once more to see you / part 4

4. Злые глаза и злые языки

До того, как перевал заметет и поселение отрежет от жизни, остается немного; недели три. Нужно закупиться специями и нужно привезти соль, и Диана слабо понимает, почему Дана вызвалась в помощники, а не Дима или Даня. Да даже десятилетний Давид с нескончаемыми вопросами, от которых опухли бы мозги. Сестра ненавидит поездки, и это общеизвестный факт. Но она хитро отвечает, что соскучилась, когда запрыгивает в сани. Диана не верит, но ударяет поводьями одолженную лошадь, единственную на поселение. Другие были съедены волками; и на некоторых охотница указала специально. Когда-то давно клеймо «людоедка» обижало. — Дорога долгая, — предупреждает Диана. Она кутается в шарф, который связал Даня, но пронзительный ветер все равно пробирает до кости. Тело неконтролируемо дрожит. Дана такая же, стучит зубами. — Я знаю. Тебе повезло, что я буду развлекать тебя, — усмехается сестра. Сани наконец трогаются, и она едва не падает между пустыми ящиками. Дотторе понравилась бы Дана; она тоже говорит одними издевками и считает, что она самый желанный подарок. Диана вздыхает. Мелкими хлопьями идет снег. Зима завоевывает новый сантиметр пустоши каждый день; скоро опустится длинная ночь. Доктор говорил, что вечная тьма — единственное, что он не любит в глуши. Он путал день и ночь. Тогда они были лишь слуга и господин, но Диана все равно замечала, как он бродил пустынными коридорами, рассматривал фрески и пил отвратительное пойло из лабораторной склянки; вкалывал себе что-то в запястье, чтобы не спать, и наверняка знал, что охотница подглядывает, как он закатывает рукав, как зубами перетягивает жгут и как тонкая игла вонзается в белоснежный асбестос кожи. Солнечный, пустынный мальчик — и холодная, одинокая, безымянная могила, в которой он лежит… Особняк так и не зажигается голубыми огнями, а время беспрерывно утекает; если зарево не вспыхнет до того, как занесет перевал, Дотторе действительно скончался. Еще месяц в неведение, и Диана не знает, выдержит ли. Чего она в действительности желает? Чтобы лес наполнил искусственный свет или чтобы чаща погрузилась в бесконечный мрак? Каждая вероятность одинаково пугает. — Ты ушла потому что вы расстались? — неожиданно спрашивает Дана. Она перелезает через мешки, чтобы заглянуть в глаза. — Что? — сводит Диана брови в нить; она не ожидала вопрос, так глубоко погрузилась в собственные мысли. Дотторе — все, о чем она думает, даже когда охотится, хотя обычно — все было наоборот. Красные глаза снятся и красные глаза мерещатся в реальной жизни, недостижимо близко и недосягаемо далеко. Сестра повторяет вопрос. Она забирает из руки поводья и ударяет лошадь. Сани набирают ход. Охотница отстраненно думает, что если скакун не выдержит сгущающийся метели, они погибнут. — Я много слышу и много слушаю, — добавляет Дана. — В поселение говорили, что ты и Доктор делили постель. Ах, так вот почему сестра поехала за специями. Становится понятно — она врала, что желает взглянуть на ткани. Но любопытство не порок, и охотница не смеет отказать тому, как восторженно горят карие глаза в предвкушение. В поселение ничего не происходит, только смерть и голод; пусть Дана хоть немного порадуется. Сестра нетерпеливо болтает ногами в ожидание. — Странно, — задумчиво тянет Диана. Дана наклоняется, чтобы не пропустить ни единый звук за завываниями вьюги. Это так забавно, что тяжело сохранять серьезное лицо. — Мы стали делать это только тогда, когда уехали на Юг. — Я так и знала! Стой. А… — восторженные хлопки сменяет возмущение, удивление и непонимание. — Ага, — Дана получает щелбан прямо в нос. — Так что в поселение тебе лгали. Диана врет тоже; в первый раз она и Доктор разделили постель в ночь, когда сошла лавина — но только для того, чтобы сохранить тепло. Голые, дрожащие, несчастные и на грани, не думающие ни про что, кроме неизбежности смерти. Они просто обнимали один другую и наоборот и тихо шептались, уста в уста; держаться за руки, правда, было необязательно, но ладони подходили, будто осколки мозаики. Так они провели так две недели, пока не пришла помощь. Когда Доктор и Диана наконец, — и вопреки, — прибыли в летний особняк, Дотторе терпел ровно месяц; ждал, что это она постучится в двери спальни, но не выдержал первый. А Диана ничему не противилась; она смиренно принимала каждое прикосновение, пока за мужскими ладони скрывались тепло и ласка. Зандик в первый раз в жизни не желал ничего плохого, так зачем уворачиваться? Доктор приходил усталый, когда небо уже озаряли первые рассветные лучи, и падал на кровать, в открытое объятие; Диана зарывалась пальцами в мягкие кудри и прижимала Дотторе к себе, за плечи и скрещивая ноги. Он же гладил полусогнутыми пальцами лицо девушки, пока они не проваливались в сон. И все было естественно, как дыхание; ничего не вызывало сомнение, что так быть не должно и что это неправильно. В ночи они были половинками чего-то целого; днями даже не вспоминали, что существуют, занимаясь собственными делами. Это было легко; утолять физический голод, чтобы не отвлекаться от того, что важно. Поцеловались они примерно тогда же, но Диана не помнит, когда именно это случилось в первый раз. Может, когда она вернулась с очередной охотничьей вылазки в крови и с мыслями спутанными настолько, что была едва ли человек. Может, он тогда же толкнул в грудь и она завалилась на диван, и… Это тоже было удобно и даже приятно; когда Доктор заканчивал, он вставал и уходил, и они опять становились чужими до следующей ночи. Нечасто, но он целовал в лоб, и абсолютно не требовал, чтобы она смотрела в глаза. Можно было отвернутся в окно или закрыть веки. Один поцелуй охотница почему-то запомнила; может, потому что была в ясной сознательности, а может, потому что он не закончился стонами и толчками. Они гуляли, спускались на побережье, чтобы искупаться. И когда Доктор подозвал и она послушно приблизилась, они поцеловались. Шумел прибой, горел закат, и мужские ладони нежно обрамляли щеки. Это было необычайно долгое прикосновение, — и когда Диана потянула за край мужской накидки, чтобы они упали на песок и продолжили так, как она привыкла, он тихо выдохнул нет; отстранился и коротко кивнул. Диана кивнула в ответ, хотя мужчина, наверное, желал, чтобы она улыбнулась. Красные глаза смотрели недоверчиво, внимательно изучали лицо. Охотница нетерпеливо перекатывалась с пятки на носки; ждала, когда уже можно забежать в океан. Наконец, Доктор вздохнул и наклонился, чтобы разуться. Когда они вытирались, — когда он застегивал костюм девушки, а она шнуровала брюки Дотторе, — мужчина спросил, почему она такая. В действительно он спрашивал другой вопрос. Диана хорошо помнит, как он вздрогнул, когда она пожала плечами. Тогда ставни стали закрываться, а занавеси — опускаться. Но с Дотторе все равно не бывало сложно. Ничего из этого Диана, конечно, не рассказывает. Дана и не спрашивает; она задумчиво молчит, поднимая глаза лишь для того, чтобы обменяться взглядами. Они одинаковые, темные и пожирающие свет; только один наполняет сомнение и туманит печаль, а второй — недоумение и немой вопрос. Охотница догадывается, что обидный; что ставящий под сомнение правильно ли она поступила, когда сбежала. Засыпая, Диана путешествует мирами, где она осталась; где зажимала ладонями входное отверстие пули и где плакала, а Доктор не терял сознание только для того, чтобы утирать дорожки соли под девичьими глазами. Или где Чайлд не стреляет вообще, где это Ники падает навзничь и ничего, вообще ничего не меняется. И самый, самый любимый, где она становится витико. Эх. Сестра складывает ладони в домик. — Почему он выбрал тебя? Ты… …некрасивая? …неинтересная? …неумная? Никто в поселение не догадывается, что загадочный и жестокий Доктор — Предвестник Фатуи. Деревня лишь полнится слухами, что он высокопоставленный чиновник и, возможно, придворный врач. А если бы соседи прознали, Диана предполагает, то встретили бы с вилами, а не с улыбками. Может, даже развели бы костер на площади у церкви. — …странная, — договаривает Дана, ловко выбирая самое безопасное слово. — Про тебя говорят разное. — Что, например? — вздыхает Диана. Она сомневается, что выдержит еще хотя бы одно нелестное сравнение; признание матери, пусть и ненастоящей, все еще звенит между ушами. — Что ты волчица, а не человек, — осторожно начинает сестра. — Что ты спала с медведями, чтобы они научили тебя охотиться. Что ты перевертыш. Что ты сбежавший эксперимент, которого приютил и взрастил папа. — Хм, — только и произносит девушка. Неясно, смеяться или плакать. А сани катятся, ровняя свежевыпавший снег; перевал уже близко. Оттуда всего лишь день пути в торговый город. Но метель усиливается; Диана верит, что проскользнуть еще получится. Впрочем, главное возвратиться — добровольно вернуться в капкан ледяной глуши. Дана натягивает поводья, но лошадь все равно убыстряется. Пускай. Может, где-то недалеко пасутся волки. Охотница ощущает звериный голод, как собственный. — Так почему ты? — повторяет сестра вопрос. — Он решил, что мы родственные души, — неожиданно даже для самой себя, Диана знает точный ответ. Доктор повторял это бесконечное количество раз: они были чужие жизни и времени, пока не повстречались. Хочется в это надеется и хочется, что это была ложь; хочется, чтобы Зандик вернулся, и чтобы Зандик сгнил и превратился в ясень или дуб. Тогда бы они обязательно повстречались еще раз; Диана бы нашла приют под зелеными ветвями или свила бы себе гнездо из чужой плоти. Лошадь пускается в медленный галоп. Сани подпрыгивают. — Это так? — жалостливо уточняет Дана. — Мне кажется, что да, — кивает Диана, не задумываясь. Галоп меняет аллюр, который перерастает в бешеный бег. Между деревьями уже виднеется обрыв, который отделяет глушь от основной земли, глубокий карьер, кипящий голубыми ядовитыми водопадами; отходами всего, что производит поместье. Тонкие перевал — единственная тропа, соединяющая жестокий сказочный мир и материк. Остальные дороги взорвал Доктор. Лошадь несется на верную смерть — и туда же тянет сани. — Отдай мне поводья! — требует Диана, но сестра застывает и не разжимает ладони. — Дана! Дана, черт побери! Диана хватает ружье; сани трясутся и норовят перевернуться, и патрон заходит в дуло только со второй попытки. Она стреляет в шкворень, который соединяет сани и облучок лошади в единое целое. Крепление разлетается на куски; скакун наконец-то замедляется. Поздно — животное скользит, пытаясь остановится, но скатывается в обрыв. Метель подхватывает испуганное ржание и разносит между соснами. Звук напоминает смех. Хрустят кости и отвратительно отчетливо разрывается плоть. Нет, нет, нет! Никакой смерти, даже если погибель — единственное, что охотница чувствует, будто заслуживает; и если бы не Дана, Диана бы не боролась. Она скатилась бы в обрыв с санями, смирившись, и может быть даже расслабленно откинувшись на резной бортик. Но охотница страдала и мучилась годами, чтобы сестра выросла; потеряла остатки собственной человечности и не для того, чтобы Дана умерла! Даже если сестра уже погибла один раз. Нет! Диана вставляет дробовик под полозо, чтобы остановить неизбежное падение. Но скорость вырывает приклад из руки и он остается торчать между сугробами. Сани разворачивает вокруг собственной оси. Задняя перекладина соскальзывает в обрыв. Метель раскачивает остов повозки. Дана испуганно всхлипывает. — Не шевелись, — одними губами произносит охотница, не думая, что сестра слышит или понимает. Надо прыгать. Дана не ожидает толчок; она падает на снег и скулит от боли, прижимая в груди запястье. Сладкий соблазн остаться… Но Диана тоже скатывается в сугроб, в самый последний миг. Сани летят в обрыв. Водопад разъедает дерево так легко, будто растворяет лед. — Это не я, Диана, не я, лошадь не слушалась! — истерично оправдывается сестра. Охотница не слушает; осматривает покрасневшее запястье, которое Дана протягивает, будто раненная собака. Не вывих и не перелом… Просто ушиб. Хорошо. Диана бы не показала собственную руку, специально бы прятала. Даже если бы из-под плоти переломанной и раздробленной торчала кость. Наверное, это и есть разница между дикими и домашними животными; между волками и псами — и между сестрами с одинаковыми глазами. У одной в груди зияет кровоточащая дыра, грозящая затопить мир, а у второй — лишь незаметный тонкий шрам. Дана когда-то призналась, что не помнит, как выглядел отец. — Скажи что-нибудь! — просит сестра. — Это не я! Диана шумно выдыхает; она и не осознавала, что задерживала дыхание. Это не настоящая Дана, но медовый взгляд такой же, как у девочки, которой она приносила цветочные венки. Звонкий голос звучит так же, как малышки, которой она пересказывала отцовские сказки. Дима родился, потому что Демьян отказался от охотничей роли. Даня — потому что мать пожелала, чтобы хотя бы один сын не принадлежал лесной песни. А Дана и Дина были плодами любви; надеждами, что семейный долг пересилит зов витико. Все не так, все должно было быть по-другому! Год назад надо было вырваться из хватки Дотторе и добежать до землянки, раскопать ладонями вход; а десятилетие тому надо было застрелится, чтобы матери не пришлось кромсать себя — чтобы суп наполняло другое, но тоже человеческое мясо. А еще немного до этого нужно было отправится в лес и предложить себя витико до того, как папа отозвался на зов; даже если она не охотник, а охотница, дух бы не отказался от плоти маленькой девочки. Все не так и все неправильно, но… Дана в безопасности. Диана наконец-то сумела, даже если и не на долгий миг. — Я знаю. Я знаю, — всхлипывает девушка. Сестра позволяет обнять себя и это ощущается, как прощение. — Почему лошадь сорвалась? — спрашивает Дана. Она утирает варежками соль, которую не понимает, почему Диана проливает. В мороз не стоит плакать; охотница прекрасно это знает, но не ведает, как прекратить. Мир большой и страшный, наполненный чувствами и эмоциями; как легко было жить, когда существовал только Дотторе и охота! Мир был прекрасный. Диана оглядывается. Волки близко, но недостаточно, чтобы лошадь почуяла и испугалась. Что-то другое напугало существо. Через перевал, который неуловимо заносит метель, двигается большая и нарядная карета с широкими, высокими колесами. Запряженная черными конями, украшенная гербами Фатуи и вороньими вензелями. Ох. — Потому что она почувствовала смерть, — шепчет охотница. — Ложись. Диана и Дана прячутся за камнями. Не двигаются и даже дышат только через раз, чтобы не шевелить снег. Лишь бы остаться незамеченными, лишь бы остаться незам… Но карета все равно дергается, когда пересекает обрыв, и медленно останавливается. Распахивается дверь, открывая вид на знакомый салон с вельветовыми сидениями. Диана не желает ни смотреть, ни видеть. Она прячет лицо в собственные ладони и жмурится, но спасение не приходит; волки ведь наблюдают тоже. Звериная ненависть озаряет сознание вспышками, причиняющими физическую боль. На свежий, скрипящий снег опускаются черные сапоги; еретик оглядывается, даже снимает прямоугольник маски, за которой прячет трусливые глаза. Красные, как кровь, в которой враг купается… Он стоит ровно; значит, в следующий раз стоит не просто впиваться зубами, а отрывать куски плоти, с мышцами. Богохульник смотрит, ищет, чувствует… Уже пятьсот лет ворон прилетает с первыми морозами и остается до самой оттепели, чтобы убивать, извращать и уродовать. Неудачник! Тот, на кого он охотится, прячется так близко… Но он не знает, куда смотреть, глупый бессмертный человек; даже не оглядывается на каменную насыпь, которую медленно укрывает снег… не чувствует запах, который все еще носит на себе. Запрыгивает в экипаж. Сдается. Боягуз! Исчезает. Беги, беги, беги… Каменная крепость не защитит тебя, когда опустится вечная ночь; рано или поздно лес уничтожит тебя. Карета пропадает за деревьями и Диана откашливает сгусток крови. Виски сковывает мигрень. Сделай Дотторе хотя бы шаг, где она прячется, волки бы напали. Она знала, что лес и Доктор давние враги, но не догадывалась насколько. — Бывший господин? — угадывает Дана. Она поднимается на ноги и подносит ружье, искривленное до неузнаваемости. Наверняка сломанное. Дотторе вернулся. Дотторе выжил. Дотторе… Зандик. Диана медленно кивает, садясь между камнями. Между соснами то и дело виднеется белоснежный мех, но волчица не смеет подойти. — Он вернулся. — Я видела, — дрожит собственный голос. Пульс бешено колотится в груди; кажется, что ритм проломит кости. Голова кружится. Все, чего девушка желала… Все, чего девушка боялась… И страх побеждает вожделение. Охотница догадывается, что если поднялась бы на ноги и попросила бы показать шрам от пули, Доктор распахнул бы пальто и задрал бы бушлат. Даже несмотря на мороз и метель. Или нет. Так бы он поступил до того, как она сбежала; до того, как бросила, чтобы он медленно умирал. Диана вздыхает. Она прекрасно знает, какой непростительный грех совершила; что Зандик, которого изгнали и родной город, и Академия и целая страна, не поймет, что она всего лишь испугалась. Именно страх лишил Дотторе настоящего имени и право на наследие. Люди боятся того, чего не понимают, и мужчина ненавидит, что он известный, как убийца, безумец и монстр, когда в действительности всего лишь новатор и исследователь. Пускай и своеобразный. Знает ли Доктор, что это не Диана выстрелила? Догадывается почему и куда сбежала? Какое чувство холит и лелеет в груди? Злость, ненависть, разочарование? Думает ли еще о любви? Глупости; Дотторе готовит операционный стол, не взбивает подушки на общей кровати. Наверное, если поймает, то превратит в тварь или в животное. Может, просто отрежет руки и ноги и зашьет рот. Но не убьет; быстрая смерть — это привилегия. Пророчество Лили сбывается; если Доктор прознает, что Диана прячется в поселение, то она займет место девушки. Наивно полагаться на нежность, которая держалась лишь на влечение плоти. Напрасно было желать, чтобы Зандик выжил. В жизнь добавляется еще один страх, липкий и тошнотворный ужас, проникающий в кости. Что она наделала? Опять бежать? — Ты не смотрела. — Я видела! — зло повторяет охотница. Дана не понимает, даже не догадывается, в какой опасности тоже. Остается лишь надеяться, что Доктор не следит за подделками, которые создал. Обратный путь в поселение наполняет молчание. Диана баюкает сломанное ружье и думает, как быть и что делать. Мысли тяжелые — как охотиться, если дробовик не стреляет, и как жить, если Доктор не скончался. А Дана нервно заламывает ладони и, кажется, вынашивает очередной вопрос. — Значит, и ты уйдешь? — Нет, — взмахивает руками девушка. — А стоило бы, — неожиданно произносит сестра. Диана выгибает бровь, но Дана ничего не добавляет, уверенно шагая в поселение. — О чем ты? — сестра вздрагивает, стоит хватит за локоть и развернуть на себя. — Ты несчастная, — вздыхает Дана. Десять лет этого никто не замечал; так зачем обращать внимание сейчас? — Тебе кажется, — натянуто улыбается Диана. — Пошли, пока не замерзли. Землянка встречает вопросами, на которые девушка отказывается отвечать. Завтра она оправдается, что случилось с санями и где пропала лошадь; но пока еще ночь, и охотница соскальзывает с печи и отправляется в лес безоружной. Дорога короткая и знакомая; можно закрыть глаза, а ноги все равно приведут в особняк, оживший разноцветными огнями. Голубая дымка освещает лес даже сквозь полотно метели. Диана идет на свет; может, она все-таки мотылек, которого манит пламя, а не сознательный человек. Она не знает, чего ищет, но не успокоится, пока не увидит. Здание наполняет суматоха; сквозь широко открытые двери в поместье вносят ящики и сундуки. Экономка строго распоряжается, что и куда. Диана узнает некоторые вещи. Странно. Впрочем, она тоже не выкинула кольцо. Горит окно спальни, которую они делили. Когда за занавесками показывается темный силуэт, Диана прячется; она боится смотреть, но не может отвести взгляд. Ждет ли Зандик, что она вернется? Он проводит час, глядя в окно; то пьет чай, задумчиво изучая на лес, то просто уперев лоб в стекло. Он исхудал и под глазами синяки до того огромные, что практически черные. Может, он следит за погрузками; может, выискивает знакомый силуэт между соснами. Мужчина наконец-то закрывает занавеси. Гаснет пламя свечи. Диана еще долго гуляет звериными тропами; уже начинает теплится рассвет, когда она возвращается в поселение. Почему-то в крови; она надеется, что не человеческой, когда набирает в ладони снег, чтобы утереть лицо. Она не помнит самой погони, только недолгое удовлетворение, когда под ладонями остановилась жизнь. Хорошо, если это кролик, как тогда, когда сошла лавина. Плохо, если… Соседи смотрят испуганно; немо открывают пасти и тыкают пальцами. Даня возмущенно затягивает в дом за воротник дубленки.