i bet on losing dogs / part 5

Когда Диана опять приходит в себя, руки и ноги соединяет цепь. Ну конечно. Терпение — это исчерпаемый ресурс, запасами которого Дотторе не славится. Странно, что это не случилось еще в прошлый раз. Странно, что из груди еще не торчит трубка, через которую в тело медленно бы проникал изумрудный яд. Она видела, как люди превращались; как прямо перед глазами выкручивались и изгибались кости, пробивая полотно кожи… Диана содрогается и жмурится. В памяти оживает образ Лили. Бедная девушка хотя бы в смерти обрела покой; охотница ощущает укол зависти. Тонкий звон сопровождает каждое движение. Охотница все равно садится, опираясь на сталь решетки, и потягивается ровно настолько, насколько хватает цепи. Она еще не открывает глаза, но уже слышит знакомые шаги. Голова раскалывается на части; живот, кроме тревоги, скручивает голод. Нос, как назло, тревожит запах выпечки, ощутимый даже сквозь стерильный аромат, наполняющий помещение. Посреди клетки стоит поднос. Любимое жаркое из дичи, сахарная булочка и вода. Чай, наверное, не подали, потому что Доктор догадывается, она бы специально перевернула кипяток на себя. На лицо, на грудь или между ногами, лишь бы изуродовать себя. Охотница не знает, что такое гордость; она притягивает к себе поднос и поддевает мясо на грязный палец. Отправляет в рот и проглатывает, не жуя. Диана не стыдится того, какое в действительности простое, до смехотворности примитивное существо. Почти животное, готовое ради пойти на что-угодно ради сытости и безопасности. Девушка желала бы быть другой, знающей о жизни что-то кроме того, как ощущается голод. Такие, как она, слижут любое благо и с лезвия; такими, как она, очень легко управлять, нужно лишь откормить и отогреть. Взять в охотничье услужение и не обращать внимание на растущие странности… Раздвинуть ноги и целовать каждую ночь… Запихнуть в прямоугольник клетки. Плечи рефлекторно передергивает. Только когда поднос пустеет, Диана поднимает взгляд. Доктор тоже обедает; или ужинает. Предплечье перетягивает ремень и он методично вкалывает себе что-то в запястье, разноцветные ёмкости всего, что заменяет нормально питание. — Ты сохранила кольцо, — неожиданно усмехается мужчина и указывает на рубиновый перстень. Диана раздраженно поправляет воротник сорочки; цепи опять звенят. — Я только заметил. — Забирай, — пожимает охотницами плечами и срывает с груди жгут, но не разжимает ладонь; не бросает кольцо Дотторе под ноги и не знает почему. — Зачем? У меня есть это, — он протягивает между прутьями клетки ладонь, где мизинец украшает крошечное кварцевое кольцо. Между зубами застревает недоуменный смешок. Доктор снимает жгут и расправляет рукав; голубая ткань медленно скатывается на исколотое запястье. Диана помнит, когда мужские руки почти зажили; кажется, примерно тогда же, когда они стали делить каждый прием пищи, а еще спускались на песчаный берег, чтобы окунуться в океан. Правда, бежала только Диана. Мужчина медленно и нехотя заходил лишь под грудь. Изредка, когда был полный штиль, он ложился и качался между крохотными, спокойными волнами. Это было так давно, что кажется, будто выдумка. Молчание затягивается. — Стреляла не я, — зачем-то говорит Диана. Она желает, чтобы мужчина знал, даже если это ничего не изменит и уж точно не исправит. — Да-да, ведь тогда бы я не выжил, — закатывает Доктор алые глаза. Он садится на хирургический стол, но длинные ноги все равно опираются на потертый кафель. Диана складывает руки на груди, и цепь опять мелодично звенит звуками первой оттепели. Глупости, зима только пришла, и весна наступит лишь после того, как придет новый голод. — Действительно не я. — Как тебе угодно, Диана, — вздыхает Доктор, и в тени маски видно, как он закатывает глаза. Не верит. Охотница бы тоже не верила, но она, конечно, не скажет, что стрелял Чайлд. Даже под пытками и угрозами смерти, не выскажет имя юноши. — Ди, — зачем-то поправляет девушка. Так привычно и так правильно, даже если они, кажется, уже враги, а не любовники. Диана существует где-то под разлапистыми ветвями, чудовищный кровожадный монстр, единственная цель которого превратить мир в алое полотно. Рабыня лесной песни и всего, что желает тихий древесный напев — крови, боли, мести. Но в мужской длинной тени сидит Ди, напуганная и растерянная, навечно застрявшая у тарелки, где стынет мясная похлебка. Даже спустя десять лет. Дотторе кривится, будто от боли, и прячет лицо в ладони. Только вороний клюв торчит между пальцами. — Ди… — звучит совершенно и абсолютно обречено. — Почему ты не сбежала в любое другое место? Диана хмурится. Она ожидала любое другое обвинение, но не это. — Натлан, Сумеру, Фонтейн… — перечисляет Доктор безграничные возможности; что-угодно, но не возвращаться в царство вечной вьюги. — Когда разведчики не сумели отыскать тебя, я надеялся, что тебя вдохновили пустынные сказки. Когда Ники показала мне письмо, я решил, что ты и сестра наконец-то воссоединились. Мужчина неожиданно подскакивает на ноги и сменяет на пол бумаги, которые укрывали рабочий стол, будто скатерть. Чертежи и записки веерами разлетаются на пол. Падает, разбиваясь, склянками с красными чернила. Под ботинками хрустят перья и угли. Рисунки непонятные, линие неровные. Мелкий почерк извивается спиралями. Диана следит за взбудораженными движениями. Доктор, кажется, злится не из-за пули, попавшей в живот, но девушка не понимает из-за чего именно. Куда еще было возвращаться, как не в родной лес? — Но нет. Имея власть, которая довела бы тебя до самой южной точки обитаемой реальности, покажи лишь ты перстень Фатуи, ты выбрала поселение! Мертвую, унылую глушь! Девушка пожимает плечами. Она не знает ничего кроме занесенной вьюгами пустоши, даже после того, как если приоткрыл двери в другой мир. Любая перемена пугает, даже если сулит хорошие вещи. Может, Диана просто любит собственное несчастье, как любит лес. Кто она, если не охотница? — И почему ты не ушла, когда увидела, что я сделал с клонами? — выдыхает Доктор еще один вопрос; еще одно обвинение. — Ты сказал, что разобрался с подделками. Дотторе пинает корпус клетки так, что металл дрожит. Диана вздрагивает и отползает в глухой угол, где память язвительно, ядовито напоминает, что так же пряталась Лили. — Верно, обыкновенно бы это означало смерть. Но мне было жаль потраченного времени. Вдобавок, я предполагал, что ты могла передумать. И ты передумала, — некоторое время мужчина молчит, а после добавляет: — Но это не ответ на вопрос, который я спросил. Из груди вырывается глупый, истеричный смешок. — Я не знаю. Диана привыкла ничему не противится и жить лишь для того, чтобы охотиться. Или для того, чтобы семья не мерзла и не голодала; тонкая грань между собственными и чужими желаниями давно стерлась. А результат все равно один: пороховое облако и красный снег. И даже в поместье Диана пришла только из-за того, что опустел лес, так что мужчина задал неправильный вопрос. Не почему она осталась с подделками, а почему она не ушла, когда сошла лавина. Ответ, впрочем бы, не поменялся. Горе парализует. — Как неожиданно… — стонет Дотторе, но уже ничего не бьет, ничего не пинает, ничто не опрокидывает. Просто замирает. — Тебя обнаружили полураздетой у засохшей ели в разгар метели. — Это была сосна, — не задумываясь, поправляет девушка. Если бы глазами можно было убивать, Диана чувствует, что превратилась бы в пепел. На целый миг алый взгляд не наполняет ничего кроме обжигающей, удушающей ненависти. Впрочем, охотница даже не вздрагивает. Это мало отличается от нежности, с которой Доктор смотрел месяцами; так же губительно. — Неважно, — раздраженно отмахивается мужчина. — Меня интересует лишь то, как ты также предпочла уйти под лед, когда тебе не помешали околеть. Если ты так желала смерти, то почему не пришла в поместье? Почему просто не попросила? Диана ищет, но не находит окно, в которое можно было отвернуться. Она неожиданно вспоминает, почему так делала. Дотторе невыносимый ублюдок, и каждое слово, которое он произносит, наполняет только яд. — Ты не бог, Зандик, — смеется охотница хрипло. Она обхватывает ладонями прутья клетки и вжимает в сталь лоб. — Не тебе решать, умру я или нет, когда и если мне захочется. — Но я решил, разве нет? — сгибается Доктор, чтобы заглянуть в глаза. Маска съезжает налево. Тонкий рот кривит оскал, и Диана осознает, что не все картинки, которые заполонили сознание, когда она умирала, были предсмертными видениями. — Так это был не сон. — Я польщен, — выравнивается Дотторе. Он опять облокачивается на хирургический стол. — Ты предположила, что мечтала про меня в преддверие смерти? Не про излюбленный лес или как охотилась с волками? Издевка режется, колется, болит. Охотница вскидывает подбородок и задает точно такой же вопрос; стреляет даже безоружной. — А чего желал ты, когда пуля вонзилась тебе в живот? Пауза. Доктор замирает и широкая ладонь так и не доходит до того, чтобы поправить вороний лик; лишь опускается на место, куда, Диана предполагает, попал Чайлд. — Что ты опустилась на колени подле меня, — хриплый ответ вызывает мурашки. — Что ты держала меня. Под пальцами нагревается металл, и девушка опять дергает за прутья клетки. — Стреляла не я! — вырывается злой, отчаянный крик. Громогласный хохот сотрясает подвал. И, если бы было, что еще крушить и переворачивать, Дотторе бы обязательно что-то опрокинул. Обычно мужчина не такой; спокойный и сдержанный, холодный, как лес, к которому Диана привыкла. Впрочем, она тоже не охотница, когда они только одни. — И даже если это правда, для чего мне выпускать тебя из клетки? — повышает Зандик голос в ответ. — Чтобы опять умолять про лживое признание в любви? — Что, если это уже не ложь? — внезапно, практически не осознавая, произносит девушка; моментально замолкает, но уже поздно. Это должно было произойти не так; это вообще не должно было произойти. Диана опять отползает от решетки, буквально забивается в угол, потому что знает, реакция последует разрушительная. И даже понимает почему. — О, и когда именно ты это осознала? — шипит Дотторе. Он поднимает ключи, которые до того смел на пол с бумагами, и судорожно перебирает, ища нужный, чтобы отворить замок клетки. Диана всхлипывает, пряча лицо в колени. Цепь мелодично звенит в такт тому, как бешено бьется пульс. Охотница прекрасно осознает, почему мужчина злится. Она бы злилась тоже, получив все, о чем только желала, когда это уже утратило смысл. Она бы разнесла лес на щепки. Она бы стреляла, пока не заклинил дробовик. Она бы… сбежала и вернулась в капкан заснеженной пустоши. — Когда мерзла на твердой печи с еще двумя сестрами или когда в рацион вернулся черствый хлеб? — ключ не находится и Доктор раздраженно сотрясает руками. — Это не любовь, черт побери, это опять были холод и голод! Горячая, одинокая слеза заползает в рот. — Когда я и Чайлд поцеловались, — едва слышно выдыхает Диана. Голос заглушает и собственная одежда, и невидимая петля, сжимающая горло. Дотторе опускается на корточки; заглядывает между решетками клетки и требовательно тянет за край сорочки, чтобы она опустила колени и открыла лицо. — Что? — Ты услышал меня, — вздыхает девушка и трет щеки так, что краснеет кожа. — Осознала и выстрелила? — не успокаивается мужчина. Но голос звучит уже не так твердо, не так категорично. Красные глаза мироточат последними каплями человечности. — Это была не я! — опять кидается Диана на прутья клетки. Сталь дрожит, а цепь издевательски звенит; смеется над всеми невысказанными чувствами, которые не распустились яркими цветами, а перегнили в отчаяние и обвили души колючками. Если похоть и голод похожи, то ненависть и любовь, должно быть, тоже. — Это была не я, — тихо повторяет охотница и протискивает запястье между решетками. Ладонь опять в ладони, даже если это совершенно и абсолютно не обязательно; неуместно. Но так правильно и так привычно, и между переплетенными пальцами образуется знакомое тепло, когда Доктор сухо целует сбитые о металл костяшки. — Я знаю, — наконец, признается Дотторе. Маска летит на пол, и красные глаза встречаются с черными. Мир рушится и, одновременно, мир совершенно и абсолютно не меняется. Они всего лишь люди, даже если он бессмертный монстр, а она — лесной дух. Диана вздыхает. Если Зандик знает, то почему она уже который раз приходит в себя за прутьями клетки? — Я был один пятьсот лет. Что такое год? — неожиданно произносит Доктор. Так тихо, что едва различимо, будто мысль случайно обращается в слово. — Я не понимаю, — немедленно отзывается девушка; не молчит, не ждет, пока Дотторе продолжит. Мужчина закрывает глаза. — Конечно, конечно нет, — отворяется замок; и Доктор смотрит, как Диана выбирается из клетки. Она устало потягивается, когда металлический пол сменяется кафельная плитка, и едва не теряет равновесие, когда Дотторе притягивает к себе; не сжимает в объятие, но держит достаточно близко, чтобы в груди что-то ёкнуло. Рука тянется, чтобы закопаться пальцами в мягкие, спутанные пряди. Доктор льнет в прикосновение. Нежность — состояние естественное, как дыхание. Может, поэтому Диана была не против утопиться. Под ноги скатывается цепь. — Год назад я пришла в поместье, — немного задумавшись, говорит охотница. — И я сделал все, чтобы ты не ушла, — пожимает Зандик плечами, отстраняясь. Диана догадывается, о чем речь, и закрывает глаза. Она существует только воспоминаниями: стол, где дымится похлебка, костер, которому она предала Лили, лавина, которая перевернула экипаж, и пожар, который убил витико. — Нет. Я не уходила, потому что мне нравилось, что меня кормили и согревали, — отрицает девушка. Это можно было бы считать за меркантильность, не иди речь про самые базовые потребности. — Я не скрывала этого. Доктор кивает. Под ногами шуршат бумаги, когда Диана делает шаг и прижимает ладонь к мужской груди. — Ты не бог, — повторяет охотница. Голос не наполняет ничего, кроме хрупкой, робкой осторожности: — Не командуешь смертями и… — …лавинами, — добавляет Зандик. Ох. Перед глазами темнеет. Диана сжимает кулаки так, что ногти врезаются в плоть. Ну конечно. В горло заползает ком; девушка немеет, только тупо и быстро-быстро моргает. И хотя она давно подозревала про это, давно задавалась вопросами, осознание все равно травмирует. Еще когда мужчина создал подделки, охотница догадывалась, что это был не очередной странный подарок, а извинение. Но думала, что Дотторе просит прощение за то, что не дал вернуться в поселение и раскопать двери землянки, а не… — Зачем? — наконец-то вырывается то ли стон, то ли всхлип. — Ровно из-за того же почему я желал от тебя дитя… Или почему что я привез тебя в Очаг… чтобы овладеть. Диана отшатывается. Она надеялась, что ярость заполонит рассудок красными вспышками, но сознание обволакивает бессилие. — Зачем? — не меняется суть. И уже мужчина произносит это проклятое трисловие. — Я не знаю. Мне хотелось, что ты принадлежала мне, как принадлежали другие, и я пользовался разными методами. Дыхание перехватывает. Подвал сжимается до одной единственной точки и это — лицо Дотторе, абсолютно спокойное, будто он пересказывает собственный день, а не признается, что перекроил жизнь девушки под себя. — Впрочем, все зря. Ты сбежала при первой же возможности. — И правильно сделала, нет? Черт подери, Зандик! — Диана повышает голос, но не двигается; ничего не делает, просто стоит, надеясь, что еще миг и проснется на печи. Минута, другая, но кошмар продолжается. — И правильно сделала, конечно, — отзывается мужчина. — Я осознаю это. Поэтому не убил, а лишь посадил под замок. Ядовитая благодарность застревает между плотно сжатыми челюстями. Охотница не знает, что делать и что говорить; разум абсолютно пустой. Дотторе клялся в любви днями, неделями, месяцами. И все это время это он катализировал и напитывал горе, от которого девушка теряла рассудок; холил и лелеял это парализующее чувство, заставляя вжиматься себе в грудь и искать под одеялами ладонь. Больной ублюдок. — Сожги ты каждый лес и убей каждое живое существо, я бы все равно не принадлежала тебе, — выплевывает Диана. — Я давно про это догадался, — равнодушно вздыхает Дотторе. — И меня это устраивает. Девушка жмурится; перед глазами болезненно мелькают алые вспышки. — Как мне быть? — обреченно спрашивает Диана; раз мужчина распланировал чужую жизнь до малейшей детали, то пусть уже скажет, какой следующий шаг. Она, наверное, даже подчинится. Что еще остается? Охотница не знает, что делать. Опять существование было предрешено и опять украдено; не витико, так человек, который так похож на лесной дух. Такой же ненасытный. — Попроситься обратно в услужение. Мне понадобится хороший охотник, когда опустится ночь. Смирение порок, а не благодетель. — Я не понимаю, — жалко скулит Диана. — Тебе и не обязательно, — целует Дотторе в лоб. — Ну что? Мужчина отлучается на миг; возвращается, держа новое ружье. Метель уже занесла перевал; до следующей оттепели ничего не изменится. Может, через год Диана попробует еще раз. Охотница кивает.