francis forever

1. Backpack

описание: что происходило с Дотторе после того, как Диана сбежала

Боль насилует и боль убивает, но патоген сгущает кровь и рана наконец-то не мироточит. Но это лишь первая проблема, потому что из лесной чащи выходят волки с человеческими глазами. Пуля застряла, он чувствует это до тошнотворности отчетливо. Хорошо, что не разбила позвонки. Ноги шевелятся, пускай и не хотя и лишь для того, чтобы он опять упал в снег. Белое обращается в красное, но мысли тревожит не преддверие смерти. Глаза отчаянно, до боли всматриваются на холм, куда поднялся второй охотничий отряд. Он ищет женский силуэт между голыми кустами и тяжелыми зелеными елями. — Диана! — зовет мужчина жалко, неожиданно отчаянно даже для самого себя. Стреляла не она; она бы подарила быструю смерть. — Диана! В ответ волки слизывают кровь с ладони шершавыми языками; утыкаются мокрыми носами в раненный бок, чтобы он поднялся и сел. Доктор ожидал укус. Охотница не приходит. Он остается без собственной тени. … В смирение нет ничего, кроме горечи, но рана затягивается. Когда становится очевидно, что Диана сбежала, он обращается за подсказками ко всему, что она оставила. Но она не умела читать и не вела дневники, а одежда, которой полнится шкаф, ни на что не намекает. Она не взяла даже сменный охотничий костюм. Шелк молчит. Мех тоже; кричит только пустая подушка, на которую он все еще привычно заваливается с первыми рассветными лучами. Но вдыхает не знакомый аромат и чувствует не знакомое тепло. Тогда он перестает спать; он уже когда-то делал так — до того, как появилась Лили, и окончательно перестал, когда заполучил Ди; опять вкалывает себе коктейль бодрости и запивает виски. Он так раз стягивает с руки жгут, когда слуги приносят охотничий рюкзак, который она взяла на турнир. Лагерь наконец-то расчистили. И еще до того, как служанка покидает кабинет, он в одно движение выворачивает содержимое сумки на стол. Диана почти не человек; очень много волк и самую малость — запуганный ребенок. И вещи, которые покидают рюкзак, прямое тому доказательство. Шишки, веточки с желудями, тонкие, пожелтевшие от времени кости (явно кроличьи), разноцветные камни, а еще порох и обрывки ткани. Орешки. Грибные ножки и шапочки, многие ядовитые. Чей-то клык с черными корнями. Мусор, и ничего кроме; мужчина разочарованно вздыхает, опорожняя еще один отсек сумки. Он уже ни на что не надеется, когда на глаза попадается толстый, набитый разными бумагами конверт. Удивление быстро сменяет боль, стоит развернуть первый же лист. Рисунки, созданные от скуки в пути, в редкие промежутки времени, пока он не спал: звери из Сумеру, про каждого из которого Диана просила подробный, детальный рассказ; чертеж храмовой двери из самой первой экспедиционной вылазки; карикатурный набросок Панталоне и Ники. Бумага согнута множество раз; кажется, Диана регулярно пересматривала картинки. Может, даже любовалась. Многие угольные линии стерлись, смазались под частыми прикосновениями. Он и не догадывался, что она это хранила, но сумка полнится старыми чертежами, зарисовками и картинками; даже клочок бумаги, где он показывал, как пишется его и её имя. Уже чужая, дрожащая линия подчеркивает заглавные буквы. Сравнивает. Линия бурая; наверное, из звериной крови. Хотя Диана грызет ногти… может, и её собственная. Доктор прячет конверт в стол, и выворачивает последний, внешний карман. Спутанные нити, из которых она плела ремешки. Жемчуг из порвавшегося колье и сломанные полудрагоценные застежки. Засохшая булочка. Носовой платок. Клок волчьей шерсти. Огарок свечи. Немного рассыпанной дроби. Коробка с пулями. Забытые перчатки и шарф, а еще нелепая шапка-ушанка, которую она отказывалась носить. Все визжит, все орет, что Диана ушла ненадолго — что еще чуть-чуть и вернется румяной и в крови с очередной охотничьей вылазки. Но разведчики уже второй месяц не отыскивают ни единой путеводной нити. Девушка просто исчезла.

2. Boots

Доктор сомневается, что Диана придет в себя. Служанка переодевает бессознательное тело девушки из рваной сорочки в теплый домашний костюм. Он помогает; натягивает на ледяные ноги шерстяные носки. Водоворот памяти утягивает ровно на год назад, когда Диана была всего лишь охотница из деревни, а он — жестокий господин. Уже, правда, немного увлеченный. … Очередной сбежавший эксперимент уводится охранниками в подвал. Диана устало потягивается и зевает. Под ногами разрастается лужа; забившийся в старые сапоги снег тает на дорогой сосновый паркет. В отчаяние Лили есть что-то привлекательное. Это уже пятый побег за месяц, и каждый — неизменно неудачный. Не только потому что Диана хорошая охотница; просто Лили слабеет. Уже даже не доходит до лесной опушки, лишь валится в снег и молит то про спасение, то про осколок дроби, выпущенный в висок. Жалость — незнакомое чувство. Диана знает, что если девушка сбежит или умрет, то она займет вакантное место за прутьями клетки. И это единственное, чего охотница страшится. Все другое очень даже нравится, особенно сухая постель и теплая еда. А еще, конечно, факт того, что семья не голодает; каждый день между патрулями Диана спускается в поселение и ставит на порог землянки мешок с кухонными объедками. Вчерашние пироги, немного черствые булочки, засахаренный джем, обветренный сыр… Все, к чему Доктор уже точно не притронется, и все, что обычно просто выбрасывалось. Он все равно питается капельницами и таблетками, даже если слуги накрывают на стол каждое утро и каждый вечер. Сегодня, кажется, исключение. Мужчина ест гранат, не выплевывая косточки. Что они, что настоящие кости звучат одинаково. Диана передергивает плечами. Она ждет, но не знает чего. Может, взмах ладони, который позволит покинуть дубовый кабинет. Может, очередной странный комментарий или плотоядный взгляд. Пока Доктор размазывает сок, красный, как кровь, между пальцами, охотница равнодушно смотрит в окно. Лес снова зовет, но мокрые ноги неприятно гудят. Надо хотя бы сменить носки. — Диана, — зовет мужчина и девушка моментально переводит взгляд на вороний лик. В покорности кроется залог того, что в двери землянки не постучится голод. — Да, господин? В тени маски мелькает довольная улыбка. Мужчина вытирает руки о халат, и алый след быстро теряется за другими, такими же бурыми. Скоро на ткани также добавится кровь Лили. У девушки она, правда, уже зеленая. — Если бы ты могла попросить у меня что-угодно, что бы это было? Похоть и голод похожи, как похожи холод и смерть, и охотница лишь пожимает плечами. Она ничего не желает, ни к чему не стремится, лишь бы семья была сытой, а она каждый день возвращалась в лес. Это простое существование. Даже, наверное, не жизнь, но в глуши не о чем мечтать. — Мясной похлебки достаточно, господин. Спасибо, — отвечает Диана, не особо задумываясь. Больше в действительности ничего и не требуется. Мужчина смеется. Это красивый звук; неизменно расползается мурашками и Диана не знает, страх это или вожделение. Она задерживает дыхание, когда Доктор говорит; она не моргает, когда он смотрит. — Не юли, — откидывается мужчина на стул. — Золото, серебро, драгоценности… Норковая шуба? Деньги? Что-угодно, охотница. Взгляд падает на ботинки и на озеро, уже образовавшейся под ногами. Если отказаться невозможно… — Может быть, новый сапоги? Доктор по-птичьи наклоняет подбородок. — Это шутка? — Я не понимаю, господин. — Лили, например, в ответ на такой же вопрос возжелала докторскую степень. И получила на следующее утро. После того, как отблагодарила меня, конечно же. Повисает молчание. Диана переводит взгляд на окно. — Может, если бы она попросила ботинки, то убежала бы. На утро служанка приносит короб с новыми охотничьими ботинками. Доктор не спрашивает размер, но обувь сидит идеально.

3. Hike

Дорога длинная. Раздражение кипятит кровь. Поход бесит в особенности, как событие, как концепт, как мероприятие. Благо, Доктор бесится тоже. Переругивается с Панталоне, который нарочито, театрально громко вдыхает свежий горный воздух. Диана смеется. То она протягивает ладонь, чтобы затянуть Дотторе на высокий склон, то он опускается на колени и подсаживает на очередной уступ. Но даже близость не спасает от того, как выбешивает прогулка. Пока на разбитый лагерь, конечно, не опускается ночь. … Ветер качает остов палатки. Холод же — щекочет пятки. Все не так и не этак; даже для девушки, которая привыкла голодать и выживать. Может потому что подобный поход — это притворство. Сумки несут слуги, и в любом момент можно вернуться в поместье. — Мне не спится, — стонет на ухо Доктор, притягивая к себе. — Я ненавижу это. — Зачем согласился? — Думал, что поход понравится тебе. — Мне не нравится. — Я заметил. Но я знаю, как это исправить. На какой-то миг Диана боится, что рот накроет поцелуй и что грудь требовательно сожмет злая рука, но мужчина лишь переворачивается на бок и достает из походной сумки вино. — Если напиться в усмерть, то, может быть, даже получится провалится в сон. — Для тебя этого недостаточно, Зандик, — морщит Диана нос. — Попытка не пытка. — Странно слышать это от тебя. … Они все равно напиваются. Может, потому что не ужинали. Диана слабо помнит как и почему, но мужской затылок уже виднеется между ногами. — Надо вести себя тихо, — вздыхает девушка. Сквозь тонкую ткань палатки видно, что лагерь еще не спит. — Я могу придушить тебя, если хочешь. Охотница опускает взгляд; встречается с красными глазами, смотрящими исподлобья. Доктор расцеловывает поцелуями и укусами внутренние стороны бедер. — Ну? — Не хочу. — Я так и думал, — утробно смеется мужчина и вытягивает из-под неё ладонь, чтобы толкнуть в грудь. Диана откидывается на спальный мешок; смотрит на натянутое полотно ткани, перебирая пальцами кудрявые, мокрые от влаги пряди. Может, поход это не так уж и плохо.

4. Nomadic

В глуши солнце такой же недостижимый концепт, как тепло и сытость. Большую часть времени лес наполняет лишь мрак, но лицо Дотторе все равно украшают веснушки. Даже спустя четыреста лет вечной жизни, они усеивают крючковатый нос, бледные щеки и острые плечи. Диана знает, где пролегает каждая, даже самая маленькая и незаметная. Мужское тело хорошо знакомая книга; и каждую ночь, пальцами и губами, девушка заученно повторяет хорошо знакомый рассказ. Но уже давно утро, а Диана все равно осыпает это сонное, недовольное лицо поцелуями. Доктор лишь делает вид, что спит. — У тебя отличное настроение, — сонно замечает мужчина; неожиданно перехватывает собственными губами очередное ласковое прикосновение, которое Диана целила в висок, и не отстраняется, пока девушка не издает сдавленный писк. Хриплый смех расползается мурашками. — Это подарок, — отзывается охотница и демонстративно утирает уста о шелк наволочки. — Кому? — издевается Доктор. Под шелк ночной сорочки заползает холодная рука и сжимает зад. — Неужели мне? И в честь чего? Диана пожимает плечами и улыбается. — Просто так. — Разве я заслужил? — откидывается мужчина на подушки, заводя руки за затылок. Девушка провожает каждое движение глазами. Доктор — чужеземец, солнечный пустынный мальчик, даже если уже тиран, злодей и ублюдок. Диана ловит чужое тепло, как ловила бы последний закатный луч в преддверии долгой ночи. Для того, кто не видел настоящего солнца, даже луна обжигает глаза. — Не смотри на меня так, — вдруг просит Доктор и переворачивается на бок; поднимает с прикроватной тумбочки прямоугольник маски. Девушка выхватывает вороний лик из руки до того, как он накрывает лицо. Мужчина издает раздраженный звук, но опускает запястье, практически обречено, на простынь. Смотрит, не моргая. Красные глаза — почти снег в крови. Диана осознает, что не дышит. Задерживает дыхание, пока Доктор не переводит взгляд на потолок. Ладонь находит ладонь и ладонь сжимает ладонь; под переплетенными пальцами оживает сдвоенный пульс. Мужской рот трогает слабая улыбка. Сухой поцелуй ложится на обкусанные морозами костяшки. — Так — это как? — сипло звучит собственный голос. Доктор долго не отвечает. — Будто тебе нравится то, что видишь. Диана вопросительно склоняет подбородок. — Мы любовники, Зандик, — и в одно движение, охотница собирает непослушные кудри в хвост, удерживая пряди пальцами; оголяет усеянное засосами горло, как доказательство. Но нежность из жалости и трепет от скуки… это не то, что Доктор желает. — Это другое, — под мужскими пальцами вспыхивают отголоски прошлой ночи; давление на синяки неприятное, но терпимое. — Естественный обмен. Прикосновение поднимается на подбородок, а после нежно обрамляет щеки. Странно, что не перехватывает дыхание. Внимательный взгляд режет, как хирургический скальпель; ищет что-то, что Диана знает — не найти. — На что еще ты согласишься в обмен на кров и пропитание? — А что ты собираешься попросить? — под губами шершаво скользит теплая кожа. Доктор вздыхает; кажется, едва сдерживает мелкую дрожь. Иметь, но не обладать… Диана отворачивается в окно, где манит, где волнует лес. Оленье стадо перешло на западный склон; скоро сосновый бор окончательно опустеет. — Приказать, — поправляет мужчина и притягивает к себе; Диана не противится, подставляет рот под грубый, жадный поцелуй и выгибает тело в прикосновение. И хотя стоит окончательно проснуться, мужчина и девушка лишь еще раз проваливаются сон, где-то между томными, медленными касаниями, уже полураздетые, уже каждый занявший привычное место. … — Что тебе снилось? — опускается на висок поцелуй. Диана переворачивается и прячется в мужскую грудь. Тело болит. — Охота, — тихо вздыхает девушка. — Каждый раз? — Каждый раз, — только и отзывается Диана. Доктор издает странный звук и обнимает так сильно, что сбивает дыхание. Ревность бывает разной.

5. Remote

trigger warning: implied sexual harassment with dubious consent (?) Вдали от привычной жизни легко притворяться другими людьми. Доктор живет одними лишь прикосновениями даже тогда, когда Иль Дотторе. Когда же он просто Зандик… Диана проводит отпуск только в крошечной постели и встает на дрожащие ноги только для того, чтобы разлить между бокалами вино. Алкоголь обжигает рот, но девушка осушает кубок до последней капли. Опирается на стол. Тихо вздыхает и обводит маленькое помещение глазами. Медное зеркало отражает ссутуленный силуэт. Диана выглядит, как жертва лесной твари; исцарапанная, с синяками, покрывающими тело. Девушка облизывает указательный палец и вытирает след засохшей крови между бедрами. Знакомый стальный вкус щекочет язык. Мужчина беспокойно дремлет, уткнувшись между подушками. Он вымотался. Наконец-то. Диана накидывает на себя охотничий костюм, не застегивая, и выходит на воздух. Даже если Зандик что-то и бросает в затылок, она делает вид, что не слышит. Степь встречает полевыми травами. Между пальцами мягко скользят колоски. Доктор догоняет уже у самой лесной опушки. — Соскучилась? — опускается ладонь на плечо, заставляя замереть. — Устала, — вздыхает девушка. — От чего? — От тебя, — оборачивается Диана и сообщает абсолютно бесцеремонно и до тошнотворности честно. Она говорит одно, но руки обвивают мужское тело и она прячет лицо в исписанной шрамами груди. Он и мучитель, и он — единственный друг; больше никого уже все равно не осталось. Доктор понимает, о чем речь; отрывает от земли и заносит в крошечный дом. Виновато чешет затылок, пока ставит чайник; опускается на колени и массажирует ноги. Целует в укушенное плечо и расчесывает спутанные кудри. Почти просит про прощение, разве что не словесно; он не умеет извиняться звуками, только жестами. Диана даже немного расслабляется и закрывает глаза. — Хочешь просто сыграть в шашки? — щекочет шепот лицо. Лицо трогает улыбка. — Да, пожалуйста. — Я почитаю тебе после, — обещает мужчина, пока расставляет фигурки. — И… — М? Красные взгляд на миг тухнет. Доктор открывает и закрывает рот, но так и не выдыхает короткое «прости». Голод и похоть похожи.

6. Ridge

Заснеженную пустошь окружает непроходимый горный хребет. Абсолютная изоляция — залог безопасности. Так твари, населяющие вековой лес, не проберутся в настоящий мир; все, кроме одной. Диана боится, что когда карета пересечет первый пик, она растворится; исчезнет, потому что принадлежит только глуши, только желтой, сухой ели и лесной песни витико. Но пейзаж сменяется, и ничего не происходит; только Доктор просыпается. Диана замечает красный взгляд только спустя мгновение, когда особняк, голубая точка между деревьями, исчезает за туманными облаками. Мужчина недовольно морщит брови. Он выглядит несчастно. — Еще долго. Спи, — шепчет охотница и выдавливает из себя оскал улыбки. Каждое слово обращается в пар; горный, морозный воздух легко проникает в вельветовый салон, заваленный подушками и пледами. Диана передергивает плечами; холод проникает в кости и через норковый полушубок, который она уже потеряла счет, сколько раз поправляла. Мех все равно не греет, как и шелк. Доктор слабо улыбается в ответ и послушно закрывает глаза. Дотторе очень легко укачивает; он гладит собственный живот и медленно дышит через нос. Поездки мужчина обычно проводит, беспокойно дремля; специально наедается снотворными таблетками. Диана же предпочитает смотреть в окно. Горный кряж мироточит водопадами и горячими источниками; некоторые, рассказывал мужчина, наполняет не вода, а кислота. Она догадывается, про какие речь— каждое третье озеро оранжевое или зеленое, не голубое. Жаль, что не красное; хотя тогда Диана бы обязательно нырнула под обманчиво спокойную гладь. Скоро сосновый лес сменяется одними лишь камнями, и девушка теряет интерес. Она тоже ненадолго закрывает глаза; волки охотятся на оленье стадо. Диана же мнет подол шелковой юбки. Девушка пересаживается на противоположное сидение и прижимается к Дотторе. Он зевает и прячет лицо в плечо девушки. — Ты околела, — щекочет ухо шепот. Рука ныряет под полушубок; гладит одними пальцами ледяное запястье. Жест привычный, успокаивающий. В груди застывает шумный выдох. Мужчина тянет на себя и Диана не противится; заваливается на Дотторе, будто послушная тряпичная кукла. Она так нервничает, что скоро прогрызет перчатки, а после плоть, до крови и кости. — Это всего лишь бал, — вздыхает Доктор, потому что замечает волнение, которое сотрясает руки обычно твердые, как сталь. Или потому что Диана перелазит Дотторе на колени и утыкается в пространство между острыми ключицами; он знает, что охотница ищет близости и нежности только тогда, когда волнуется. — Как из сказки, — нелепо отзывается девушка и опять мнет между пальцами тонкий шлейф. — Я чужая. — Не нервничай, — вздыхает мужчина и отдергивает подел шелковой юбки, которую Диана теребит между пальцами. Ладонь соскальзывает с ткани на кружевные чулки. — Что на тебе надето? — Не знаю, — девушка распахивает платье, демонстрируя прозрачный черный материал, обнимающий тело. Концепт сексуальности такой же далекий, как и сытости, святости, любви и радости. — Маришка сказала, тебе понравится. Доктор снимает вороний лик и отбрасывает на сиденье; красные глаза впиваются в контраст, который создают бледная, почти прозрачная кожа и кружево. — Служанка? — Да, — пожимает плечами Диана, запахивая подол. — Сказала, что за это ты повысишь жалование. Я не поняла почему. — Какая… приятная самодеятельность. Но тебе холодно, — Доктор снимает кожаные перчатки и растирает ладонями лодыжки, голени, колени. — Порвется. — Конечно, но после, — усмехается мужчина. Она не понимает о чем речь и просто кивает; радуется, что хоть ощущает зыбкое тепло; оно расползается под мужскими руками. Повисает молчание. Доктор внимательно всматривается в равнодушное лицо; Диана же опять отводит взгляд в окно, даже когда он тянет за воротник и опускает поцелуй на лоб. — Я предполагал, что тебе наплевать на бал, — говорит мужчина; хватает за подбородок и заставляет взглянуть себе в глаза. — Я боюсь… опозорить тебя, — и хотя это звучит мило, в действительности Диана боится, какое наказание последует, если оплошать. Доктор лишь смеется. Охотница осознает, что он мучается; сильно, отчаянно и, как обычно, немо. Наверное, не только тошнота, но и мигрень туманят рассудок; Доктор поднимает ноги на сидение и прижимает к себе. Наверное, хотел бы принять горизонтальное положение, но карета нарядная, а не комфортная; может, поэтому так сильно трясется, покоряя горный хребет. — Дыши через нос, — напоминает девушка, когда мужчина прячет лицо в колени. Всемогущий второй предвестник, сила которого равняется божественной, жалко пытающийся не облевать вельветовый салон… Диана ощущает темное удовлетворение.

7. Camp

Осенняя благотворительная ярмарка — обязательное событие даже для Капитано и Дотторе; так приказывает Царица, которую собственный народ не видел уже четвертый век. Большой лагерь наполняется палатками, караванами и лошадьми; голосами, песнями и смешками; сплетнями, интригами и слухами. … У пекарни Одиннадцатый предвестник раздает хлеб. Бесплатно и прямо в руки; очередь выстраивается до церкви и оборачивает базар. Молодой княжич обаятельно улыбается, когда здоровается с розовощекими, хихикаюшими девушками, и вежливо кланяется, когда с замотанными в цветастые платки бабушками; жмет морщинистые ладони, треплет младенческие щечки, шутит с детьми и подростками. Окруженный людьми, Чайлд совершенно не выглядит, как смертельное оружие Фатуи. Диана заглядывает в яркий шатер, чтобы погреться; она и Аякс встречаются взглядами, и голубые глаза наполняет уже другая искра. Уста растягивает смущенная улыбка; юноша приманивает к себе жестами. — Тоже проголодалась? — спрашивает Чайлд, когда девушка ныряет под прилавок. Диана только лишь открывает рот, как на язык моментально опускается кусок сладкой слойки. Вторая рука юноши опускается на стан; заползает и под короткий бушлат, и под шерсть сорочки, пока не касается оголенной кожи. — Замерзла, — морщит охотница нос. — Не ври, — лучезарно усмехается парень и притягивает к себе, пока они не стоят, упершись бок о бок, будто единое целое. Чужое тепло приятно обволакивает тело. — Что тебе столичный холод? Так и говори, что соскучилась. — Соскучилась, — соглашается охотница. От улыбки уже болят щеки. Какое-то время Диана и Аякс просто раздают хлеб. Очередь не уменьшается, конечно; заканчиваются лишь противни. Скоро шатер закрывается на перерыв. Когда палатка пустеет, Чайлд подсаживает на прилавок. Диана смеется, но не противится. На охотничий костюм липнут сладкие крошки. Юноша проталкивает себя в пространство между ногами девушки. — Я тоже, — вздыхает князич; теплое дыхание опаляет висок. — Ты тоже что? — отзывается охотница. Она обвивает мужские плечи и складывает ладони в замок так, чтобы играть пальцами с короткими вьющимися волосами. Рыжими, как пламя. — Соскучился, — выдыхает юный князь и поддается в прикосновение. Он наклоняется, и лоб упирается в лоб; и мысли, одинаково несчастные, становятся общими. В невысказанной, запрещенной привязанности так много ласки, что она превращается в горечь. — Мы давно не виделись. — Ты обещал приехать, — обиженно шепчет Диана. Медленно смыкается объятие; грозится переломать кости. — Я знаю, — вздыхает Аякс. — Может, через месяц. Где-то далеко раздается знакомый крик; отголосок собственного имени заставляет вздрогнуть и спрыгнуть на пол. — Ах, хозяин зовет, — беззлобно усмехается юноша и ерошит затылок. — Заткнись, — закатывает Диана гречневые глаза, но выбегает на мороз. … Дотторе обнаруживается у палатки, где организовали тир. Он один, без Панталоне; странно, Диана предполагала, то дни ярмарки Доктор и Банкир проведут, напиваясь дорогими винами. Зандик высокий; легко отыскивается даже сквозь площадь. Девушка медленно, будто хищник, подкрадывается к знакомой тени. Мужчина или не замечает, или делает вид. — Ты звал? — Диана настигает Дотторе в один миг и быстро целует в уголок челюсти, который выглядывает из-под маски; мгновенно переплетает ладони и прячет в карман дубленки. — У тебя прекрасное настроение, — лишь замечает мужчина и тянет под навес. Тир полнится людьми, но толпа расступается; боится. Доктор бросает на прилавок злотый и кивает, чтобы Диана взяла в руки игрушечный дробовик. Он рассказывал про это, как люди стреляют в пустые банки, разрисованные звериными мордами, вместо того, чтобы отправится в лес. Охотница аккуратно становится на деревянный блок, который используется вместо подставки. Он шатается, и мужчина упирает в брусок ботинок. — И я догадываюсь, кого мне благодарить, — добавляет Дотторе; опускает подбородок на свободное плечо девушки, пока она прицеливается, пробует ружье. — Это лишь научное наблюдение. В ревности отсутствует всякий смысл. Диана не спрашивает почему; догадывается, что Доктор воспринимает ребяческую влюбленность, которую она и Аякс деля, так же, как воспринимает лес; игнорирует, пока девушка стонет правильное имя. Все равно в ночи охотница ищет тепло только Дотторе; не успокоится, не уснет, пока мужское тело не накроет, слово одеяло, каждый миллиметр кожи. Доктор неизменно боится, что раздавит; Диана неизменно огрызается, что не ватная и не хрустальная. Дотторе в ответ шепчет, что все равно любимая; она не понимает, что это означает, но послушно подставляет рот под трепетный поцелуй, от которого между ногами волнами разливается жар. До того, как нажать на курок, девушка еще раз оборачивается. Зандик улыбается в тени маски. — Чайлд опять пообещал, что приедет, — произносит Диана, сбивая первую мишень. Отдача слабая, практически неощутимая, а пули легкие, крошечные и пустые. Даже если постараться, никого не ранить. Разве что выбить глаз. — Значит я скоро зачитаю тебе очередное письмо, где он извиняется, что задерживается, — Дотторе отступает на шаг; тело резко обнимает холод. — Или что заболел, — усмехается девушка. Следующий выстрел Диана делает с закрытыми глазами; мишень, крохотный медведь, вырезанный из еловой ветви, все равно падает на пол палатки. Толпа взрывается аплодисментами. В затылок ударяют крики про приз, но Диана не понимает столичный акцент. Она поворачивается к Дотторе, недоуменно поднимая брови; мужчина разводит руками. — Ты что-то выиграла,— тихо переводит Доктор. Запрещенный язык заставляет понизить голос. — Игрушку, кажется. Неловкий подросток, ответственный за тир, куда-то исчезает и скоро выносит из другой палатки гигантский ком шерсти. Плюшевый медведь, которого Диана смущенно принимает; обнимает и прижимает к себе. Доктор берет под локоть. — За что? — За хороший выстрел, — поясняет мужчина. — Тебе не привыкать. Охотница улыбается.

8. Scarecrow

Жители деревни люди суеверные; они сторонятся землянки, в которой выросла охотница. Не только потому что она людоедка или любовница Дотторе. Диана проклятый ребенок, рожденный в самый темный час долгой ночи. Она до крови прикусила сосок матери еще беззубыми деснами, и пила так, будто молоко. Лишь научившись ходить, она потерялась; ушла в лес и вернулась через три недели, сопровождаемая волками и научившаяся говорить, хотя до того была немая. Говорят, что она вообще не человек, а сбежавший эксперимент, которого отец, тоже проклятый человек, нашел между корнями почерневшей ели. Это все, конечно, выдумка и неправда. Доктор смеется, когда девушка пересказывает сплетни о себе, и осушает очередной стакан деревенской водки. — Так ты лесная ведьма? А я наивно полагал, что присущее тебе охотничье мастерство — упорный труд, а не дар, — смеется мужчина и протягивает закусь; черная икра с ложки чуть не падает на кровать. Диана ест прямо из руки Дотторе. — А еще я оборотень, — хохочет пьяная охотница. — Пугало, которого боятся дети. — Если бы существо вроде тебя пришло ко мне в ночи, я был бы не против, — усмехается мужчина. Рюмки не заканчиваются; они пьют, целуются и пьют еще. Комната кружится, кровать тоже, и только улыбчивое лицо Дотторе не теряет четкости. Девушка желала бы сказать, какой он красивый, но из груди вырывается другое признание: — Я бы не оставила от тебя и косточки. На утро бы нашли пустую постель. Резко распахивается окно и порыв метели задувает камин; в чудовищной и внезапной темени глаза девушки тоже кажутся красными. Волчьими.

9. Road

Дорога в южный особняк длинная; особенно после того, как они неделями выживали в глуши и не знали, придет ли спасение. … Когда звук метели неожиданно наполняет жизнь, Диана неуверенно садится на печи; Дотторе приподнимается тоже, сонно моргая. Они спят один на другой, но близость вынужденная и лишь для того, чтобы сохранить тепло. Выживание длится уже три недели, хотя девушка не считает. Про течение времени сообщает Доктор; он ведет записи, Диана же измеряет дни вылазками в лес; каждый рассвет она обходит самодельные, кривые ловушки — они неизменно пустуют, — и каждый закат она подбирает кости, которое обглодали и не закопали волки. Уже не охотница, а падальщица — отцовское ружье унесла лавина. Когда девушка солит пустой суп собственными слезами, Доктор гладит между лопатками и обещает новый дробовик. Плачет Диане не из-за этого, конечно. То есть, не только. Охотница вслушивается в странный шорох. — Волки? — шепчет Доктор. Девушка переворачивается на бок и закрывает глаза; вычленяет из песни вьюги четкий, повторяющийся ритм и чужими глазами видит, как под копытами скрипит снег. Диана подавляет желание бросится на лошадь, потому что понимает — это спасение, про которое рассказывал Дотторе. Он уверял, что рано или поздно слуги спохватятся, что в южный особняк так никто и не приехал; что кто-то обязательно спустится на север, чтоб проверить, что случилось. Из оскаленной пасти сочится слюна, но марево рассеивается. Охотница спрыгивает с печи. Мужчина недоуменно повторяет вопрос. — Кони. Карета, — отзывается Диана. — Наконец-то, — довольно усмехается Доктор и тоже опускается на пол; ищет между разбросанными вещами вороний лик, про который забыл, как только сошла лавина; который не надел после того, как сорвала Диана. Девушка обувается. Шнурки плохо слушаются под замерзшими пальцами. Она не просит, но Дотторе наклоняется и перехватывает бичевки. Одно движение, и получаются бантики. Мужчина накидывает на плечи бушлат и застегивает тоже; Диана не противится так же, как не противилась, когда он раздевал. Все, что они делали, они делали для того, чтобы выжить, даже если многие вещи были необязательными. Особенно, наверное, держаться за руки. Охотница поправляет воротник мужской сорочки, когда Доктор выравнивается, и подает перчатки. Он говорит спасибо, но лишь одними губами, и окончательно превращается в Дотторе, которого Диана величает, как «господин»; надевает лик вороньей маски и расправляет черный плащ. Так привычно и так безопасно; девушка надеется, что время, проведенное в глуши, сотрется из памяти. В двери стучатся, и в мир, который до того наполняли лишь волчий вой и мужской голос, врывается шум и гам. Охранники, слуги, стражники… Маленькая хижина вот-вот взорвется, переполненная людьми. Голова девушки тоже; сознание раскаленными тисками сжимает боль, и охотница забивается в угол. Доктор поясняет, что сошла лавина. Прислуга ужасается; просит прощение за то, как поздно приехали. Но у Дотторе благостное настроение и он лишь отмахивается; хорошо, что приехали вообще. Охотница считает по-другому. Диана упускает момент, когда на плечи кто-то накидывает плед; когда ладони заставляют сжать у железный фляги, а в рот запихнуть мясной пирожок. Женщина представляется, как Маришка, и убирает с щеки прилипшие крошки. Она спрашивает, где Лили, и вопрос звучит так, будто ответ — лишь пустая формальность. — Умерла, — шепчет Диана. — Я убила. Господин приказал. — И ты вместо? — уточняет женщина, но хмурит брови. — «Господин»? Маришка забирает плед так же внезапно, как и дает. Холод впивается в плечи и Диана сдерживается, чтобы не шагнуть к Дотторе; она привыкла, что он источает тепло. — Нет, нет, я… охотница, — кое-как проговаривает девушка и устремляет взгляд в окно, в которое стучатся сосновые ветви. — Так ты прислуга? Кивок. Женщина закатывает глаза и отходит; вырывает из ладони и прямоугольник фляги, и пирожок. Диана не понимает почему и чувствует, как ребяческая обида сжимает горло. Дотторе и слуги покидают дом, а охотница не двигается. Через щель открытой двери, Диана наблюдает, как прислуга садится большой, неуклюжий экипаж, предназначенный для того, чтобы расчищать заснеженный путь, и как Доктор ждет, пока другая, нарядная карета, подкатится под порог. Мужчина, увы, внимательный; он исключительно недолго рассматривает сани прислуги и лес, который окружает дом, до того, как обернутся. Красные глаза встречаются с карими. — Ди? — зовет Дотторе. Будто зверь, которого приманили, Диана медленно ступает на снег. Он белый, где чистый, и желтый, где прошли лошади. Жаль, что не красный. Девушка оборачивается на лес. Он молчит, не гогочет и не издевается; услужливо опускает некоторые ветви, чтобы она взглянула на белоснежное плато, где когда-то возвышалась деревня. Глаза опять туманит пелена. Три недели рассудок занимали только мысли про выживание. Но спасение приходит, и разум темнеет. Семья, ради которой девушка жила и существовала, ради которой уничтожала себя и ради которой устроилась в поместье, умерла. Погибла под снегами. Доктор говорит, что смерть была мгновенной — что ни мать, ни братишки, ни близняшки даже не поняли, что произошло, просто уснули… Это слабое утешение. Девушка догадывается, что мужчина врет; разве что не понимает зачем и почему. Дотторе любитель жестокости и странно, что он не описал подробно, как лавина перемолола кости каждого, кого Диана любила. Детально и красочно, как умеет, способный не умолкать часами. Горе отупляет, горе обездвиживает, горе… Карета встречает вельветовыми подушками. Диана закрывает глаза и отказывается смотреть в окно, пока сосновый лес не сменяет горный перевал. Примерно тогда же Доктор протягивает шерстяные носки и жестами показывает, чтобы она разулась. Девушка подчиняется. Тепло едва ли то, в чем она нуждается, но тепло действительно то, чего не хватает. Она засыпает, может быть первый раз за три недели не сжимая мужскую ладонь, и спит целый день пути. Просыпается только ненадолго и только потому что карета останавливается и слуги приносят то чай, то пироги, которые Дотторе заставляет, чтобы она пила и ела. Дорога в поместье протекает незаметно; Диана немеет, глохнет и слепнет. Она думает лишь про родное поселение. Боль чудовищная, но она затихает, затихает внезапно, когда горизонт вспыхивает березовыми стволами. Юный лес провожает экипаж черными, зияющими глазами и звенит на прощание тонкими, золотыми сережками. Молодая листва, куда не взгляни, радует взгляд; и краски, кроме белоснежной и изумрудной, разукрашивают ветви. Природа горит цветами, природа наполняется голосами отличными от метели и вьюги и от голодной песни витико. Карета поворачивает, и между стройными деревьями показывается бесконечная голубая гладь, наполненная кораблями и лодками. Охотница охает; она и не думала, что увидит океан собственными глазами. Даже не мечтала. Это весна — первая в жизни девушки. — Невероятно, — произносит Диана хрипло, так долго она молчала, и оборачивается на Дотторе. В груди зарождается не желание, а нужда, чтобы мужчина рассказал про каждое растение и поведал про каждое насекомое; охотница уже готовится спросить, почему корабли не тонут. Доктор улыбается, но Диана осознает, что смотрит он не на лес.

10. Jumbo

… Доктор чистит апельсин. Диана наблюдает, как медленно падает на стол оранжевая кожура. Она странная на ощупь и печет ладонь, где болят обгрызенные ногти. — Это несъедобная часть, — усмехается мужчина и делит фрукт на равные половинки. Он показывает, как они разламываются на продолговатые дольки. — Тебе может не понравится. — Понравится, — уверенно произносит Диана и открывает рот. Дотторе бережно кормит с ладони; аккуратно вытирает капли, которые стекают на подбородок. — Как тебе? — Кислое, — пожимает плечами охотница и просит еще. … Кузнец спрашивает, какими камнями инкрустировать ружье. Доктор ни на миг не задумывается, когда отвечает, что топазами, агатами и рубинами. Красный — любимый цвет девушки. … Диана выходит из купальни с покрасневшими щеками и мокрыми волосами, и Доктор физически ощущает, как тупеет. Он откладывает от себя научный справочник и наблюдает, как охотница переодевается. Усеянное синяками отдачи плечо плохо слушается; он кидается на помощь, заводя ладонь девушки в рукав ночной сорочки и целует в яркий румянец. Охотница разливает чай между двумя чашками, хотя Дотторе не просил, и садится на кресло, которое он освободил. Она вытягивает ноги к пламени, такие же побитые, как руки, искусанные морозными следами вьюги. — Тяжелая охота? — тихо спрашивается мужчина и опускается на пол. Забирает озябшие пятки девушки себе на колени и медленно, осторожно массирует. Диана не отвечает, лишь кивает и закрывает глаза.