should’ve been me

У Дотторе странные пищевые привычки; он предпочитает питаться уколами и капельницами, и, если уже приходится, то простыми постными кашами. Любое неоднородное блюдо он разделяет на составляющие и катает между краями тарелки. Хлеб не переносит, мясо недолюбливает; и даже спустя пятьсот лет вечной жизни все еще помнит, какие получал от матери подзатыльники, когда отказывался от сумерской пищи. Мерзкий холодный завтрак, отвратительный жирный донер, липкая пахлава… Омут памяти грозится увлечь на дно; Доктор передергивает плечами и поднимает взгляд на заставленный закусками и деликатесами стол. В груди застывает недовольный стон. Еда на любой вкус и цвет лежит нетронутой. Семга, черная икра, мягкий кремовый сыр. Хрустящий, только из печи батон и булочки с самыми разнообразными начинками, сладкими, горькими, солеными и кислыми. Запеченный с яблоками цыпленок. Кабачковое, капустное, картофельное пюре. Тушеные овощи и свежий салат… Но Диана все равно неподвижно сидит у пустой тарелки; разве что немного раскачивается, назад-вперед, назад-вперед, назад-вперед, назад-вперед. В груди болит то, что давно должно было умереть, разделенное на осколки между клонами и сегментами. Доктор закрывает глаза и про себя считает до сотни, но когда открывает, ничего не меняется. Кажется, даже ухудшается. Можно было перевернуть стол и повысить голос, но он уже давно не мальчишка, и поэтому просто поднимается на ноги; обходит стол и опускается на колени возле девушки. Диана даже не вздрагивает, не переводит взгляд; лишь неотрывно смотрит в окно, откуда виднеется березовая чаща. Приходится щелкнуть пальцами, чтобы лакей захлопнул ставни. Но это не помогает; где бы девушка не находилась, она очень и исключительно далеко, куда не последовать, даже если постараться. Куда не вернутся, даже если отмотать время. Доктор знает, что горе оглушает и ослепляет. Он ожидал, что рассудок девушки помутится, когда приказал, чтобы снежный склон подорвали; именно этого и желал, когда лавина накрыла поселение. Результат почему-то не радует, лишь удручает. Вина наполняет разум опасными желаниями, которые невозможно контролировать, даже сжав руки в кулаки: касаться, утешать, жалеть и баловать. Ладонь девушки холодная, а запястье до невесомости тонкое. Мужчина заползает пальцами в рукав серой сорочки и считает пульс, медленный и нездоровый. Диана не реагирует на прикосновение тоже. В сознание закрадывается тревожное подозрение, что лавина была лишней. Она жила ради того, чтобы жители землянки не мерзли и не голодали, и она и так согласилась на переезд… Нет. Он поступил правильно. Он неизменно поступает правильно. Он Иль Дотторе. — Диана, — мужчина поднимается на ноги и перекладывает на белоснежный фарфор тарелки жирный стейк; вонзает в бифштекс столовой нож и ножки вилки. — Я расскажу тебе, как это вижу: ты или ешь самостоятельно, или я вставляю тебе в горло зонд и кормлю насильно. Некоторое время девушка молчит, но темный взгляд медленно яснеет. Где бы и как далеко Диана не пребывала, она возвращается из заснеженной глуши в нарядный обеденный зал. Рука, которую Доктор осознает, что все еще держит, тоже оживает; инстинктивно сжимает ладонь в ответ. Очередная угроза застревает между зубами, и мужчина опять оседает на пол; заглядывает в карие глаза, чтобы ловить любое слово, даже самый маленький звук. Если Диана попросит приготовить человеческое мясо, он отрубит себе палец. Если скажет иссушить океан, он первый зачерпнет ведро. Но охотница лишь вопросительно склоняет подбородок. — Зонт? — очередное новое слово вызывает слабое любопытство. — Как? Хочется плакать, а не смеятся. Доктор прячет лицо в колени девушки. Маска неприятно впивается в щеки, но пускай. Под пальцами мнется и топорщится хлопковая ткань. Жаль, что не кожа. — Зонд. Это… неважно. Забудь. Просто поешь. Две недели, что длилось заточение в глуши, девушка держалась; может, потому что это было что-то привычное и знакомое — то, как она заботилась, чтобы они не околели и не оголодали, когда сошла лавина и пока не прибыла помощь. Доктор надеялся, что так и продолжится. Но горе, которое испытывает Диана, не просто делает из девушки послушный инструмент, а убивает. Ни рубиновые сережки, ни новый охотничий костюм, ни модернизированный дробовик не помогают; никакими подарками не исправить то, что девушка обращается в призрак. Диана существует, но даже не живет; будто голем, лишь выполняет поставленные задачи, вернуть сбежавший эксперимент или отследить груз. И когда служанка сообщает, что охотница отказывается от пищи и теряет вес, мужчина перестраивает расписание собственной жизни, чтобы тоже спускаться в обеденный зал. Давится, запихивает в себя и дичь, и жаркое, и гуляш; все, чтобы девушка поела тоже. Но присутствие ничего не меняет. Длинный, заставленный продуктами стол и звенящая тишина не заменит уют крохотной землянки и оживленный разговор. Доктор сдается, Доктор не выдерживает; опять поднимается, но лишь для того, чтобы опуститься на соседний стул. Вино разливается на скатерть, когда он наполняет бокал девушки. Алое пятно на белой ткани, и Диана слабо улыбается. Мужчина догадывается почему. — Ну что не так? Что приказать, чтобы тебе приготовили? — нарезая стейк крошечными кусочками, спрашивает Доктор. Собственный голос звучит неожиданно нежно. Но что-то не так; Диана смотрит на то, как поднимается вилка совершенно напуганными глазами, расширенными до одури; она опять где-то далеко или глубоко, потому что стоит лишь поднести стейк под дрожащий немыми рыданиями рот, как девушка отшатывается. Не просто отодвигается; охотница резко переворачивает стул и отступает, пока не упирается в подоконник. Останется синяк, и мужчина кривится от чужой боли. А Диана одними губами немо шепчет «нет, нет, нет». Доктор понимает в чем дело и вздыхает; опять закрывает глаза, но уже не для того, чтобы успокоиться, сосчитав до тысячи, и не закричать, а для того, чтобы не бросится под ноги девушки. — Это телятина, — вздыхает мужчина и тихо добавляет: — И не похлебка. Тебе это понятно? Нет. Конечно нет. Приходится повториться; повториться один раз, второй, третий, двенадцатый, разными словами, несущими одинаковый смысл, пока Диана наконец-то не кивает. Позволяй бы анатомия, Дотторе бы вырезал у себя под ребрами плоть, чтобы девушка поместилась под кости. Опасная нужда кипятит кровь. Еще ничего и никого мужчина не желал так до боли сильно. Не только физически, не только чтобы обладать и не для того, чтобы иметь. — Подойди, — просит Доктор и ощущает себя так, будто приручает лесную тварь. Может, так и есть. Маленькие шаги, и Диана возвращается за стол. Немного дрожит и виновато смотрит исподлобья. Мужчина сдерживается, чтобы не пересадить к себе на колени; лишь еще раз берет в ладонь позолоченную рукоять вилки. Боится спугнуть еще раз, и потому осторожно, отвлеченно начинает рассказ, пока нанизывает стейк на тонкие зубчики. Охотница любит сказки. Или его голос. Он еще не определился. — Я рассказывал тебе, как познакомился с Капитано? Хотя тебе едва ли известно, кто это. Тебе следует изучить, как работает Фатуи. Я начну… Девушка послушно открывает рот.