i bet on losing dogs / part 4

Приходя в себя в следующий раз, Диана уже не орет. Действует очень тихо; медленно, но внимательно осматривает собственные руки и ноги. Она еще человек, не тварь; запястья чистые. Тогда девушка всматривается за прутья клетки, стараясь не шевелится, чтобы не издать лишний звук. Подвал — грязная, небольшая комнатушка, которую освещает лишь газовый светильник; она ни в чем не сравнится с белоснежными, стерильными залами, которыми наполнялся южный особняк. Кирпичная, потрепанная кладка, въевшаяся в кафель кровь… это место, где Дотторе приумножает смерти; не двигает прогресс и не работает на благо Фатуи. Жестокость ради жестокость и наука ради науки, даже если результат не принесет ничего, кроме боли. Это как охота, чтобы снег окрасился в красный, а не для того, чтобы утолить голод; что-то исключительно эгоистичное. Доктор кого-то препарирует. Может, эксперимент, который тоже провалился под лед, потому что ладонь, которая свисает из-под бордовой ткани, заканчивается когтями. Может, кого-то другого; подвал полнится камерами и из каждой доносятся то крики, то рычание. Мужчина ловко орудует хирургическими инструментами, отвлекаясь только для того, чтобы сделать пометки в раскрытый блокнот. Диана следит, как плавно он движется; слушает, как он напевает хорошо знакомый мотив пустынной колыбели; как слегка передергивает плечами, когда с первой попытки не получается идеальный надрез Он явно не знает, что она очнулась. Хорошо. И если даже Лили сбегала бесчисленное количество раз… Аккуратно, что не заскрипел ржавый замок, Диана просовывает ладонь между решетками и нащупывает кодовое реле. Но стоит лишь прокрутить первое колесико, как дверь в подвал шумно открывается. На ступени ложится длинная, немного горбатая тень. Кажется, буря прекратилась; настал новый световой день. Сколько уже Диана провела за стальными прутьями клетки? Сутки, три? Две недели? Месяц? Предположить невозможно. Близится полярная ночь, и естественное течение времени искривляется под непонятными углами. — Чего тебе, Маха? Я сказал не беспокоить меня, — вздыхает Доктор и бросает грязный скальпель в таз. На пол с ладони, затянутой в резиновые перчатки, сочится кровь. Кап. Кап. Кап. Диана на миг забывает, что делает; завороженно рассматривает, как под мужскими ногами формируется крохотная лужа. Но когда новая домоуправляющая подает голос, охотница скидывает с себя оцепенение; крутит замерзшими пальцами кодовое реле. Диана точно знает, что когда-то помнила пароль. — Юноша из деревни опять под воротами, господин. Спрашивает, не нашлась ли сестра. Охотница замирает. Замок выпадает из руки, ударяясь от сталь решетки. Не может быть. Этого не может быть. А Доктор оборачивается на тихий звук. В тени маски расплывается плотоядный оскал, стоит лишь повстречаться взглядами; один — напуганный, второй — неожиданно усталый. Диана забивается в самый угол клетки; прячет лицо в колени, лишь бы не смотреть и не видеть. — Какой из? — уточняет мужчина. — Димитрий. Охотница удивленно поднимает глаза. Она не верит тому, что слышит, но подозревает, что домоуправляющая не обманывает. Только не это, пожалуйста, только не это… Девушка чувствует себя так, будто попала в ночной кошмар, где оживает каждый, даже самый затаенный страх. Уже такой взрослый, уже почти тоже защитник и добытчик… но лучше бы Дима не вырастал и лучше бы Дима не набирался смелости; лучше бы Дима не приходил в поместье. — Вчера же был другой, — опускает Доктор глаза на хирургический стол. Из груди вырывается всхлип; Диана зажимает ладонями рот. — Даниил, да, господин, — кивает тень. — Откупись чем-нибудь, — раздраженно отмахивается мужчина и возвращается к тому, чем занимался; берет в руки новое лезвие. — Я уже, но он сказал, что не уйдет, — скрипит старческий голос. Зачем? Дима не должен, не обязан… Для чего брат это делает? Тело бьет мелкая дрожь; Диана уже давно смирилась, что не спасется, что целую жизнь проживет, как чей-то предмет, способ и орудие. Но факт того, что Дима, боящийся даже тени, которую отбрасывает поместье, постучался в главные ворота… В груди болит так сильно, что кажется, что лопнет сердце. Девушка громко всхлипывает, не стараясь заглушить звук. — Тогда пригласи сюда. Мне нужен новый матер… В одно мгновение, еще до того, как мужчина договаривает предложение, багровая пелена накрывает глаза. Грусть сменяет страх; страх перерастает в ярость, от которой кажется, что челюсть наполняется клыками. Представляет ли Доктор, сколько крови и боли понадобилось, чтобы Дима вырос и возмужал? Сколько раз Диана не доедала и не досыпала, сколько раз продавала себя за ломоть сладкой булки или горсть соли? Какой тяжелый и беспрерывный это был труд? Диана не позволит, чтобы единственное, чем она гордится, единственное, что она сделала в жизни правильно, угодило на хирургический стол. И неважно, Дима это, Даня или Дана. Доктор ни к кому не притронется, ни руками, ни иглами. — Нет! — опять бросается Диана на прутья. Оказывается, клетка не прикручена ни к чему, потому что металлический короб кренится, приподнимаясь на нижнюю грань, грозясь перевернуться. — Нет! Еще рывок; девушка и не догадывалась, что настолько сильная, но она долбится о металл, пока клетка действительно не переворачивается. Ржавый замок не выдерживает; разлетается на части. Код на реле — знакомая комбинация. Собственное день рождение. Самый холодный день в вечной ночи. Диана выползает на холодный пол и поднимается на ноги. Дотторе почему-то не противится, лишь удивленно отзывается: — Он же всего лишь клон. От которого ты, напоминаю, отказалась. — Передумала, — тяжело дышит охотница. Она не помнит как, но сжимает в ладони скальпель. Доктор неожиданно усмехается; складывает руки на груди, пачкая белоснежный халат. Красные глаза в тени маски приобретают выражение, которое не сулит ничего хорошего. Девушка чувствует, что где-то ошиблась; не понимает где. — Тогда выйди и скажи, чтобы тебя не искали, — звучит короткий приказ. Диана замирает, а мужчина продолжает, требовательно раскрывая ладонь: — Я даже возобновлю посылки. Подделки будет в безопасности… в зависимости от того, как ты поведешь себя, конечно. Дура, она буквально протянула в руки Дотторе поводок от собственной покорности! Капкан захлопывается; девушка осознает, что уже не вырваться, даже если перегрызть и руки, и ноги. Но это еще не конец, даже если Диана опускает скальпель и кивает. — Иди же, — подгоняет мужчина. — Маха проведет тебя. Домоуправляющая накидывает на плечи бушлат и поправляет растрепанные пряди прически. Наверное, чтобы Диана не выглядела, как жертва, но девушка ловит собственное отражение в металлической поверхности двери и криво скалится. Потрепанная, исхудавшая, с красными синяками под глазами и многочисленными ссадинами и ушибами, от которых опухло лицо. Это не скрыть, даже если распустить грязные кудри и накинуть на иссиня-черные плечи мех. Снег больно вгрызается в босые ноги. Охранник одними губами извиняется, когда Диана, хромая, проходит у колокольной башни. Девушка в ответ лишь закатывает глаза, но не останавливается; рука Махи упирается между лопатками. Хочется злиться, но не получается. Брат же не знал, что, поступая правильно, лишь принесет лишь большие неприятности. Да и Диана тоже идиотка; показала, нет, преподнесла Дотторе слабость, о которой он даже не догадывалась. Охотница ощущает себя абсолютно разбитой. Дима стоит за главными воротами, неуверенно прижимая к себе самодельный пистолет. Он открывает руки, стоит лишь попасться на голубые глаза, и бросается во внутренний двор, чтобы сжать в объятие. Но Диана отстраняется. — Уходи, — рассматривая собственные ноги, просит девушка. Голос звучит слабо, но уверенно. Маха внимательно слушает каждое слово, и охотница уже обещает, что новая домоуправляющая обязательно умрет; попадется на волчьи клыки или неожиданно окажется на пути пули. И предатель-охранник, который загнал на озеро, тоже. Это обязательно случится; лес не прощает, и Диана тоже. — Что? — не понимает младший брат. Он ссутулится, чтобы заглянуть в лицо. Шершавая ладонь ложится на подбородок, заставляя поднять взгляд. Дима охает. Брат невесомо трогает ушиб, который пересекает лоб; касается рассеченной брови. Лицо юноши кривит чудовищная боль и непонимание; практически обида. — Уходи, — все равно повторяет Диана. — И не возвращайся. Ни ты, ни Даня. — Что случилось? — Уходи, пожалуйста, — молит охотница. Она перехватывает широкое запястье и откидывает от себя. — Дима, я прошу тебя. Пообещай, что не вернешься. — Я… — брат косится на пистолет, который держит; она видит, как он считает глазами, сколько стражи наполняет внутренний двор. Нет! Даже Диана знает, что не справится, даже если с волками и даже если держа отцовское ружье, которое не промахивается. Не говоря уже про пистолет, который постоянно заедает. — Дима, поклянись, — нажимает охотница. Она сжимает щеки юноши, практически впиваясь ногтями под плоть; не отводит темный, устрашающий взгляд, пока Дима не кивает. Из груди вырывается облегченный стон. Хочется сказать еще столько всего, но нельзя, пока Маха слушает: и про то, чтобы брат бежал и не оглядывался; и про то, что Диана обязательно вернется, и выстроит собственными руками самый высокий, самый красивый каменный дом; и про то, чтобы он ни про что не жалел и ни в чем себя не корил; и про то, чтобы, пожалуйста, не плакала мама. Пусть Дима соврет, что она добровольно вернулась в особняк и наслаждается теплыми постелями и сытыми ужинами. Или что опять устроилась в услужение и уже скоро отправит первые посылки со сладостями. Что-угодно кроме того, что происходит в действительности. Голубые глаза наполняет страх, и брат отступает на шаг. Обыкновенно спокойный, ко всему равнодушный, Дима отворачивается, чтобы всхлипнуть. Сказки про то, что происходит в поместье, обращаются в тревожную явь. — Я не понимаю. — И не надо, — огрызается Диана. Она замечает, как между деревьями мечется белоснежная волчица и мыслями просит, чтобы она тоже ушла. Что зверь, что брат — все слушаются, и охотница опускается на колени, когда тени окончательно скрываются за соснами. Дима так долго и так много оборачивается… каждый взгляд ощущается, как выстрел. Маха что-то говорит, но Диана в ответ лишь испускает тошнотворный визг и подкидывается на ноги. Старуха падает навзничь, и хотя девушка догадывается, что за это поплатится не она, а семья, она все равно заносит кулак бесчисленное количество раз, пока череп под ладонями не превращается в липкое месиво. Жаль, что это не Дотторе. Спустя лишь миг Диана осознает, что наделала и испуганно скулит. Хищник убивает, чтобы насытится, а охотник — от скуки, то монстр делает это просто так; и девушка, кажется, ничем в действительности не отличается от выращенной из пробирки твари. Даже не будучи витико, она ровно настолько же беспринципная; бессмысленно кровожадная. Чудовище. А Доктор приходит на шум; девушка инстинктивно прячет затылок, но он всего лишь протягивает ладонь, чтобы она поднялась. Диана принимает помощь, шатаясь и дрожа; сжимая окровавленными пальцами мужское запястье так, будто он единственное, что еще держит в жизни. Может, так и есть; это же Дотторе не позволил, чтобы она спокойно умерла. Диана чувствует, что опять плачет. Доктор услужливо подставляет плечо и на какой-то крохотный миг можно притворится, что ничего не изменилось. Но это не так, даже если Дотторе ласково гладит затылок и держит так крепко, что не ощущается холод. — Полегчало? — опускается на раскаленный висок поцелуй и она опять воспринимает это, как должное. Даже не удивляется, не вздрагивает; забывает, что между ними, вообще-то, все поменялось. — Нет, — закатывает девушка рукав серой рубахи, оголяя запястье. Голова гудит. Диана немо просит: убей меня; позволь забыться. Я не выдерживаю. Доктор довольно усмехается и проверяет, не пузырится ли голубая жидкость; легко вонзает шприц в тонкое полотно кожи и подхватывает под ноги, чтобы взять на руки. Диана не сопротивляется. — Я прощу это, — кивает Дотторе на труп Махи. — Но еще хотя бы раз и я напомню тебе, какова человеческая плоть на вкус. Ты услышала меня, Диана? — Да, — прячет девушка лицо в мужскую грудь, вдыхая знакомый аромат смерти. Сознание меркнет, но в последний миг осознанности Диана почему-то вспоминает, что в смирение жилось не так уж и плохо. Для чего бороться, истязать себя? Если мужчина обещает, что не превратит в эксперимент… От мысли про любовь вырывается неконтролируемый смешок.