда она потеряла ладонь. Странно, что не Дана, но понятно, почему не Дина. Только один близнец родился с мозгами; развитие маленькой Ди остановилось, когда папа исчезнул. Она была такой умной; в шесть лет уже читала, писала и рисовала. Мать гордо говорила, что Дина — второй Демьян, а Диана слабо понимала, почему это комплимент. Но сестра уже взрослая девушка, и она каждый день спрашивает, скоро ли отец вернется; Диана хорошо помнит, как Дария, незадолго до того, как уехать, обернулась на очередной такой вопрос и ударила Ди так сильно, что она отлетела в печь. Крик легко оживает в памяти; все плохое кажется, что случилось недавно. И голод тоже. Мороз больно впивается в руки, когда Диана выходит на задний двор. Дима взваливает существо на деревянный стол, стоящий недалеко от землянки, и приносит отцовские ножи для разделки. Он несколько раз спрашивает, все ли нормально; Диана отмахивается и брат наконец-то уходит. Но подсылает мать, которой наверняка все рассказал: и как они нашли ружье, и как она плакала, и как они похоронили дробовик у засохшей ели. Мама молчит недолго. — Тебе нравилась работа в поместье? Оленья кровь заливает снег; она покидает тело медленно, потому что тоже уже умерла и застыла. Кап-кап-кап. — Да. Очень. А что? — только через некоторое время отвечает Диана. Она завороженно смотрит за рубиновыми каплями. — Потому что ты охотилась или потому что ты и хозяин были близкими друзьями? — вздыхает мама. Вопрос отрезвляет; девушка поднимает взгляд и обиженно скрещивает руки на груди. — Говори прямо. Люди почему-то боятся слово «любовница» — так же сильно, как «людоедка». Нож легко входит в хрящ между пушистыми оленьями ушами; Диана делает осторожный надрез и тянет лезвие, отделяя мех от плоти. Воздух наполняет зловонный аромат смерти — запах, который сопровождал Дотторе. Нос щекочет чих. Может, охотница привыкла, что смерть пахнет стерильно. — Когда я и Гордей познакомились, я не была маленькой и наивной, Диана. Мне было двадцать пять. Я вышла замуж поздно, не как Дария, — почему-то говорит мама. Она часто скрывает уроки морали за жизненными историями; часто начинает проповеди так, что они звучат как сказки. Любая история, где фигурирует отец — любимая. Мать прекрасно про это знает и бессовестно пользуется. — Я думала, деревенские девушки выходят замуж до восемнадцати лет или остаются старыми девами, — вздыхает Диана. Она сдувает упавшую на лоб прядь и отгоняет мысль про рубиновое кольцо, болтающееся на груди. Очень долгое время охотница была не исключение, а подтверждение тому, что у каждой существует срок годности. — Так и есть, но я не была из деревни, — неожиданно признается мама. Диана чуть не выпускает из ладони нож, но крепко обхватывает рукоять. — Я выросла очень далеко от северной пустоши; я видела океан. Тот ли, в который каждый летний день бросалась Диана и в который так нехотя заходил Доктор, когда небо окрашивалось закатными красками? Мама не говорила, что она не местная. Не упоминала и не намекала; девушка и не предполагала, что она чужеземка. — И как ты очутилась в глуши? — Я служила в Фатуи, — звучит очевидный ответ. — Рекрутер. Диана морщит брови. Новое слово. — Те, кто после оттепели спускаются в поселение с бесполезными дарами и громкими речами; те, с кем ушел Демьян. Ох. А рассказ продолжается; мать нанизывает подробности, словно на нить. Диана внимательно слушает. — В это тяжело поверить, но я была красивой, — переводит мама взгляд на мутное окно, где в отражение сидит старуха с седыми волосами и погасшими глазами. — Как Дария, но только не знавшая холод или голод. Такая внешность дает власть; и меня отправили на север, чтобы я пополнила Фатуи следопытами и охотниками. Перед глазами вспыхивает образ Ники. — Так ты и папа познакомились? — Меня удивило, какой он был молчаливый. Отрешенный, глазами постоянно искавший лес. Мне сказали, что он лучший охотник за последние сто лет. Когда Гордей узнал про это, он сказал, что меня обманули. Я спросила почему; если честно, мне было неинтересно — я беседовала с охотниками лишь для того, чтобы они подписали контракт. Гордей был тринадцатый за час… За недолгий разговор он только то и делал, что смотрел в прорезь палатки, откуда, наверное, виднелся бор. Даже не кивал. Я надеялась, что он клюнет на лесть и обратит на меня внимание. Но Гордей лишь откинулся на стул и скрестил руки на груди. «За тысячелетие», — поправил он и спросил может ли идти. Я протянула бланк, на который он, конечно, даже не взглянул. — Я не сомневалась, — улыбается Диана. Папа ненавидел Фатуи. Забавно, что влюбился в мать, которая работала на благо того, что он так отчаянно, так неистово презирал. Охотница неожиданно задумывается. Если она и отец так похожи, звериными повадками и охотничьими инстинктами… испытывал ли он любовь или знал только похоть? Мечтал ли про лес, когда смотрел матери в изумрудные глаза? Или они были достаточно зелеными, чтобы забыться, как глаза Дотторе были достаточно красными? Ох. — Гордей сказал, что у меня посинели ногти. Я и не чувствовала холод, настолько уже продрогла, — и мать сидит не у землянки; матери опять двадцать пять и она красавица — она поправляет бушлат с эмблемами Фатуи и дует на собственные ладони, потому что странный охотник заметил, что она замерзла. — Он стащил собственные перчатки и протянул мне; обыкновенный жест и мне кажется, Гордей сделал это не потому что желал мне понравится, а потому что он и мороз были врагами; он бы поступил так же для кого-угодно. Но на какой-то случайный миг мы соприкоснулись ладонями и… Он взглянул на меня. Прямо в глаза. «Ты рыжая», — было первое, что Гордей сказал. Это уже знакомая история. — «Ты красивая», — было второе, — продолжает охотница вместо матери. — «Выйди за меня» — было третье, — смеется женщина. В один рывок, Диана вспарывает олений живот; на мороз вываливаются теплые внутренности, от которых поднимается пар. Она недолго греет руки, пока очищает кишки. — Почему ты согласилась? — в первый раз за жизнь интересуется охотница. Она уже взрослая; она понимает, что обычно люди не соглашаются на брак с незнакомцами. Особенно, когда это означает переезд в глушь, холод и голод. — Потому что когда Гордей посмотрел на меня тогда, он в первый раз в жизнь увидел, действительно увидел что-то кроме лесной чащи. И я почувствовала это, меня пробрало до кости, — очень медленно отвечает мама. Она осторожно подбирает каждое слово. Диана задумывается каково это. Она боится, что уже знает ответ. — А еще он тоже был красивый, Диана, — уже улыбаясь, добавляет мать. — Не такой, как я, но молчание очень украшает. Волчья память преподносит неожиданные подарки; как отец собирал полевой букет для матери, когда стояло лето, гербарий, когда опускалась осень, и еловые ветки с шишками, когда месяцами не уходила зима; как отец целый год охотился только за животными-альбиносами, чтобы пошить матери белоснежный, будто снег, бушлат; как отец вырезал имя матери на старой, тысячелетней ели, которой поклонялись язычники. «Елизавета». Мама шутила, что это первое и единственное, что отец написал. Он читал, но очень плохо — тоже был безграмотный, предпочитающий универсальный язык жестокости. Диана осознает, что знает, как писать только имя Дотторе и собственное. — Это была любовь? — сухо звучит собственный голос. — Настолько, насколько вы, истинные охотники, можете любить, — ранит мама. Под руками скрипят кости; девушка вынимает из оленьей груди сердце и сдерживается, чтобы не облизнуться. Она отбрасывает орган в ведро, который завтра отнесет в лес, чтобы поделится с волками. Наконец, можно приступать к шерсти. Диана меняет нож на тонкое лезвие, практически скальпель. — Я не «истинная охотница», — показывает девушка воздушные кавычки окровавленными ладонями. Еще один жест, которому научил Доктор. — Это все-таки был Демьян. Мама не замечает слово «был». Охотница вздыхает. Мысленно ругает себя; напоминает не оговариваться. — Я лишь знаю, что утоляла голод, который он испытывал. И этого было достаточно, — пожимает плечами мать. — Гордей предупредил меня, что погибнет до того, как состарится. Но я думала, что это выдумка. Зря. — Ты бы что-то поменяла, если бы знала, как все закончится? — спрашивает Диана. Она знает, что не отпустила бы Лили, выпади еще один шанс. — Нет. Я была счастлива двадцать лет. Мы были. Вы, дети, естественное тому доказательство, — ласково улыбается мать. Злая ирония… Может, Демьян, Дария и другие действительно являются плодами любви, но Диана знает, что она — плод похоти. Мех легко отделяется от плоти; выйдет отличный ковер или хорошенький бушлат. Доктор также свежевал Лили, наказывая за побеги, только в сознание и при жизни. Как же девушка кричала, пока охотница тоже не взялась за скальпель… Воспоминание вызывает боль, потому что Диана сжимает челюсти, чтобы не улыбнуться. — У меня была подруга. Лика. Вы не похожи, абсолютные противоположности, — зачем-то добавляет мама. — Переводчица, которую тоже отправили на север. Тридцать лет назад в поселение многие знали только малое наречение. Ночами Лика уходила в поместье. Один раз она не вернулась. Ах. Вот почему противоположности. Но Диана и без того знает, что она ошибка, — не умная и не блондинка, и не умеет общаться с мужчинами так, чтобы они падали на колени и дарили целый мир. — Такое часто случается, — уже охотница пожимает плечами. — Но ты же возвращалась. Каждый раз, — говорит мать. Она вздыхает: — И ты вернулась опять, но уже не для того, чтобы уйти. — Если я мешаю, я исчезну, — мгновенно отзывается Диана. Рука, держащая нож, вздрагивает, и лезвие рвет мех. Черт. Мама подскакивает ноги; думает, что Диана порезалась, и девушка протягивает руки, чтобы показать, что она ошибается. Единственная ладонь мягко ощупывает костяшки; ищет след горячей, а не застывшей крови. Забота приносит физический дискомфорт. Девушка не понимает почему именно — потому что она отвыкла или потому что женщина, которая ласково гладит запястье, всего лишь подделка? Неужели никто другой не видит, что не хватает неправильной руки?! Диана не выдерживает; отшатывается и опять хватается за нож. Может, даже порванной, шкура все равно продастся. — Конечно нет. Не говори глупости, волчонок, — гладит мама между лопатками. — Я лишь… Это тяжелый труд — любить кого-то вроде тебя. Лезвие вонзается в мясо так глубоко, что под плоть уходит даже рукоять. Диана вздрагивает и поднимает глаза. Она надеется, что ослышалась, но метель услужливо обращает слова матери на эхо. — Я знаю, — спокойно произносит охотница, хотя соль туманит взгляд; ладонь, которая сжимает нож, белеет. — Я только хотела сказать, что не каждый столь терпеливый, как была я, — оправдывается мама. Она понимает, что оговорилась; она отчаянно ищет, как исправится. Поздно. — Пожалуйста, уйди, — тихо просит охотница. Мать почему-то слушается; исчезает в тени землянки. Хлопает входная дверь. Оленья шкура превращается в ошметки; мясо летит в воздух, мясо падает на снег и мясо превращается в фарш. Диана колет и режет, рубит и кромсает, пока не ломается нож. Тогда девушка впивается в плоть пальцами и ногтями; рвет, пока мертвый зверь не превращается в неузнаваемый ком чего-то розового и белого. Была ли любовь тяжелый труд для Дотторе или он делал это так легко и естественно, будто дышал? Охотница визжит в ночное небо; темное и полное звездной пыли, потому что особняк не горит огнями и поселение окружает абсолютный, непроглядный мрак. На исступленный крик отзываются только волки.